Текст книги "Занавес молчания"
![](/books_files/covers/thumbs_240/zanaves-molchaniya-5603.jpg)
Автор книги: Андрей Быстров
Жанр: Боевая фантастика, Фантастика
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 25 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
16
23 мая 2001 года
С утра Ника монтировала передачу, а потом поехала к Владимиру Николаевичу Григорьеву, основателю и бессменному редактору альманаха фантастики и приключений «Зеркальный мир». Она была давно знакома с Григорьевым, почитала его как своего рода учителя, частенько заглядывала на огонек, и сегодняшняя телефонная просьба о встрече Владимира Николаевича не удивила.
Григорьев принял Нику в уютном домашнем халате, и весь он был домашним и уютным. Ему нездоровилось, он пил чай с лимоном, которым не замедлил угостить и Нику. Она с удовольствием согласилась, уселась в продавленное кресло. Ей нравилось бывать у Григорьева, сидеть в этом кресле и вести долгие беседы с хозяином старомодной квартиры. Нравились ей книжные полки до потолка, допотопная пишущая машинка «Ортех» (компьютер тоже имелся, но консервативный Григорьев привыкал к нему со скрипом), удобная мебель, жертвующая стильностью ради добротного комфорта, библиотечные запахи, ламбрекены на окнах. В дом Григорьева безумный внешний мир не был допущен… Но сегодня Ника не добровольная изгнанница, а шпионка этого мира.
Она пила чай, болтала о пустяках. Григорьев снисходительно внимал, а она искала мостик к тому, ради чего пришла.
Не придумав шпионского хода, она просто спросила:
– Владимир Николаевич, а вы помните Радецкого? Писателя, который у вас публиковался?
Редактор отчего-то помрачнел и кивнул.
– Как не помнить. Рассказ «Рыцари подземелья».
– Он у вас есть? Можно мне взглянуть?
– Есть, есть. – Губарев забрался на невысокую стремянку и принялся раскапывать на верхней полке томик альманаха. – А почему это ты вспомнила о Радецком?
– Я о нем передачу делала, а недавно он позвонил. По-моему, подбивает клинья. А что? Хороший писатель. Книгу его я читала, а рассказ – нет.
Григорьев окинул Нику со своей высоты странным отсутствующим взглядом и продолжил поиски. Найдя томик в мягкой обложке, он спустился и подал его Нике.
– Там, в конце.
– Я быстренько пролистаю…
Ника заглянула на страничку содержания, открыла альманах на рассказе Радецкого и принялась читать. Ей было достаточно полутора абзацев, чтобы убедиться – рассказ «Рыцари подземелья» не имеет ничего общего ни с романом «Кто-то в долине», ни со скучным и претенциозным бредом из компьютера Максима. Она захлопнула книжку:
– Ладно. Владимир Николаевич, вы мне скажите – хороший рассказ?
– Отличный. Только вот…
– Что?
– Не знаю, стоит ли тебе и говорить… Доказательств нет…
– Каких доказательств? Нет уж, Владимир Николаевич, сказали «А», извольте сказать и «Б».
С тяжелым вздохом Григорьев долил в стакан кипяток из электрочайника.
– Месяца через три после публикации пришла ко мне одна женщина… Она утверждала, что «Рыцарей подземелья» написал вовсе не Радецкий, а его школьный друг, ее сын. Парень погиб в армии… Она сказала, что рассказ был написан на компьютере, файл не сохранился и подтвердить свои слова она ничем не может. Она понятия не имеет, как попал к Радецкому текст рассказа.
Ника моргнула несколько раз подряд:
– Ага. И что вы предприняли?
– А что я мог предпринять? На нет и суда нет. Но вот когда вышла книга «Кто-то в долине», я сравнил оба текста.
– И ваш вывод?
– Они написаны не одним и тем же человеком.
– А значит…
– Значит, либо Радецкий не писал рассказа «Рыцари подземелья», либо он не писал романа «Кто-то в долине».
– Есть еще третья возможность, – заметила Ника. – Он не писал ни того, ни другого.
– Если так, хотел бы я знать, как это у него получается…
– Я тоже.
Редактор сощурился, проницательно посмотрел на Нику.
– Ты затеяла расследование плагиаторской деятельности Радецкого… и потому пришла ко мне?
– Нет.
– Ой ли?
– Да нет, нет. – Ника махнула рукой. – Какое там расследование. Я правду вам сказала, он клинья подбивал. И мне случайно попались на глаза файлы с его новыми работами…
– И что в них?
– Эпигонская графомания с вкраплениями плагиата. Это, наверное, и есть его собственное творчество.
– М-да… Если он и это у кого-нибудь не уворовал.
– Это?! Ну, знаете…
– Всякое бывает, – засмеялся Григорьев. – И как же ты теперь поступишь?
– Никак. Заниматься какими-то расследованиями и поисками доказательств нет ни времени, ни желания, да и наплевать мне на него. Впрочем…
– Что?
В запасе у Ники оставались три непроясненных имени из списка – когда, как не сейчас, воспользоваться моментом и проверить одно из них, любое?
– Он часто упоминал некого Растригина, и вот я подумала – не связан ли тот…
– Растригина? Знал я одного Сергея Растригина, коллекционера живописи. Он умер в прошлом году. Был еще Леонид Растригин, философ, эмигрант…
– Того, кажется, зовут Николай, – обронила Ника. – Николай… Васильевич, да.
– Николай Васильевич… Подождите, подожди… Где я мог… А, вспомнил! Рассказывал мне о таком Свиридов, наш генеральный. Растригин – искусствовед, ему лет тридцать… Возраст тут имеет значение, потому что парень звезд с неба не хватал, и вот поди ж ты – проводит сенсационные научные изыскания, находит рукописи Мусоргского, считавшиеся утраченными навсегда, делает блестящую карьеру. Думаешь, он и есть друг Радецкого? И как-то помогает ему в… литературных фокусах?
– Не знаю. Может быть, мы с вами ошибаемся.
– В чем?
– Вдруг Радецкий – гений и умеет писать свои вещи так, что одна совершенно не похожа на другую? Ваша посетительница могла видеть в компьютере сына именно рассказ Радецкого. А графомания, которую видела я, – фрагменты будущего произведения, как бы прямая речь. Допустим, он сочиняет роман от имени плохого писателя и вдобавок плагиатора… Я однажды снимала передачу, мы там с героиней коснулись такой темы: хорошая актриса играет роль плохой актрисы, пытающейся выдать себя за хорошую актрису… Почему бы Радецкому не прибегнуть к такому литературному приему? Правда, там два романа, но почему бы…
– Ника, ты сама в это не веришь.
– Дело не в том, во что я верю, Владимир Николаевич. Как говорил Нильс Бор, подкова приносит счастье независимо от того, веришь ты в это или нет…
– Или не приносит.
– Да, к сожалению. И тоже независимо от веры или неверия.
17
От Григорьева Ника еще могла бы вернуться на работу, доделать кое-что по будущей передаче, но она предпочла поехать домой. Работа, передача, телевизнойная суета – все это как-то вдруг и сразу отодвинулось на задний план, утратило значение и смысл. Не позвонить ли знакомому врачу, выпросить оправдательный документ о фальшивой болезни? Нет, зачем… Ника работает в частной телекомпании, формальные оправдания ей не нужны, достаточно позвонить Щербакову и попросить краткосрочный отпуск. Он, вероятно, удивится – так не бывает, чтобы заряженные на успех сотрудники отлынивали от работы, обычно наоборот, фонтанируют, и ни отбоя, ни покоя, поубавить бы им активности… Но если просто сослаться на переутомление, пару недель даст. А для чего? Чем, собственно, Ника намерена заняться в эту пару недель?
Капли унылого дождя покатились по оконному стеклу. Дождь напомнил о зонте, забытом тем вечером у Кедрова (вон он, зонт, на полке в прихожей), отсюда потянулась цепочка ассоциаций и воспоминаний… Их недолгий роман… Утром она звонила в больницу. Состояние Бориса – без изменений.
Вполголоса бормотал телевизор. Ника жевала бутерброд, прихлебывала чай. Когда она в очередной раз вяло подносила стакан ко рту, рука ее дрогнула, и чай выплеснулся на колени.
Телевизор известил о новом убийстве. Был обнаружен труп Татьяны Владимировны Долинской, сорока лет, практикующего (нет, практиковавшего, мысленно поправила себя Ника) экстрасенса.
Долинскую нашли в ее квартире. Судя по множеству ножевых ранений и по тому, что квартира, по всей видимости, не была ограблена, преступление совершил кто-то из ее неуравновешенных клиентов – известно, какая публика по большей части обращается к экстрасенсам, гадалкам и магам. Прорабатывалась также версия трагедии на личной почве. В дополнение сообщалось, что Долинская практиковала уже больше десяти лет, но в последнее время ее ясновидение проявилось особенно ярко – она якобы находила угнанные машины, украденные драгоценности, пропавших или похищенных людей, почему ее известность и росла как на дрожжах. Таким образом, не исключалась и чья-то месть.
Вот так, сказала себе Ника. Двое. Двое из семерых. Это ПРОСКРИПЦИОННЫЙ список. Список людей, приговоренных к смерти.
Она встала, заметалась по комнате, потом снова села. Холодный ужас железным обручем сдавил горло. Что делать? Пойти в прокуратуру или куда там полагается идти, и все рассказать? Нет, лучше предупредить как-то анонимно, что ли… А то приходит девушка с какой-то мистической историей, и почему они обязаны ей верить? Вдруг примутся выяснять, откуда у нее НА САМОМ ДЕЛЕ такой список? Слежку установят? Да нет, все это, в сущности, несерьезно. Сомнительно, чтобы неповоротливая казенная машина сработала вдруг быстро и, главное, – эффективно.
Писатель, женщина-экстрасенс, депутат, физик, искусствовед, владелец телекомпании – почему все эти столь разные люди оказались в списке, за что их убивают? А может, совпадение? Два убийства никак не связаны, причины их совершенно различны? А Кедров? Для совпадения слишком много.
Ника подошла к окну, залитому дождем. Ничего не было видно сквозь стекло… Но кто-то смотрел на нее, чей-то упорный взгляд проникал в комнату. Это ощущение нельзя было отстранить, от него невозможно было отмахнуться. Из немыслимого далека, с невидимых небес кто-то смотрел прямо на нее, изучающе, неотступно, и она не могла заслониться или уклониться. Она вдруг поняла – и мысль эта стала зеркальным отражением ее страха, – почему минуту назад подумала о своей истории как о мистической. Что бы это ни значило, какие бы силы ни скрывались за списком – всегда будет еще вот этот взгляд из неведомых измерений, которым нет названия на Земле.
18
Лифт не работал. Илларионов зачем-то нажал кнопку дважды, точно надеялся, что лифт опомнится и вернется к своим обязанностям, но чуда не случилось, и профессор пешком поплелся на восьмой этаж. По дороге он перетасовал письма, только что вынутые из почтового ящика, – четыре конверта. Вот это – из Лондона, долгожданное, от коллеги Хоббса (должно быть, на черепахе его везли в Санкт-Петербург); это из журнала, наверное, насчет статьи. Третье письмо пришло от Козина из Дубны, четвертое оказалось рекламкой, какие рассылают фирмы почтовой торговли, жульнически соблазняя несбыточными призами.
Хотя профессору, доктору физико-математических наук Андрею Владимировичу Илларионову было всего сорок пять лет, был он не в лучшей спортивной форме и изрядно запыхался, преодолевая лестницу. Сказывался малоподвижный образ жизни. И дома, и в институте профессор большей частью сидел за компьютером, а в промежутках – за рулем своей «волги». Он курил, похвалы бегу от инфаркта считал шарлатанством – и вот результат, одышка после рядового марш-броска на восьмой этаж.
В прихожей Илларионов привычно пригладил непослушные волосы перед зеркалом, скорчил гримасу своему отражению. Впрочем, он себе нравился. Высокий лоб, серые большие глаза, прямой нос, подбородок с ямочкой, – хоть в кино снимайся. В молодости его в кино и сманивали, но он предпочел теоретическую физику и ни разу не пожалел о выборе. Да что там в молодости, и сейчас он не страдал от недостатка женского внимания – возможно, потому и не был женат.
Профессор переоделся в типично холостяцкую домашнюю куртку – мягкую, теплую, красно-синюю, – расположился в кресле и распечатал письмо из Лондона. То, о чем писал коллега Хоббс – продолжение их давнего научного спора, – осталось бы абсолютно непонятным для девяносто девяти процентов жителей Земли. Один процент, как оптимистично надеялся профессор Илларионов, составляли люди, к физике неравнодушные, но и из них сущность проблемы ухватили бы лишь избранные.
Остро отточенным карандашом профессор отметил два уравнения, поставил возле второго вопросительный знак. Он уже полностью погрузился в мир формул, и другие письма были забыты.
Надо тщательно обдумать выводы Хоббса, не отвергать их с порога… А думается лучше всего под музыку.
На полке над музыкальным центром аккуратно выстроились компакт-диски, числом около двадцати. Профессор достал крайний справа – это была его «музыка для размышлений», сборник произведений итальянских композиторов от Вивальди и Паганини до Лулли и Пьетро Масканьи. И так как размышлял профессор каждый день, то и пластинку эту слушал почти ежедневно, презрев прочие. Он любил эту музыку, она никогда не надоедала ему; помимо того, он гордился раритетностью своего диска. Сборник был привезен из Рима и представлял собой экземпляр коллекционной серии, выпущенной ограниченным тиражом. Друг Илларионова, большой меломан доктор Бахметьев долго и тщетно выпрашивал этот диск на запись. Наконец нашли компромиссное решение: Бахметьев вручил Илларионову чистую кассету, и тот неделю назад записал для друга «Итальянских композиторов». Записал, а вот отдать кассету еще не успел.
Андрей Владимирович раскрыл пластмассовую коробку, вынул диск, полюбовался радужной игрой света на его поверхности… И неожиданно застыл, уставившись на пластинку так, словно она вдруг превратилась в свернувшуюся кольцом кобру.
Дело в том, что третьего дня случилось досадное происшествие, огорчившее Андрея Владимировича. Извлекая диск из коробки, он не удержал его в пальцах и уронил. На самом краю появилась крошечная царапина. Она была практически незаметной и тем более никак не повлияла на качество записи, но профессора раздражал сам факт – пострадала его любимая пластинка, которой он так дорожил, и пострадала по его вине. Не важно, что царапину без лупы толком и не разглядишь, – она есть, и профессор это знает.
Знал, поправил себя Илларионов, глядя на диск в полнейшем изумлении. Знал… Потому что царапины не было.
Но ведь это невозможно. Ладно, если бы прибавилась вторая, третья царапина, такое объяснимо – в рассеянности поцарапал, мало ли что бывает. Однажды Илларионов потерял принесенную из института нужную книгу и проискал ее полдня, а обнаружил в холодильнике. Вероятно, он держал ее в руках, когда полез за сыром для бутербродов и минеральной водой, и отложил на секунду, дабы не мешала… Но царапины на компакт-дисках, даже крошечные, поверхностные, сами собой не затягиваются. Илларионов достаточно хорошо разбирался в физике, чтобы не сомневаться: свойства данного вида материи такого не позволяют.
– Как же это прикажете понимать, – пробормотал Илларионов, садясь на стул около музыкального центра. – Как?!
Вариантов, в общем, было только два. Либо профессор страдает аберрацией памяти и помнит то, чего не было (что маловероятно), либо это другой диск.
А как другой диск мог попасть в квартиру? Что же получается: кто-то вошел, взял пластинку и поставил на ее место точно такую же? Абсурд. Зачем? Поступок сумасшедшего, но если так, то это весьма своеобразный сумасшедший: во исполнение своего замысла не поленился разыскать где-то редкий диск, каких на весь Санкт-Петербург хорошо если дюжина, а то и меньше.
Привыкший мыслить рациональными категориями профессор не стал долго размышлять о сумасшедшем. Нет никакого смысла в замене диска дубликатом, копией. Но, может быть, на новом диске записано некое послание, адресованное Илларионову? Зачем прибегать к столь сложной почте, неясно, однако надо не рассуждать, а послушать.
Профессор вставил диск, нажал кнопку. Прекрасно знакомый ему поток жизнеутверждающих смелых аккордов хлынул из колонок стереосистемы. Это именно «Итальянские композиторы» – такой же диск, как был у него, не только внешне, но и по содержанию. Профессор включил режим ознакомления, в котором звучали пятисекундные фрагменты каждой записи. Все правильно.
Нет, все неправильно! Слепая ярость охватила профессора. Что за идиотские выходки! Он порывистым движением выключил музыкальный центр, стукнул кулаком по столу. Должно быть какое-то объяснение этому очевидному бреду!
Андрей Владимирович открыл бар. Пятьдесят грамм коньяку – это поможет успокоиться… Нет, еще пятьдесят.
Несколько умиротворенный, профессор уселся в кресло. Не с диска нужно начинать, а с того, как он мог появиться здесь. Когда Илларионов отпирал дверь, ключ повернулся как всегда легко и свободно. В квартире не тронут, не сдвинут ни один предмет. Кто бы ни принес пластинку, он действовал ювелирно, и расчет, очевидно, строился на том, что профессор не заметит подмены. Помимо того, в небольшой коллекции Андрея Владимировича редких дисков больше не было – остальных полно в любом музыкальном магазине, где продается классика. Но подменили именно этот, который труднее всего достать. Не потому ли, что профессор часто слушает его? Тогда эти люди должны быть осведомлены о привычках Илларионова. Само по себе это не так сложно: расспросить друзей, коллег, наконец, установить в квартире специальную аппаратуру. Но опять возникает проклятый вопрос: зачем?
Часто слушаемый диск мог быть подменен как раз с той целью, чтобы Андрей Владимирович в ближайшее время включил его. Но как они узнают что включил? Все-таки шпионская аппаратура в квартире? По всей видимости, да, и, следовательно, им уже известно, что он запускал пластинку в ознакомительном режиме.
Подскажет ли им это, что подмена обнаружена? Едва ли. Если они давно следят, то знают, что этим режимом профессор любит пользоваться. Нередко так он решал в задумчивости, какую бы запись прослушать целиком, какая сейчас лучше приладится к эмоциональному состоянию. Ему не нравилось делать выбор умозрительно, по памяти.
Итак, если Илларионов прав, они ждут, чтобы прозвучали «Итальянские композиторы» или, скажем, какое-то определенное произведение из сборника (впрочем, начиная с одного произведения, профессор, как правило, слушал затем и остальные). И что же случится потом? Выяснить это можно лишь одним способом: запустить диск.
Профессор колебался. Будь тут дело в самой музыке, ни к чему совершать подмену. Что-то не так с этим диском… Если бы речь шла о диске компьютерном, тогда понятно, цель, к примеру, – внедрение вирусоподобной программы. Но здесь…
Как убедить таинственных наблюдателей, в существовании которых сомневаться не приходилось, что он слушал пластинку, и при том не слушать ее? Включить, уйти в другую комнату, закрыть дверь поплотнее? Нет. Неизвестно, зачем им нужно, чтобы звучал этот диск, и лучше бы он вовсе не звучал. Но они должны услышать музыку, и выход есть. Кассета, записанная для Бахметьева еще с собственного диска Андрея Владимировича.
Правда, в квартире может оказаться аппаратура не только для подслушивания, но и для подглядывания, какие-то миниатюрные телекамеры. В таком случае они увидят, что Илларионов поставил не диск, а кассету. Но если загородить собой музыкальный центр, стоящий у стены, этот риск сводится к наименьшему, да и не так уж профессор Илларионов опасался наличия телекамер. Замысел построен на звуке, а не на изображении. Принцип бритвы Оккама гласит: «Не следует множить сущности сверх необходимости».
Наклонившись над музыкальным центром, профессор экономными движениями достал кассету из ящичка, вложил ее в отделение кассетоприемника и прикоснулся к выпуклой кнопке воспроизведения. Потом снова сел в кресло и, сохраняя невозмутимый вид, принялся за чтение писем.
Кассета отзвучала… Ничего не произошло. Ничего необычного не случилось и позже в этот день.
Только на следующее утро.
19
24 мая 2001 года
Ника приехала на автобусе. «Эскорт» мог здесь пострадать – дорога к даче Щербакова местами ремонтировалась, а местами находилась в таком отвратительном состоянии, что на чужой машине лучше не добираться. От автобусной остановки Ника полчаса шла через лес, тропинками напрямик срезая дорожные петли.
О встрече она договорилась по телефону. На работе Щербакова не оказалось, Ника позвонила на дачу. Она не сказала боссу, зачем ей нужно его видеть, просто «по неотложному делу», и он ответил – приезжай. А что она могла сказать? Иван Антонович, ваше имя в проскрипционном списке? Она не знала, как выстроить беседу и зачем вообще едет к новоиспеченному владельцу телекомпании СПКТ. Что-то надо было сделать, и она выбрала самое очевидное.
Ника недолюбливала Щербакова, сначала заочно. До телекарьеры он выпускал скандальную газетку «Вся эта суета», и его хамоватым репортерам ничего не стоило вытащить на свет интимные подробности жизни известных и уважаемых людей. А каким языком писались эти статейки! Приблатненный жаргон. Если подробностей не хватало, они высасывались из пальца. Суд? И отлично! Суд – это реклама, реклама – это тираж.
Потом, когда Щербаков перебрался на СПКТ (и познакомился с Никой, тогда ему было двадцать девять лет), он запустил проект «Судьба человека». Вопросы, которыми он терзал в прямом эфире несчастных собеседников, строго выдерживались в манере «Всей этой суеты» – удивительно, как вообще кто-то соглашался участвовать в его передачах. Эстрадные «звез-дкжи», как называла их Ника, – шут с ними, им все божья роса. Но были и серьезные актеры, художники, писатели. Они-то что искали в щербаковском инквизиторском карцере?
Хвала Всевышнему, проект «Судьба человека» вскоре почил в бозе, а Щербаков активно двинулся наверх. О его последнем предприятии, захвате контроля над СПКТ, судачили много и зло, намекали, что чуть ли не он лично подставил прежнего владельца. Зависть, так считала Ника; она никогда не прислушивалась к закулисному шипению.
С ее точки зрения, у Щербакова были и привлекательные черты. Сам журналист, он понимал журналистов, их нужды, специфику психологии. Не досаждал мелочной опекой, пренебрегал формальностями, мог порой бескорыстно помочь в трудную минуту. Мотивы – вопрос другой. Но не все ли равно утопающему, почему его вытащили из реки: желая героически покрасоваться или по доброте душевной?
Так или иначе, Ника приехала к Щербакову, потому что больше ей не к кому было ехать.
Она нажала кнопку переговорного устройства у ворот:
– Иван Антонович, это я.
– А, Ника! – задребезжало в металлической сетке. – Проходи, поднимайся на второй этаж. Захлопни калитку за собой.
Клацнул автоматический замок, калитка приоткрылась. По мощеной дорожке Ника дошла до трехэтажного особняка с многочисленными террасами и балкончиками, с расчаленной наверху антенной-тарелкой. По наружной винтовой лестнице из некрашеного дерева она поднялась к двери второго этажа, постучала.
– Открыто, – донеслось из комнаты.
Ника с усилием надавила пружинную дверную ручку и очутилась в кабинете владельца СПКТ. Щербаков сидел у большого панорамного окна во вращающемся кресле модели «президент» перед экраном включенного компьютера.
– Привет, – буднично поздоровался босс. – Я, видишь, работаю, так что пить не буду – а ты, если хочешь, возьми в баре пивка холодненького.
– Спасибо, – сказала Ника.
Она достала бутылку «Будвайзера», открыла, налила в бокал. Глядя на янтарные пузырьки, она вдруг ощутила болезненную неловкость. Какое глупое положение! Сейчас он спросит об ее неотложном деле, и что отвечать?
Но Щербаков не спросил. Он устремил тревожный взгляд в окно мимо экрана.
– Что это, – пробормотал он, – как будто ворота… Но ведь у меня…
Он не договорил. Ворота распахнулись, и к дому с ревом устремился огромный джип. В открытых окнах справа и слева, наполовину высунувшись, повисли вооруженные короткими автоматами братки.
Щербаков издал отчаянный полувизг-полувопль, бросаясь на пол. Он опоздал на какую-то долю мгновения. Пули расколошматили оконное стекло, взорвали монитор. Две ужасные алые розы с черными бутонами расцвели на лбу Щербакова, ближе к правому виску. Он упал на пол… Уже мертвым.
Упала и Ника. Нет, она не была ранена, более того, ее не могли увидеть снизу, так как она стояла в глубине комнаты, – но, когда стреляют, надо падать.
Хлопнули дверцы джипа, прозвучала спокойная команда:
– Все в дом. Мочить с контрольным выстрелом все, что шевелится.
– А если кошка? – остроумно пошутил кто-то.
– Хоть аквариумная рыбка, – отрезал командный голос. – Кино «Тернер и Хуч» видел? Ничего живого не оставлять!
Ника лежала не двигаясь, в оцепенении. Почему-то ей было не страшно, а только очень, очень жалко себя. Сейчас померкнет навсегда этот яркий мир. Не будет больше ни пива «Будвайзер», ни сигарет «Мальборо», ни компьютерного бильярда, в который так весело игралось с Борисом…
Мысль о Борисе придала ей сил. Что толку здесь валяться, все равно ведь убьют… Надо хотя бы попробовать спастись!
Она поползла к балконной двери, когда шаги загрохотали на лестнице. Дверь, к счастью, оказалась незапертой, Ника выскользнула на балкон. И что дальше? Убийцы уже в комнате. Внизу стоит джип, в нем, возможно, и никого… Но нечего и думать о том, чтобы захватить машину. Если даже ключи в замке, Нику изрешетят пулями, прежде чем она успеет развернуться.
Нужно прыгать вон туда, в кусты. И со всех ног бежать к воротам! Да, легко сказать. Высоко – а на переломанных ногах не очень-то побегаешь.
В комнате хлопнул выстрел – ненужный, сделанный лишь во исполнение приказа контрольный выстрел в голову Щербакова. Прыгай, разозлилась на себя Ника. Прыгай, дура! Какого дьявола ты тратила время на занятия парашютным спортом? Вот самый важный прыжок в твоей жизни!
Перемахнув через низенькое ограждение балкона, Ника свалилась в затрещавший куст. Она произвела столько шума, что киллеры заметались как ошпаренные. Ника вскочила на ноги и помчалась к воротам.
Затарахтели автоматные очереди. Пули срезали ветки над головой Ники, с визгом рикошетили от стальных створок ворот. Как на тренировке по карате, Ника прыгнула вперед с кульбитом. Она за воротами… Но это даст ей несколько секунд жизни, не более. Спрятаться негде, а за спиной уже рычит мотор джипа.
По крайней мере, я попробовала, печально усмехнулась она.
Словно ниоткуда, из вихря пылевого облака перед ней возникла другая машина – красная иномарка. Распахнулась лакированная дверца.
– Садитесь скорей! – крикнул водитель.
Ника, понятно, не стала расспрашивать его о том, кто он такой и как здесь оказался. Рекордным прыжком она влетела в машину. Незнакомец катапультировал свой красный болид, мигом разогнавшись километров до ста пятидесяти. На разбитой дороге это был высший и очень опасный пилотаж… И все же сидеть в красной машине далеко не так опасно, как бежать под пулями убийц.
Незнакомец сбавил скорость, поглядывая в зер-кальце.
– Меня беспокоит, что нет погони, – озабоченно сказал он. – Не перехватят ли они нас по короткой дороге? Есть здесь такая?
– Не знаю. – Голос Ники вибрировал на грани ультразвука. – Кто вы?
– Прекрасный момент для знакомства. Может, позже? Впрочем, извольте. Андрей Эдуардович Комлев, кандидат исторических наук… О черт, кажется, приехали.
Вывернувший с лесной дороги джип наглухо перегородил путь. Развернуться было негде. Комлев заглушил мотор и положил руки на руль. Он выглядел безучастным, лишь слегка побледнел.
Трое вышли из джипа, двое из них с автоматами. Один вежливо постучал в окно красной машины. Комлев опустил стекло.
– Проверка на дорогах, – ухмыльнулся киллер. – У вас такая красивая машина. Жаль ее пачкать… Выходите-ка оба!
Комлев пожал плечами и повиновался. Ника сидела как приклеенная.
– Кандидат исторических наук, – прошептала она. – Мы пропали…
То, что произошло секундой позже, она толком увидеть не смогла – слишком молниеносно разворачивалось действие, как в десятикратно ускоренном эпизоде голливудского боевика. Комлев сорвался с места, точно подброшенный мощной пружиной… Нет, не так. Он будто телепортировался вне времени и пространства – вот он стоит в метре от киллера, а вот в то же мгновение его ботинок врезается в челюсть противника. Мелькнул в воздухе автомат, подхваченный Комлевым, описал крутую дугу и завершил ее ударом в висок второго убийцы. Третий повернулся, кинулся наутек, но далеко не убежал. Комлев обрушился на его спину… Все. Схватка окончена.
Это вам не американский рестлинг, присвистнула Ника. Кидману до Комлева далековато.
Небрежно отряхнув куртку, Комлев сел в джип, отогнал его с дороги. Затем вернулся в свою машину, запустил мотор. Правое переднее колесо едва не задело одного из бесчувственных киллеров.
Теперь Комлев не злоупотреблял скоростью, вел машину ровно, километрах на восьмидесяти. До самого города никто не произнес ни слова.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?