Текст книги "Мысль Гира"

– О чем ты говоришь? – отпустив сталь решетки все еще раздраженно спросил Гир. – Делаешь тут вид, словно ничего не произошло! Брось это представление!

– Кхм, а чего было-то? – жуя хлеб и насупив брови, с еще большим интересом спросил Бурга своим менее сиплым после вина голосом.

«Ишка его побери! – подумал Гир, глядя на безобидное, грязное лицо, причмокивающее при каждом глотке вина, – правдаа ведь сумасшедший. Кажется, словно забыл о произошедшем. Разве может так быть?»

– Ты это, – начал Гир в неком смущении, – на меня лезть драться полез, а затем…

– Так, так! Чего затем-то? – еще больше наклоняясь в сторону молодого заключенного, поинтересовался пьяница с вовлеченным выражением.

– А затем, Ишка тебя побери! – воскликнул Гир, – а затем лбом о стену влетел, да с таким звуком, словно проломил голову… Слушай, можешь клетку открыть, раз не помнишь ничего, а то как-то неловко это все…

– Ох… Да кого ты слушаешь!? – пролепетал старый тюремщик, который уже залез на один из матрасов и лежал теперь на животе, одной рукой поглаживая больную поясницу. – Он из тебя дурака лепит, а ты и рад стараться! Объясняет ему еще чего-то…

Не успел Гир перевести взгляда с плешивого тюремщика на обидчика за столом, как каркающий смех второго, словно искра, воспламенил недавно пылающий костер гнева, залив красным жаром стыда и унижения лицо Гира. Бурга давился от смеха едой, и крошки хлеба вперемешку с мясом и вином летели из его рта во все стороны. Так уж он заходился от разыгранного представления, что едва сидел на табуретке, скрипящей от его потоптываний и похлопываний.

– Смейся-смейся, старый дурак, – прошипел Гир, скрежеща зубами. – Я тут ненадолго, так что поглядим, как ты гоготать будешь, когда я из острога выйду!

– Кхм… Ох, жуть как весело! – прокашлялся Бурга, наконец-то закончив с безудержным смехом и едой. – И что же, ежели выйдешь? Неужели старого человека колотить станешь?

– А ты разве иного заслуживаешь!? – разразился Гир, вновь потрясая клетку от злости. – Ты ключ мне дай, и посмотришь, стану ли я пьяного дурака бить!

Злость юнца смешила Бургу, который наелся, напился и теперь был совсем не против зрелища, которое с такой охотой Гир ему предоставлял, пылая оскорбленной гордостью молодых лет.

– Слушай-ка, а ты не сынок ли Грега, – вдруг наморщив лоб и перестав смеяться, спросил Бурга, вглядываясь в лицо, в которое пару минут назад плюнул. – Шрам вон экий на пол-рожи… Кхм, а это не тебя ли пару лет назад умертвие подрало? А! Ну точно! Кхм, внучок старого Аларда, как-никак! Знаменитость, что тут сказать! Кого только ни встретишь иной раз! Кхм, как погляжу, такой же гордый дурак, только мельче, а так похож… Или спьяну кажется…

– А если и сын Грега, и внук Аларда, то что? – с вызовом бросил Гир, глядя на наглого пьяницу.

Бурга на мгновение задумался, затем развернулся к столу, растормошил неуклюжими движениями ящики и их содержимое, найдя в итоге трубку и мешочек табака. На проклятья старого тюремщика и яркие пожелания того, чтобы раскуренная трубка стала последней в жизни пьяницы, Бурга не обратил никакого внимания, лишь сильнее запыхал, выпуская облачка дыма. Затем вновь вспомнив о беседе, он как будто пробудился ото сна и резко повернулся лицом к клетке, слегка покачиваясь от выпитого вина.

– Кхм, а к тому я это говорю, – вполне серьезным, без намека на шутки голосом проскрипел он, – что незавидная у тебя судьба, Внучок. Тебя же так кличут, верно? Ха, вижу по твоему лицу, что так. Кхм, я тебя вспомнил, теперь-то уж точно. Дед твой кровавой славой окружен, отец твой – гнетом ответственности придавлен, а ты что же? Кем ты кончишь?

– Тем, – уже более спокойно процедил Гир, приблизившись лицом к клетке, – кто тебе ребра пересчитает!

Бурга хотел было вновь засмеяться на нелепые угрозы, как пьяный взгляд его заметил легкие подергивания пальцев Гира. Приподняв брови, он пару секунд смотрел на них, а затем перевел взгляд на пол, где по деревянной поверхности, исхоженной и истоптанной до твердости камня, ползла сама по себя связка ключей, словно ее кто-то тянул за невидимую веревочку.

– Кхм, во дает! – расхохотался вновь Бурга, с кряхтением вскакивая с табурета и в два шага наступая сапогом на связку ключей, – а я и не заметил поначалу! Надо бы с тобой повнимательней, кхм, быть!

Подобрав ключи и запихав их в карман засаленных штанов, он подошел поближе к клетке, лыбясь из-под бороды, что хоть и сложно было понять, но глаза выдавали его эмоции куда яснее губ. Гир же стоял обезоруженным, так как план его вновь провалился, уже второй раз за день! Сначала Гавин отдавил ему живот сапогом при погоне, а теперь пьяница, упитый и ужранный, каким-то образом заметил ключ на полу в полумраке.

– Кхм, хорошо Мыслью владеешь, пацан, – дыхнул пьяница словами, окутанными вонью настаивающегося годами в его желудке перегара. – Видать, не в покорного отца пошел. Он бы и плевок стерпел, и Мыслью бы пользоваться не смел…

– Говори да не заговаривайся! – осек Гир пьяницу, так близко стоящего и в тот же момент такого недосягаемого. – Еще слово про отца, и уж поверь, побоями я не обойдусь, как выйду из клетки.

Слова его прозвучали более чем убедительно, и старый пьяница проверять их не стал, лишь стоял, чуть покачивался и выпускал облачка дыма. Так простояли они друг напротив друга под аккомпанемент стонов от тюремщика. Гир бурил взглядом ненавистного пьянчугу, а тот, пошатываясь, изучал паренька, подбоченившись одной рукой.

– Кхм, а вот ты знал, как дед твой помер? – прервал молчание Бурга, вновь зашаркав к столику за бурдюком вина.

– Убит был умертвиями, – сухо отрезал Гир, – и на этом все! Общаться с тобой не стану, ибо говорить с дураком у меня желания нет.

Бурга засмеялся, его сильно позабавило то, как он задел юнца, вывел его из себя и властвует сейчас над его настроением. Жадно глотая остатки вина, он наблюдал, как Гир сел на старый соломенный матрас и занял положение как до того момента, как его выдернули из полусна.

– Кхм, слышал я о том, что Аларда Кровавого и его последователей умертвия пожрали. Ежели подумать, то как иначе-то? – привалившись спиной к стене, заговорил Бурга, краем глаза наблюдая за Гиром. – Ежели эти дураки решили из леса выбраться, силой, мол, обладают достаточной и выйдут, пробив себе путь, то как же им по-иному умереть, ежели не от зубов тварей ночных? Кхм, но вот что мою хмельную голову иной раз задевает, так это то, что этак через несколько дней лесорубы нашли интересного такое тело в чаще. Как мне помнится, тогда расширяли они тропу, а то эти проклятые деревья растут, точно сорняк на грядке… Кхм, так вот, свалили они пару деревьев, как кто-то закричал, мол, глядите-ка, чего нашел. Понятное дело, что в чащу идти не рискнули, а так, со стороны дороги наблюдали. У нас ведь таких, как ты, дураков не много, кто в лес, как оголтелый бежит… Ну да ладно, о чем это я, значится? Кхм, так вот, слышал я как-то в «Дохлом Кровососе», как болтали эти мужики, что, мол, своими глазами видели ободранное тело, больше на скелет похожее, в лесу. Ясное дело, зверь подрал, птица поклевала, но все это после того, как кровососы все до капли высосали. Но тело-то и ясно, что одного из последователей Аларда могло быть, ибо он недавно из деревни выдвинулся. Единственное, что было тело на здоровенный сук надето. Точно туша свиньи на вертел, так уж лесорубы болтали, а я знай пью да слушаю. Кхм, точно через рот сук прошел, да вдоль всего позвоночника и между ног-то и вышел. Кхм, а тот конец, что снизу вышел, воткнут в землю под углом. Вот и получается, что мясо на вертеле, только погнившее и живностью поеденное.

Прервав на какое-то время свой рассказ, Бурга с аппетитом схватил со стола ломоть хлеба и сверху положил кусок мяса, отправляя все это в густые заросли бороды. С чавканьем прожевав и запив вином, он поглядывал на Гира, но тот сидел в своей прежней позе, словно бы задремав, и не обращал на рассказ пьяницы никакого внимания.

– Я сам-то не видел той картины, так что пересказываю лишь со слов мужичья, – продолжил Бурга, почесывая заросли на подбородке, – говорят, что, мол, был на том суку не кто иной, как сам Алард Кровавый! Спросишь, как это поняли? А так рядом с объедками того тела виднелся деревянный посох из святодрева. Тебе, поди, рассказывали, что дед твой любил с посохом ходить. Грозное оружие было, так как он оба конца, кхм, утяжелил железными набалдашниками. Можно было таким враз голову размозжить. Единственный был, кто безнаказанно выстрогал себе сук из священного дерева. Кхм, любого другого бы давно из деревни за такую дерзость выперли, но не Аларда… С тем бы проблем было выше крыши, даже у самого Врона.

Вновь воцарилась на какое—то мгновение тишина, даже тюремщик старался скулить так, чтобы не перебивать речей Бурги и подслушать как можно больше, хоть о рассказанной истории слышал практически каждый и была она ближе к фантазиям, нежели к правде. Кроме пары лесорубов более никто не видел скелета, насаженного на сук, а потому сельчане остановились на том, что компанию Аларда и его самого пожрал лес и создания, в нем обитающие.

Громкая отрыжка, вырвавшаяся из хмельных недр живота Бурги, разогнала молчание. Довольный собой, пьяница почесал живот и убедившись, что бурдюк с вином полностью иссяк, небрежно отбросил его в сторону, а затем склонился в сторону клетки.

– А я чего еще думаю, кхм? – задумчивым и в тоже время явно насмешливым тоном спросил Бурга, обращая свои слова в сторону Гира. – Как это Алард мог на суку оказаться? Кхм, Грозный Алард, с которым считались буквально все! Старый, но сильный телом и Мыслью – и на суку! Кто же мог подобное совершить, м? Неужели его же последователи? Кхм, неужто те, кто понял, что старик из ума выжил и повел других на смерть, совершили расправу? А, как думаешь, Внучок?

Бурга хрипло засмеялся, ясно понимая, что притворяющийся спящим Гир лишь делает вид, а на деле бурлит и злится от бессилия перед жалким пьяницей, издевавшимся над ним, словно злобный ребенок над собачонкой. Лицо же его было спокойно, голова лежала на ладонях рук, упертых локтями в колени так, что все тело без напряжения отдыхало без необходимости прижиматься к влажной стене или ложиться на плесневелую солому.

– Кхм, ладно, – поднимаясь со стула и вдоволь насладившись своей властью и речами, проговорил Бурга, – я уж думал, что придется спать в этой дыре, а оно вон как вышло! Кхм, благодарствую, Внучок! Ну а я пойду.

Поднявшись со стула, он покачнулся, подтянул спадающие штаны и поплелся в сторону двери, но сделав пару шагов, обернулся вновь к клетке.

– Ключи я выброшу в поле, – проскрипел он в ухмылке, – ежели пожелаете найти, то ищите около острога на длину броска.

– Повесь ключи за дверью, Бурга! – взмолился тюремщик. – Не создавай ты мне, старику, проблем, Ишкой молю! Будь человеком, а не зверем!

– Брошу, так и знай! – притопнув ногой с дурацкой усмешкой на лице воскликнул пьяница и вышел в ночь, смеясь и напевая под нос какую-то одному ему известную мелодию.

Воцарилась тишина, разгоняемая лишь редкими проклятьями старика, никак не находящего места на неудобном мешке. Час назад он дремал на своем привычном табурете, прислонившись спиной к выемке в стене, которую за годы продавил так, что влезал в нее, как литой. К утру же у него было готово вино, хлеб да мясо, а теперь лишь сырой мешок, больная спина и позор на всю деревню, да от кого? От старого пропойцы, хуже которого только вшивая собака.

Гир же прекрасно слышал все, что сказал Бурга. Он остыл, злость отступила, и он принял для себя единственно верное решение – притвориться спящим. Спорить с сумасшедшим он не хотел, а под его дудку плясать тем более. Вскоре, убаюканный все более редкими ругательствами старика, он погрузился в сон.

Глава 6. День Ишки

Утро

Сухой святодрев возвышался в центре деревни. Солнечные лучи ярко освещали серо-белое дерево без единого листа. Точнее, несколько деревьев, переплетенных воедино. Это было особенное дерево, так как минимум десяток священных деревьев завивались, точно коса. Рядом расположилась сама площадь, выложенная где-то камнем, а где-то выглядывала утоптанная земля. Грандиозное по своей сложности переплетение священных деревьев формировало полость в сердцевине, где расположился храм Ишки. Точнее, само переплетение священных деревьев и было храмом.

Храм вместе с площадью находился на небольшом возвышении и сотни пней-домов вокруг расползались в стороны, формируя дорожки, улицы и переулки, по которым в этот солнечный день сновали дети, ползли телеги, и среди которых раздавался радостный смех. Буквально каждая улица наполнилась потоком людей, в общей массе своей стягивающейся к площади, уставленной разнообразными лавками, разместившимися на крытых телегах. Гомон и смех разливались по всему Пятачку от храма Ишки в каждую из артерий деревни, наполняя их и заставляя веселиться.

– Так и плюнул!? – воскликнула Лия, остановившись и схватив Гира за обе руки, – Бурга? Этот пьяница? Быть не может!

– Ох, еще как может! – недовольно буркнул Гир, вспоминая прошедшую ночь, – Давай-ка отойдем с дороги, а то телегой сшибут!

Оба они встали в переулке, сойдя с дороги, где было непривычно людно для Пятачка этим утром.

– Давай, рассказывай уже! – нетерпеливо дергала Лия Гира за руку. – Чем все закончилось?

Гир без большого энтузиазма, но понимая, что подруга не оставит его в покое, изложил события прошлой ночи. Рассказал о пьяном Бурге, его выходках, лишь умолчал о речах пьяницы, посчитав лучшим не вдаваться в подробности. Поведал и то, как под утро пришедший стражник и лесорубы выпустили Гира и тюремщика из клетки, и то, как старик, пыхтя и краснея, рассказал им историю своего заключения, все время жалуясь на подлость пьяницы, ссылаясь на то, что если бы не та самая подлость, то он бы никогда не попал в такое постыдное положение.

Подобная новость немало позабавила лесорубов, и сплетни о Бурге поползли по всей деревне, что Гир осознавал, ловя на себе более частые, чем обычно, взгляды и усмешки. Как и любая сплетня, эта была поначалу безобидной, но вскоре вылилась в то, что пьяница и дебошир Бурга, задержанный прошлым вечером за попытку хмельной драки с лесорубами, поколотил в остроге Гира и обдурил тюремщика, после чего запер обоих в клетке и издевался над ними битый час. По сути своей все так и было, если не брать в расчет, что пьяница никого не избивал да не издевался, но болтовня обрастала новыми подробностями, переходя из уст в уста, подобно гнилому пню, обрастающему поганками после дождя.

Долго держать в себе гнев Гир не мог, но улыбки и подшучивания прохожих здорово ему напоминали о старом пьянице, который вдруг стал не дебоширом и занозой под кожей для всех и каждого, а удальцом, который даже смерть вокруг пальца обведет.

– Да брось ты! – поддержала Лия, смотря блестящими зелеными глазами на Гира. – Они так подшучивают по той лишь причине, что болтать у нас не о чем. Сам подумай, у нас любая новость еще потом кучу дней по домам по сто раз обсуждается!

– Меня это сильно не волнует, – отмахнулся Гир, – а в особенности болтовня. Ты лучше скажи, тебе не пора ли подготавливаться к празднику?

– Пора, да еще как! – всплеснула руками Лия, словно ее окатили холодной водой. – Отец уже наверняка готовится к празднованию! Так что я побежала! Ой, чуть было не забыла сказать! Я с утра занесла тебе кое что поесть, в подвал спускать не стала, а оставила на столе. Ну ты сам разберешься. Ну и наш вчерашний друг тебя ждет под столом, не забудь его на крышу привязать. И да! Жду тебя на праздновании вечером! Все, нужно спешить!

Лия быстро оглянулась вокруг и убедившись, что никто не смотрит, быстро поцеловала Гира, вытянувшись на цыпочки и звонко засмеявшись, побежала в сторону храма, придерживая руками подол юбки. Проводив девушку взглядом, Гир зачесал пальцами отросшие практически до плеч черные волосы и пошел против толпы вниз по улице к своему дому.

Полдень

На столе лежал сверток еды. Под столом сидел брюхосвет и грыз корочку хлеба, самозабвенно жужжа. К его задней лапке была привязана веревка, а та в свою очередь крепилась узлом к ножке стола. Прошагав к столу, Гир развернул сверток, в котором оказались сыр, ягоды, хлеб, мука, вяленое мясо и приличный кусок грибохода. Грибоход был самым любимым из блюд Гира, и это лишь сильнее ударило по его гордости при взгляде на еду, оставленную Лией. Отломив кусок сыра и оторвав хлеба, он с жадностью засунул все это в рот, быстро пережевал и громко проглотил. С последнего приема пищи прошли уже практически сутки, но лишь сейчас, прожевав и проглотив сыр с хлебом, Гир ощутил ранее дремавшее чувство голода. Закинув в рот пригоршню клюквы и скривившись от горько-кислого послевкусия, Гир свернул кулек и отворил дверцу, ведущую в подвал, куда и снес еду.

Внутри переплелись чувства клокочущей досады от подачек Лии и благодарность за насыщение. С этими чувствами Гир закрыл погреб, достал из-под кровати плетеную соломенную шляпу и вышел из дома. Время близилось к полудню, и солнце сейчас припекало как нельзя лучше, показываясь над темным лесом-гигантом, окружающим деревню со всех сторон. Натянув на голову дырявую и ветхую шляпу, поля которой кое-как, но защищали глаза от солнечных лучей, Гир забрался по выдолбленным в стене рядом с дверью углублениям на крышу, уже умело вставляя деревянную ступню в пазы. Сверху его ждала плоская деревянная площадка, обмазанная по всей поверхности красноватой глиной вперемешку с соломой и запеченная на солнце. Превратившись в твердую корку, смесь отлично защищала пень не только от влаги, но и от прорастания вездесущих побегов, норовящих пустить корни вглубь пня.

Гир лег точно по центру крыши. Отвязав деревянную ступню, положил ее в сторону от себя и глубоко вздохнул, медленно выпуская воздух. Прикрыв глаза, он прислушивался к своему дыханию, стараясь исключить отовсюду доносящийся гул ожившей к празднику дня Ишки деревни.

Если бы кто-то смог взлететь и увидеть картину сверху, то он наверняка бы спутал деревню с огромным полем мухоморов, ибо красная глина вперемешку с соломой явно напоминала красную шапку с вкраплениями белых пятен. На одной из шапок этих мухоморов лежал бы Гир, ровно дышащий со шляпой, надвинутой на глаза, и широко раскинувший руки и ноги. Если бы кто-то очень зоркий присмотрелся, то смог бы заметить легкие колебания воздуха и мерцания рядом с его отсутствующей ногой, но это вполне можно было бы списать на превратную игру солнечных лучей, таких ярких в полдень.

Солнце успело постоять в зените и начало идти на убыль, а распластавшийся на крыше молодой парень так и лежал, равномерно дыша и не двигаясь с места, точно яркие лучи растопили глину, и тело его буквально прикипело к красной поверхности.

Вечер

Лия внимательно смотрела на воткнутые в кули с землей белые ростки. Выглядели они подобно щепкам и никак не походили на живое дерево, скорее напоминали бело-серый камень. Было таких ростков всего четыре. Обычное количество святодревов за год.

– Ишка в этот год не обошел нас своей любовью, – прозвучал откуда-то снизу спокойный голос, но при этом прозвучавший будто внутри головы, – отнесите ростки святодрева к выходу.

Лия, улыбнувшись, развернулась на голос, видя поднимающегося по винтовой лестнице высокого мужчину. Волосы на его голове были черными, точно уголь, а на худощавом лице с торчащими скулами выделялись подвернутые чуть вверх усы и короткая борода. Был он одет в черную свободную рубаху и такие же свободные штаны, поддерживаемые на поясе широким и плотным поясом. Шел мужчина, возвышаясь над тремя девушками в белых одеяниях, семенящих чуть за ним. Лии всегда нравился контраст черных, как смоль, волос и белоснежных изнутри стен храма Ишки. Переплетенные стволы белоснежных деревьев извивались к солнцу, плотно сплетаясь в вышине, образуя подобие купола. Плотные стволы не пропускали внутрь солнечного света, но в храме всегда было светло и тепло, точно в полдень поздней весной.

Последовав повелению поднявшегося по каменной лестнице мужчины, девушки, облаченные в белоснежные платья, волосы которых скрывала не менее белоснежная накидка, взяли каждая по кулю и понесли их к выходу. Кули были небольшими, и даже хрупкие молодые девушки несли их с легкостью, перешептываясь и смеясь между собой.

– Постой, – властно и в то же время мягко приказал мужчина, остановив Лию, взявшуюся было за мешок, – позже отнесешь. Хочу с тобой поговорить.

– Как будет угодно, глава, – поклонившись, ответила Лия, опустив взгляд в пол, устланный мягким и пушистым мхом темно-зеленого цвета.

– Присядем, – предложил мужчина.

Лия последовала за севшим мужчиной, скрестившим босые ноги под собой. Сидел он с ровной спиной, взирая на Лию серыми глазами.

– Ты неплохо потрудилась, – заговорил через пару мгновений высокий мужчина голосом, в котором ощущалась сила, – этот год Ишка одарил нас четырьмя крепкими святодревами. Целый год мы трудились, воздавали хвалу Ишке, оберегали и растили, вдыхали жизнь в дерево, и вот, теперь наступил день показать наши труды! Выказать люду наше усилие, дать надежду, усмирить буйствующие умы и взбудоражить потухающие! Возгордись же и ты своим деянием, Лия!

– Благодарю, глава! – пролепетала девушка. – Для меня важно одно лишь то, что я стараюсь на благо наших деревень. Каждое выращенное дерево защитит от леса старого и молодого, и для меня это высшая награда!

– Верно, – согласился мужчина, – каждый из нас должен трудиться на благо всех остальных. Взгляни на муравейник и ты увидишь, что каждое насекомое в нем – это часть общего блага. Каждый выполняет заложенное в него природой и Ишкой дело. Представь, что один из муравьев откажется искать пропитание для колонии, что тогда станет? Как думаешь?

– Еду найдет другой муравей, глава? – неуверенно спросила Лия, не поднимая взгляда.

– Так и есть, – согласился черноволосый, голос которого лился ровно и нерасторопно, – но может статься так, что именно этот муравей должен был бы найти росток пшеницы, а остальные обошли бы его стороной. Но теперь ростка нет в муравейнике. Тот провиант обеспечил бы едой колонию на неделю вперед, но муравей, который должен был искать его, посчитал, что он может не заниматься предначертанным ему делом и поставил под угрозу всю колонию. Из-за одного маленького муравья может погибнуть вся колония, и поэтому среди этих трудолюбивых насекомых нет тех, кто отказывается от своей природы, считая себя достойным что-то не делать по своей прихоти. Тебе ясно?

– Глава, – залепетала Лия, явно желающая что-то сказать, но покорно дослушавшая неторопливую речь мужчины до последнего слова, – он вовсе не такой… Он просто хочет чего-то большего…

– Вижу, ты поняла о ком идет речь, – со сталью в голосе проговорил глава, – это хорошо. Это дает мне надежду на то, что твой ум не одурманен и ты видишь вещи такими, какие они есть, без пелены фантазий, но вот осознавать – это мало. Необходимо действовать! Ты должна действовать во благо жителей, выполнять свой долг перед деревнями, свое предназначение в качестве слуги Ишки.

Лия не перечила и не перебивала властный голос, да и сложно было бы представить, что кто-то вступает в спор или не соглашается с черноволосым мужчиной, так сильна и нерушима была его энергия, пронизывающая все вокруг.

– Но его нога, он же не может нормально ходить… Да и иной раз он отправляется на повозке вместе с Ули…

– С ногой его полный порядок, – отрезал глава, не дослушав лепетания Лии, – а твои подачки – нарушение наших устоев! Каждый в деревнях занят делом, которое оплачивается едой, строительными материалами, одеждой. Муравей, который не работает, забирает ресурс у трудящихся на благо колонии. Такой муравей вредит, он подобен гнильце на стволе дерева, если ее не устранить, то рано или поздно она разрастется и погубит сильное дерево. Подними взгляд.

Лия послушно выполнила приказ, смотря на сухое, покрытое не глубокими морщинами лицо мужчины, который находился далеко не в расцвете своих лет. Острые брови нависали над серыми глазами, полными энергии и сдержанности в один и тот же миг, подобно стальному клинку, занесенному для смертельного удара.

– Дочь, – более ласково проговорил глава, протянув руку и погладив покрытую белоснежной накидкой голову, – я прекрасно понимаю, что головой своей ты все осознаешь, а вот девичье сердце еще слишком горячо для того, чтобы переварить слова главы и принять очевидные вещи. Как твой отец я не могу требовать от тебя того, что противоречит твоему нутру. Я прошу лишь, чтобы ты внимательно взглянула на того, кому посвящаешь так много времени.

Лия закивала головой, глядя на лицо, выражающее такую редкую и оттого более ценную доброту. Это была не мягкая доброта матери, далеко не такая. Это чувство более походило на солнечный свет, попадающий на лицо заключенного, долгое время сидящего в полной темноте. Было, впрочем, оно столь же скоротечным. Через пару мгновений Лия отчетливо увидела, как сухое лицо снова стало бесстрастным.

– Оставь меня, – приказал отец, – сейчас мне нужно побыть одному, подготовиться к празднованию.

– Как скажете, глава, – вскочив на ноги и поклонившись, отчеканила девушка.

Подхватив кулек с ростком святодрева, она поспешила к трем девушкам, едва слышно о чем-то перешептывающихся с улыбками на лицах.

Спор на крыше

– Как тут забраться-то? – возмутился Ули, – вот по этим выемкам, Ишка их побери! Я ж так себе ноги переломаю!

– Ничего, научу, как на одной ковылять, – ответил Гир, по-прежнему лежа на крыше своего дома.

– Фух! Нет уж, благодарствую! – тяжело вздыхая, пробурчал Ули, чья русая голова появилась над краем крыши, – я не такой тощий, как ты, так что, фух… мне потребуется не просто ступня, а маленькая тележка под ногу, чтобы лишний раз ее не поднимать, а катить.

Забравшись на крышу, Ули смахнул капли мелкого пота со лба и уставился на Гира. Тот лежал, по-прежнему широко раскинув руки и ноги в свете утопающего за деревьями солнца. От солнечного света крыша отлично прогрелась, и сейчас от нее исходили искажающие воздух едва заметные волны, в том месте, где горячий воздух от глины встречался с потоками вечерней прохлады.

– Эка жизнь у тебя хороша! – воскликнул Ули, грузно усаживаясь рядом с товарищем. – Лежишь себе на крыше, греешься на солнышке. Поутру вставать не нужно, чтобы телегу везти, по корням да пням трястись тоже не надобно.

– А крыша у тебя есть на дому? – спросил Гир, едва шевеля губами.

– Ясное дело, что есть, – усмехнулся Ули, – что за вопросы?

– Ну так ложись завтра…

– Эээ, нет, брат, – усмехнулся Ули, поправляя плетеный пояс, опоясывающий его серую рубаху и подчеркивающий заметно выставляющийся живот. – Мне нужно не только о себе думать, но и о Марте… Ты это, слышал, поди, что я с Мартой думаю сойтись?

Последние слова он выговорил, чуть сконфузившись, излишне сильно подтянув пояс. Откашлявшись и не дождавшись реакции Гира, он продолжил:

– А ты, приятель, что же, будешь так и лежать тут, на крыше-то? Ты не подумай, что я, мол, тебя гоню или чего, но просто я к тому веду, что Лия-то может и того…

– Чего – того? – переспросил Гир, наконец-то сменивший положение, усевшись к другу лицом.

– Поди, сам понимаешь, – натянуто засмеялся было Ули, но видя, что товарищ вовсе не смеется, сменил смех на полушепот, присаживаясь рядом. – Неужто не понимаешь? Ну, брат! Гавин же неравнодушен к Лие, это тут каждому в Пятачке очевидно! Тот ее уж как только не охаживает, постоянно Врон его отца Гриммара приглашает на ужин, а угадай-ка, кто с отцом-то постоянно приходит?

– Тут и гадать нечего, – отмахнулся Гир, – без тебя, приятель, знаю, что Гавин постоянно в их доме ошивается, а что мне с того?

– Что с того!? – воскликнул Ули, всплеснув руками. – А то, болван ты неотесанный, что глава и не прочь отдать дочь за Гавина – будущего главу лесорубов, да и Гриммар от такого не откажется, уж поверь!

– Что толку, если все это упирается в нежелание Лии общаться с Гавином? Ты его видел? Ходит, надувшись от важности, словно делает чего-то важное, а сам только приказы отца выполняет. Да и где выполняет? Бродит в компании своих дружков по окраине Пятачка и отлавливает стариков да детей, близко подошедших ночью к святодревам…

– Не только стариков да детей, – заметил Ули, – но еще и одноногих дураков.

– Ой, да перестань, – засмеялся Гир, отчего его красноватый шрам на щеке уродливо растянулся, – ты тоже наслушался этих сплетен? Да, отрицать не буду, поймал прошлой ночью меня Гавин, но то по страшной случайности, что он в ночи на меня наступил в траве, а так обвел бы я его и его дружков вокруг пальца, так и знай!

– А Бургу тоже обвел бы? – растянулся в белоснежной улыбке Ули, не желая отступать.

– А, Ишка его побери! – хлопнул Гир в ладоши. – Поначалу я зол на него был! Да и сейчас осталось недовольство этим дураком пьяным, но признаю, что этот лис меня подловил и за нутро подцепил своими бреднями! Сейчас подостыл, но буду рад отплатить той же монетой при возможности.

– Да уж, – со вздохом заявил Ули, – все-то тебя тянет в какие-то непонятные ситуации, да ладно бы ты в них верх одерживал, так все тебе боком выходит! Ты постой, постой, дай-ка донесу мысль до конца! Вот если взять ситуацию с Лией, то все же как надо для тебя складывается. Красивая девица, дочь главы деревни Врона, возится с калекой-дураком, который вместо того, чтобы ей взаимностью ответить и обуздать свой характер скверный, лежит на крыше целыми днями, а иной свободный день использует для того, чтобы с кем-то повздорить. Ну, скажи-ка мне, друг, не так ли то, что я сказал?

– Так ли оно? – подумав какое-то время, ответил Гир, наблюдая за редкими лучами солнца, едва пробивающимися сквозь плотную крону леса-гиганта. – А пусть так!

– Во! Молодец, что понимаешь! – обрадовался Ули, хлопнув товарища по плечу.

– Но у палки два конца, – не обращая внимание на довольные возгласы товарища, продолжал Гир. – По-твоему, мне следовало бы быть похитрее. Взяться за голову, начать ездить на повозке не так, чтобы едва на еду хватало, а каждый день. Лию же мне следует охаживать, больше давления оказывать на то, чтобы породниться с родом Луин, а там и Врон, видя, что я парень не промах, сдаст позиции и более против меня ничего иметь не будет. Гавин увидит, что я Лие нравлюсь, и знаков внимания ей выказывать не станет. А там глядишь, на этой благодатной почве и ступня моя отрастет, и борозда на щеке разгладится. Но это ладно, лес поредеет, а брюхосветы объединятся в большой светящийся шар и выжгут каждое умертвие, затаившееся в непроглядной темени корней…