Текст книги "Ветер с Итиля"
![](/books_files/covers/thumbs_240/veter-s-itilya-235680.jpg)
Автор книги: Андрей Калганов
Жанр: Исторические приключения, Приключения
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 23 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 4,
в которой описываются события, произошедшие за полгода до появления Степана
Лютичей день ото дня становилось все больше. По Неясыти шли ладьи с воями, недовольными Истомой; тропами до тайного места пробирались людины, готовые примкнуть к новому вождю, дарующему вечную молодость и вечную жизнь. Не все они оставались в селении, раскинувшемся посреди дремучего леса, многие возвращались обратно, но возвращались другими, неся в себе Истину. В назначенный час они поднимутся, примкнут к воинству Владыки, которое подомнет под себя всех тех, кто не покорится.
Говорили, Отец Горечи получил свою силу от самого Чернобога – повелителя темных сил и их прислужников: упырей, леших, степовых, овинников, банников. Говорили, что Чернобог является Отцу Горечи в виде огромного черного волка с огненно-красным полумесяцем на груди, и в его пасти вместо языка три змеи, а из ноздрей валит дым, как от погребального костра.
Владыка нижнего мира – самый могущественный из богов. Стоит ему пошевелить пальцем, и заполыхают лесные пожары, тучи саранчи пожрут посевы, из топей вылезет лихо, обезлюдит и наполнит горем веси. Кому, как не грозному Владыке, следует приносить требы, кому, как не Чернобогу, следует поклоняться? Иначе смерть войдет в каждый дом. Иначе живые позавидуют мертвым.
Так говорили кощуны-странники, а еще говорили, что тех, кто не чтит Чернобога, ждет быстрая расплата. Им верили – везде свирепствовали упыри. В самых разных местах видели огромных волков, средь бела дня рыщущих близ селений. То и дело находили истерзанные тела со страшными ранами, оставленными клыками, каковых не бывает у обыкновенных волков. Упыри рыскали не только по лесам, они заглядывали и на заливные луга, убивая пастухов, калеча скот. Они подстерегали косарей в пору сенокоса, рвали рыбаков, когда те вытягивали сети с уловом. Казалось, от них нет спасения. По земле полянской пополз страх.
«Это потому, – говорили кощуны, – что славянское племя не чтит Чернобога. Отправляйтесь к Отцу Горечи, он научит, что делать, защитит вас».
* * *
Перед Кукшей стоял старик. Руки его тряслись, голос срывался. Он хотел того же, что и остальные, – жить. Он стенал, клялся в преданности, умоляя, чтобы Отец Горечи вернул ему молодость.
«Глупец, – думал Кукша, – разве можно войти в одну реку дважды? Ты хочешь попробовать? Что ж, мне нужны рабы».
– Подойди, – приказал Кукша.
Дрожа, проситель приблизился, упал на колени и принялся целовать ноги.
– Молю тебя, молю, – шептал старик, – позволь служить тебе.
– Хорошо, ты получишь то, чего хочешь!
Кукша достал из кожаного мешочка, висящего на груди, розовый кругляш и подвялый лист щавеля. Завернул таблетку в лист и раздавил.
– Проглоти.
Старик безропотно подчинился.
– Теперь подойди к идолу и, не отрываясь, смотри ему в глаза.
Они были на капище. Двенадцать костров разгоняли ночь. У каждого из них замер послушник, укутанный в накидку из волчьих шкур. Кукша сделал знак, и один из послушников снял накидку, подошел к старику и с поклоном протянул:
– Надень.
Когда тот надел накидку, Кукша вновь подал знак. К старику подошел другой послушник, протянул выкованную из железа пасть с острыми клыками. С обратной стороны пасти имелись рукояти, сжав которые можно было сомкнуть ужасные челюсти.
– Возьми.
Черный идол с огромной волчьей головой был едва различим в ночи. Лишь его рубиновые глаза кровожадно вспыхивали, когда на них падал отсвет пламени.
Подождав, пока пройдет достаточно времени, Кукша встал за спиной идола.
– Ты слышишь меня? – прорычал он.
– Да, – ответил старик.
– Ты знаешь, кто говорит с тобой устами Отца Горечи?
– Да, владыка.
– Что ты видишь?
– Темно, – тихо проговорил старик, – кругом пляшут белые тени. Они тянутся ко мне, хотят растерзать меня. Где ты, владыка?
– Не бойся, это мои слуги, теперь ты один из них. Каждую полную луну ты будешь съедать волшебное снадобье и оборачиваться молодым волком. Ты можешь оставаться волком в течение пяти дней и ночей, а после вновь должен стать собой. Накидка, что на тебе, станет твоей шкурой. Железная пасть, что у тебя в руках, – твоей пастью. Сила разольется по твоим жилам. Но помни, за мой дар ты будешь мне давать живую кровь, ты будешь убивать.
Старик вдруг захохотал, словно ворон закаркал:
– Да, да, владыка, у тебя не будет недостатка в жертвах!
– Если предашь меня, то тебя ждет лютая смерть, – сказал Кукша, – помни об этом.
Он отвернулся и зашагал вон с капища, предоставляя неофита самому себе.
Глава 5,
в которой рассказывается о трудностях постижения древнерусского языка, а также о том, как Степан Белбородко оштрафовал коррумпированного гаишника
Через некоторое время Степан с Шустриком и правда вышли к деревеньке. Только деревенька была какая-то неправильная, как тот бутерброд…
Поселение находилось в низине на просторной поляне. С одной стороны песчаный пригорок с деревьями, с другой – лента реки. Окружал селение довольно высокий частокол – толстенные сосновые кряжи с заостренными концами. Стена была накрыта своеобразной «шапкой» – односкатной крышей, поднятой на жердинах над невидимой с внешней стороны площадкой.
Они подошли к воротам, над перекладиной которых угнездилось какое-то деревянное страшилище. Страшилище отдаленно напоминало сфинкса, но в отличие от древнеегипетского аналога имело птичье тело и волчью голову. Странная зверушка! Створки ворот были сработаны из грубо обтесанных тонких бревен. По бокам возвышались два четырехугольных сруба с узкими бойницами. Каждый был накрыт настилом, по верху которого шел частокол из заостренных кольев. Назвать строения сторожевыми башнями язык не поворачивался, но, по всей видимости, ничем другим они быть не могли.
Пока путники добрались до селения, погода испортилась, поднялся ветер и зарядил противный дождь, не удивительно, что на сторожевых площадках никого не было.
Шустрик несколько раз с силой ударил в ворота, но реакции не последовало. Парень, казалось, нисколько не удивился, он принялся колошматить с утроенной энергией и что-то орать. Прошло не менее четверти часа, прежде чем послышались шаги.
Клацнула заслонка смотрового оконца, и в проеме показалась бородатая заспанная рожа. Глазки маленькие, со сна красные, изо рта безбожно разит…
– Прости, приятель, – хмыкнул Степан, – сам понимаешь, мы же не знали, что у тебя праздник…
Мужик не произнес ни слова в ответ, только протяжно зевнул.
– Ала-а-атор, – многозначительно прошептал Шустрик и показал знаками, чтобы Степан отошел от амбразуры.
Белбородко пожал плечами. Ладно, если требуется оформить пропуск, подождем.
Парень просунул вихрастую голову в оконце и что-то затараторил. В ответ сторож выругался и, кажется, со злости плюнул, но ворота открыл. Ох, и скрипели же они!
Мужик был ростом со Степана, а в плечах же – раза в полтора шире. В правой руке Алатор держал изрядно коптящий факел, хотя в нем уже не было никакого смысла – ночь сменилась утренними сумерками. В левой же помещалась здоровенная луковица, от которой была отъедена добрая половина.
Мужик смерил Степана взглядом, потом посветил факелом в лицо, чуть не подпалил бороду, скотина, и гавкнул на Шустрика. Парнишка весь сжался.
– Ну, и долго стоять будем? – спросил Степан.
Всем своим видом Алатор показывал, что на мнение Степана ему абсолютно плевать. Вот хочет он жечь факел и будет, а перехочет, так погасит. Захочет – будут путники стоять у ворот до второго пришествия, а захочет – прогонит вон, как псов приблудных, хотя, может, и пожалеет, впустит, это уж как левой пятке приспичит! А посему к этой самой левой пятке непрошеным гостям следует отнестись с надлежащим респектом…
При других обстоятельствах Степан поучил бы его хорошим манерам. Со вкусом поучил бы. Но… похоже, в поселении обосновались какие-нибудь староверы, духоборцы или хрен знает кто в таком же роде. Удалились от мирской жизни, забрались в глухомань и организовали общину, поди угадай, какие у них тут порядки. Может, того, кто обидит «братушку», принято мочить всем колхозом, а потом в землю живьем закапывать. После приключений в бункере он бы, ей-богу, не удивился! Так что лучше повременить с мордобоем.
Алатор укусил луковицу и, сжав огрызок большим и указательным пальцем, свободными манерно почесал брюхо.
Степан буравил наглеца взглядом, а тому хоть бы хны! Такого патентованными «колдовскими» методами не проймешь. Ты ему «прокляну!», а он тебя трехэтажно в ответ, вся магия слова и развеется.
* * *
По поводу «прокляну» припомнился Степану один случай. Ехал он как-то к даме сердца на своей «десятке». Жила зазноба за городом, километрах этак в семидесяти от Питера. Была уже почти ночь, на дороге ни души, только деревья (дело было летом) стояли зелеными истуканами. Ехал Белбородко от клиента, у которого ворожил. А надо сказать, что в ту пору Степан в ворожбу любил включать слова из Святого Писания и потому придавал своему облику сходство с православным священником, то бишь попом. Посему ехал Степан в неком подобии рясы, и на груди величаво покоился крест.
Новенькая «десятка» летела километров под сто двадцать, из динамиков громыхал какой-то трэш, меж деревьями уже показалась луна. Настроение было почти романтическое, и материальным воплощением его служил роскошный букет, подпрыгивающий на заднем сиденье.
Белбородко находился в предчувствии свидания. Перед глазами вместо унылой трассы то и дело возникали совсем иные картины. Вот он вдыхает тонкий, едва уловимый аромат огненно-рыжих волос, целует шею, скользит губами все ниже, ниже, целует точеные ключицы, стаскивает зубами с хрупких плеч тоненькие бретельки одуряюще короткого платья…
«Ваз двадцать один сто десять, ваз двадцать один сто десять, приказываю остановиться», – рявкнула вылетевшая из-за поворота милицейская «шестера» с круглыми, словно она постоянно тужится, фарами-глазами. Степан выругался и прижался к обочине.
«Шестера» обошла Степана, выполнила «полицейский разворот» и стала метрах в трех. Небрежно покачивая автоматом, гаишник подошел к боковой дверце «десятки».
– На тот свет спешим или, может, денег много, так это мы быстро поправим, – мент наклонился, взглянул в окошко и чуть растерянно добавил: – Святой отец?..
Лейтенантик Степану сразу не понравился. Парню лет двадцать пять от силы, а уже, по всему видать, своего не упустит – хоть доллары вместо погон приклеивай. Белбородко посмурнел: в кои веки выбрался к любимой женщине, как тать нагрянул… Ладно бы за безопасность движения радел, так ведь иное радение на лбу написано. Впрочем, попал Степан рублей на сто, не больше… Можно и пережить.
– Проштрафился, голубчик, виноват, – пробасил Белбородко. – На вот, и да хранит тебя господь, – и протянул сторублевку.
Но сотни лейтенанту показалось мало, сглазил Степан.
– Вы что это, святой отец, взятку мне предлагаете?
– Свят-свят-свят! Что ты, голубчик…
– Думаешь, сунул гаишнику стольник и отвалил? – Мент перешел «на ты». – Ща быстренько протокол по всем правилам оформим да машину на штраф-стояночку и отправим. Остаканился, видать, батюшка, да за руль. Не дело, ох не дело.
Этот не отстанет, пока не выдоит клиента. Степан медленно начинал закипать.
– Побойся Бога, служивый! – пророкотал Белбородко.
– А не хотим прав лишиться, – ухмыльнулся гаишник, – предложи чего посущественней стольника, заинтересуй. Может, и расстанемся друзьями.
«Щас я те так предложу, – взбесился Степан, – ты у меня по врачам до старости лет ходить будешь!»
– Прокляну, не встанет! – процедил он не оборачиваясь. – Мое слово верное, нерушимое. Немочь телесную напущу, в церкви Божьей не отмолишься.
Фраза прозвучала так безапелляционно и так дико, что парень отшатнулся.
– Как птицы Божии за моря, звери за леса, железо в мать-руду, кости в мать-землю, так ты, отродье бесовское, будешь слушаться моего слова, потому слово мое в уши тебе, аки вода речная в морскую воду проникнет. Нечисть болотная, подколодная, от синего тумана, от пьяного дурмана, где гниет колос, где жгут конский волос, где поля поросли бурьян-травой, забери потомство у безбожника, лиши сил мужеских. Как дурной тын под ветром клонится, пусть так клонится его корень, мое слово верное, нерушимое. Аминь. – Тут Белбородко осенил себя крестным знаменьем.
Лейтенантик побледнел.
– Да я ж это… Я ж только хотел, чтоб вы поосторожнее, святой отец. Езжайте, – заикался он. – Н-не надо, ладушки?
И тут в Белбородко вселился бес, иначе объяснить свою выходку он не мог. Вместо того чтобы сказать «угу» и быстренько нажать на педаль газа, он насупился и сурово произнес:
– Поздно спохватился, нечестивец, заклятье уже наложено!
– А, нельзя ли… – замялся гаишник, – как-нибудь смягчить, ну, вы же понимаете…
– Пятьсот бесовскими, – все с той же будничной, монотонной интонацией, не поворачивая головы, проговорил Белбородко.
– Это зелеными, что ли? – охнул гаишник. – Да откуда же у меня…
– Дело твое, – равнодушно сказал Степан, – пора мне, служивый. Или, может, штраф заплатить?
– Что вы, что вы, – испугался гаишник, – погодите немножко. А по курсу можно?
– Можно и по курсу.
Гаишник, спотыкаясь, подбежал к машине, принялся шуршать дензнаками.
– Вот, как сказали. Только не надо, ладушки?
– Послушание на тебя наложу, – басовито сказал Степан. – Как птица всякая вьет гнезда из веток, так и ты, раб Божий, совьешь гнездо души своей из Святого Писания. Семижды книгу святую перепишешь, тогда силы телесные к тебе вернутся. Аминь![16]16
Автор настоятельно не рекомендует испытывать использованный Степаном прием на практике.
[Закрыть]
Лейтенантик чуть не заплакал:
– Так оно же толстенное… Да когда я его перепишу, мне уже не надо будет.
– Дело твое, – серьезно сказал Степан и вперился в ветровое стекло.
– А нельзя ли?..
– Триста.
Гаишник уже не возражал. Необходимая сумма захрустела в руках Степана.
– Как луна вылезет из облаков, обойдешь трижды вокруг вон той березы, что у обочины, приговаривая: «Возьми, береза-сестра, недуг мой, а от меня отвороти» – заговор и отпустит. Запомнил?
– Угу.
Парень переминался с ноги на ногу, пытаясь еще о чем-то спросить. Наконец набрался смелости:
– Я это… святой отец, может, я еще добавлю, а вы там поворожите, ну, чтобы… как у слона…
– Двести! – сказал Степан. Вконец ошалевший гаишник отслюнил. – Пойдешь в лес через час и поймаешь две жабы, самку и самца, посадишь в коробку, а в коробке той провертишь дырки, понял? И подождешь, пока совокупляться начнут.
– Ну?
– Отнесешь ту коробку на муравейник. Вернешься дня через три, муравьи жаб до костей обгрызут. Ты кости в тряпицу соберешь вместе с остатками кожи, обвяжешь бечевкой и на грудь повесишь. Понял?
– Угу. А поможет?
– Мое слово крепкое, нерушимое. Аминь!
Степан перекрестил молодца, забрал неправедно нажитое и отчалил. На душе пели соловьи, и с ветки на ветку прыгали мартышки. И лишь один вопрос не давал покоя: как отличить жабу от «жаба», по каким таким половым признакам?
* * *
Тогда, можно сказать, ему повезло. Но и время было другое, и он другой, да и гаишник – совсем юнец. Алатор же на юнца вовсе не походил, более того, по всему видно, убьет каждого, кто хоть намекнет на сходство. И что самое мерзкое, с русским языком не дружит, а значит, попросту не врубается, о чем идет речь.
«Придется договариваться», – заключил Степан.
– Послушай, братец, нам бы на постой… – сказал он.
Мужик хрумкнул луковицей и выдохнул (ох, тяжел русский дух!), уставился на него как-то уж очень неласково, но в драку не полез. Лениво обернулся и что-то рявкнул. Шустрик было подал голос, но тут же, получив по сопатке, замолк.
«Не вмешивайся, – урезонил себя Степан. – Дела семейные. В конце концов, что я пацану, телохранитель? Пусть сам разбирается». Но Шустрик, похоже, и не думал протестовать, утерся рукавом и уткнулся взглядом в землю.
Послышался тяжелый топот. За спиной у стража возникло несколько бородатых мужиков с топорами наперевес.
Алатор лениво посторонился, пропуская «черносотенцев». Один случайно задел его плечом и получил затрещину. Это произошло так естественно, будто отвешивать здоровым дядькам подзатыльники – дело вполне обыденное. Примерно такое же, как грызть луковицу. Видно, оно так и было, потому что мужик не восстал за поруганную честь, а преспокойно протиснулся в ворота и присоединился к остальным.
Один из «черносотенцев» вразвалочку подошел к Степану (учат их, что ли, так ходить?) и с интересом принялся разглядывать. Смотрелся Белбородко, конечно, немного странно: из одежды на нем была лишь футболка, спортивные штаны и кеды; правое предплечье перехвачено рукавом от куртки, самой же курткой Степан побрезговал, уж очень серьезно поработал над ней волчара.
Прикид, конечно, необычный, но не до такой степени, чтобы вызвать столь нездоровый интерес.
– Ты, часом, не фетишист, братец? – поинтересовался Степан. – Может, носки снять?
Мужик и ухом не повел, то ли не понял, то ли не счел нужным удостоить ответом.
Степан поймал себя на том, что ничуть не удивился. Он чувствовал себя, как должна была себя чувствовать героиня Льюиса Кэрролла, угодившая в кроличью нору. Темно, душно, страшно, и, того гляди, в кроличье дерьмо ступишь. Где уж тут удивляться, поскорее бы ноги унести.
Первым желанием было вмазать «черносотенцу» коленом в гузно, вторым желанием – кулаком по плавающим ребрам, чтобы осколок впился в печень. И только третье оказалось конструктивным – подождать и посмотреть; в конце концов, Степана не били. Во всяком случае, пока!
Между тем дядька изучал Степана со все большим рвением. Он то подцеплял заскорузлыми работными пальцами ткань адидасовской футболки, тер эту ткань, а потом зачем-то подносил пальцы к носу. То ощупывал мышцы рук и ног, одобрительно цокая, то, встав на колени, осматривал китайского производства кеды и, судя по возгласам, особенно восхищался шнурками. Все действо сопровождалось деловитым бормотанием, обращенным к аудитории, и размашистой жестикуляцией.
Пока Степана осматривали, парнишка что-то быстро лопотал. Мужики молча слушали, похлопывая топорища, словно лошадиные крупы. Серьезные ребята, на таких пахать можно! Да что же это за мова такая?
Может, украинский или белорусский? Отдаленно похож, но уж как-то чересчур архаично. Впрочем, о чем говорят, вроде понятно. Все эти «блазнити», «навершии», «брани» словно когда-то уже слышал, только когда? Впрочем, может быть, дело в другом. Ведь считал же Жак Локан, знаменитый французский психоаналитик, что бессознательное структурировано как язык, проще говоря, способности к языкам заложены в человеке изначально, а языковая среда лишь активизирует эти способности. Может, последние Степановы приключения замкнули какой-то контакт в башке, программа и включилась, вот и мерещится знакомое в неведомом.
Парнишка захлебнулся какой-то уж очень витиеватой тирадой, и один из «черносотенцев» подал голос. Степенно так, чинно, практически без интонации произнес: «блядь»,[17]17
Ложь (древнеслав.).
[Закрыть] остальные подхватили с таким же степенством. Степан не удержался и хохотнул. Да, ребята, тяжело вам пришлось бы в большом городе. «Черносотенцы» неодобрительно зыркнули.
– Почто блядословишь, пес! – пробасил Алатор и схватил парня за ухо.
– В поруб их! – ухнули «черносотенцы».
Сейчас вам будет и поруб, и редька с хреном… Зря, что ли, Степан занимался крав-магой – одной из эффективнейших боевых систем производства Израиля.
Ребята навалились без особых изысков – всем скопом. Только Алатор в свалке не участвовал – был слишком занят ухом парнишки, которое крутил с совершенно садистским видом.
Степан увернулся от летящего к нему обуха и врезал мужику ребром ладони по шее, тот осел. Топор Белбородко решил не подбирать, лучше оставить руки свободными, все равно с оружием толком не работал, будет помехой.
За опавшим, словно осенний лист, «воякой» навалились сразу трое. Алатор отпустил ухо парня и встал поближе, но в драку не полез – наблюдал.
Участь нападавших оказалась незавидной. Первый, едва взмахнув «орудием производства», получил ногой в пах, охнул и, согнувшись кочергой, повалился на зеленую травку.
Номер два был встречен лаокиком по колену, отчего колено предательски хрустнуло, а его владелец заорал благим матом и, уронив топор на ногу, запрыгал на другой, сотрясая природу обильными матюгами.
С третьим пришлось повозиться. Он не пер буром, памятуя о невеселой доле сотоварищей, а попытался сперва изучить противника. Походил на прямых ногах с грацией стреноженного мерина, зубы поскалил. А потом вдруг отбросил топор и, издав боевой клич, бросился врукопашную, размахивая руками, как ветряная мельница. «Киай»[18]18
Боевой крик.
[Закрыть] получился по местным меркам славный, вот только голову детина не берег, в смысле – не закрывал. Видать, без надобности, потому как – кость.
Белбородко поднырнул под увесистый «крюк» и пробил серию: область лобка, солнышко, переносица. В теории Степан знал, что если врезать по мочевому пузырю, то начнется потоп, но практики не имел. Эксперимент удался на славу. «Хляби небесные» и правда разверзлись. Боец стоял в полной растерянности: из носа лилась кровь, а из холщовой штанины, прямо на босые ступни, кое-что другое. Мужик был морально раздавлен и вызывал брезгливую жалость, однако жалость в драке неуместна. Или ты, или тебя. Ведь опомнится и снова полезет, дурень.
– Не горюй, сейчас полегчает, – сказал Белбородко и нанес удар милосердия, прямой в челюсть. Дядька грустно закатил глаза и повалился в желтую лужу.
Все это время Алатор с любопытством наблюдал за схваткой. Степану даже показалось, что на его лице несколько раз промелькнула одобрительная усмешка. Мужик явно наслаждался зрелищем.
– Славно на кулачках дерешься, в Куябе на торжке цены б тебе не было!
Белбородко опешил. Он понимал Алатора! Нет, слова были, конечно, какими-то странными, исковерканными, что ли, но он их понимал, причем смысл приходил как-то сам собой, не надо подыскивать аналог в родной речи!
– В каком еще Куябе?
– Чудной ты, – ухмыльнулся Алатор, – и говоришь диковинно. Вроде по-нашему, а вроде и нет. – И бросил Шустрику: – Так брешешь, он из болота вылез?
– Перунов посланец он, – обиженно буркнул парень, – тебе бы только уши обрывать.
– Скажи спасибо, что чего другое не оборвал.
Паренек промолчал.
Тем временем побитое воинство сгрудилось за спиной Алатора. Ребята походили на стаю псов, только что спасшуюся от Швондеров-душегубов. Или то Шариков специализировался по котам? Да один черт!
Степан чувствовал себя прямо-таки победителем. Преглупейшее состояние души; вроде уже лет двадцать как не мальчишка. На ум приходили всевозможные клише, которые благородный боец излагает побежденному недругу. Типа «не повезло тебе, приятель, в следующий раз будешь умнее…» или «уматывай и своим скажи…». Кажется, Белбородко даже ухмылялся, оглядывая строй «черносотенцев».
Впрочем, если гордость была в общем-то вполне обоснованной, то для радости не имелось ни малейшего повода.
Уже во время побоища Степан понял, что лишать его жизни никто не собирается. Похоже, хотели оглушить. И только-то! А он – в полный рост… По местным «понятиям» такое поведение, скорее всего, не приветствуется.
«Пожалуй, надо бы объясниться, – подумал Степан, – должен же быть у них хоть какой-то мотив».
– Ты чего своих натравил-то, – обратился он к Алатору, – мы же тебе вроде зла не делали…
– Еще бы вы делали, – проворчал тот, – стал бы я тогда с тобой разговаривать.
– Разговаривать?
– Я тя хоть пальцем тронул? – Против такого аргумента не враз и найдешься. – И не трону.
«Черносотенцы» что-то загудели, но Алатор на них зыркнул, и те замолкли.
«Мужик явно пришлый, – смекнул Степан, – даром что лицом как остальные. К односельчанам Шустрика относится с презрением, да и одет иначе».
В отличие от «черносотенцев», Алатор красовался в довольно странных, но все же сапогах, штаны были красного цвета и, кажется, шелковые, а поверх домотканой рубахи надета грубая стеганая куртка с нашитыми железными бляхами. Это летом-то! Ко всему прочему, за поясом совершенно естественным образом расположился кистень, словно ему там самое что ни на есть место – небольшой железный шар, соединенный куском веревки с деревянной рукоятью.
– Но к ответу призову, – продолжил владелец кистеня, – и за кровь ответишь!
– За какую кровь-то?
– А ты глянь вон на него, – ухмыльнулся Алатор, – вишь, какой красивый, из сопатки юшка так и хлещет?
Мужики за его спиной хмыкнули.
– Цыть! – прикрикнул Алатор. – Ишь, сучьи дети, распустились. – И вновь обратился к Степану: – За малую кровь не штука ответить, заплатишь виру и гуляй, паря, на все четыре стороны. Тут другое… – Мужик помолчал, видимо, ожидая вопрос, но, так и не дождавшись, продолжил: – Места здесь гнилые, паря, то нежить какая припрется, то степняки набегут. Князь далеко, а Перун высоко. Так-то. Вот сами и выкручиваемся. Я-то нездешний, из бывших гридней княжьих, да только не нынешнего Истомы, а прошлого, того, который степняков поприжал, Всеволода. Недолго Всеволод за столом княжьим сидел, почитай, весны три, не боле. А потом порешил его родич, – мужик смачно плюнул и сказал о родиче недоброе: – Людей верных ущемлять стал, я и ушел. Вот и нанялся к смердам деревню ихнюю охранять от лихих людей.
– Это Алатор сказал тын построить, – вякнул Шустрик и тут же получил подзатыльник – не вмешивайся, когда мужи разговаривают.
– Хлопец ты стоящий, – продолжил Алатор, – и на лихоимца вроде не похож, только не наш ты…
– Да говорю же, Перунов посла… – Опять подзатыльник. Так и дураком сделать можно.
– Перунов или нет, то ведун решит, – сказал Алатор, – не мое это дело. Мое дело селище ваше убогое охранять и с боровами этими, – он кивнул на мужиков, вновь успевших принять некое подобие воинственного вида, – порядок держать. На то и подряжался!
Алатор замолчал, прикидывая, не сболтнул ли чего лишнего.
– На кулачках-то ты горазд, – сказал он, – а вот против меча или сулицы, поди, не сдюжишь. Видел я, как ты прыгал. И вот против этого не сдюжишь. – Он извлек из-за пояса кистень. – Надоело мне с тобой лясы точить.
Степан инстинктивно подался назад. Поздно. Шар, описав широкую дугу, угодил прямо в затылок.
«А ведь и верно, пальцем не тронул, гад», – только и успел подумать Степан.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?