» » » онлайн чтение - страница 1

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.

  • Текст добавлен: 28 октября 2013, 21:10


Автор книги: Андрей Лазарчук


Жанр: Научная фантастика, Фантастика


сообщить о неприемлемом содержимом

Текущая страница: 1 (всего у книги 1 страниц)

Шрифт:
- 100% +

Андрей Лазарчук

Сентиментальное путешествие на двухместной машине времени

(рассказ)

(Время и герои братьев Стругацких)

Этого я все-таки не ожидал. Было больно, но не очень, и тем поразительнее оказался вид глянцевой синевато-малиновой кожи с вдавленным в нее рисунком грубых обмоток и верхней части ботинка. На ощупь кожа была горячая и липкая. Повторяю: боль была вполне терпимой, но от одного только прикосновения к опухоли меня начинало мутить. И, чтобы отвлечься, я стал смотреть по сторонам. Лиловые лбы выпирали из склона напротив, и в тенистых ложбинах еще лежал снег. Елки казались игрушечными. Вершины, плоские, срезанные доисторическим морем, устилали заросли карликовой березы и багульника. Левее и ниже, видимое едва только на треть, чернело озеро в полукружии обледенелых базальтовых скал; сверху падала тонкая замедленная струя – там было второе озеро, верхнее, вровень со мной, а потому недоступное взгляду; а за ним было третье, у самой пяты ледника. Ледника Черышева. Названного так в честь Леонида Черышева, моего пра-пра-пра-прадеда. Пра-пра-пра-пра-прадеда Дашки.

Но он-то дошел до него. И не в мае – а в марте. Когда здесь еще снег и ночью минус двадцать с ветром. И вместо палатки у него был лишь кусок брезента– Я же – совершенно точно – не дойду.

Ну, не повезло– Бывает.

Здесь, на плоском широком гребне, царила карликовая береза – пока без листвы. И несколько завязанных узлами горных сосен. Японцы любят выращивать такие в горшках. Они называют их – бонсай-. Одно деревце живет у меня дома.

Деревцу больше лет, чем мне. Его привез отец моего друга Канэко. Я видел мало отцов, которые настолько не походили бы на детей. Отец был на голову выше сына и раза в два тяжелее. Лицо у него было совершенно неподвижное.

Очень твердое лицо. Он ездил по всей Земле и развозил его друзьям такие деревья.

Я не догадался сам, а потом кто-то из ребят сказал мне, что отец прилетел на Радугу сразу же после катастрофы, с первой волной спасателей, нашел остатки глайдера, в котором, наверное, сгорел его сын, и собрал то, что могло быть пеплом. И подмешал этот пепел в почву, к корням маленьких деревьев. Вполне возможно – какая-то частичка Канэко живет сейчас в моем доме в виде деревца, которое старше нас обоих Почему бы нет? В этих древних верованиях – своя немалая прелесть.

Послышался шорох осыпающейся каменной мелочи, и внизу показалась задранное Дашкино личико. Оно совсем осунулось и почти исчезло, остались веснушки, глаза и зубы.

– А ручей рядом! – крикнула Дашка. – Там только трудно дотягиваться, потому что камни! Поэтому я долго! А еще там лопух растет! Он опухоль снимает!

– Это замечательно, – сказал я. – У меня будет компания. А то обидно быть единственным лопухом в округе. Спасибо, дщерь.

– Как ты меня обозвал?! – обиделась она полушутливо. Она обижается полушутливо всегда: и когда шутит на полторы тысячи оборотов, и когда сердится по-настоящему.

– Дщерю, – сказал я. – Что по старорусски значит – дочь-. В конце концов, не на машине ли времени мы странствуем? А значит, надо соблюдать условности.

Но если тебе это обидно – Дщерь, – сказала она. – Дверь и щепа. Дверь в щепки. Или: дверь и щель.

Склонность к незаметному исчезновению.

– Это точно, – сказал я. – Они такие. Только отвернись, а их уж нет Я распаковал аптечку. Вот: настоящие хлопковые бинты, обваленные в настоящем гипсе. Надо сложить из них что-то вроде полотенца, потом смочить водой и примотать к ноге. И – довольно долго сидеть, пока все это просохнет.

Короче, о теплой ночевке сегодня придется забыть.

Я с тенью сожаления посмотрел на Дашку, потом – на браслет. Достаточно лишь активировать его И через пятнадцать минут здесь будет кремового цвета коптер с вежливыми киберами или даже вполне живым врачом-стажером, дежурящим на горноспасательной базе. Но тогда цель наша с Дашкой останется не достигнутой – а скорее всего, и вообще недостижимой Это не перелом, сказал я себе твердо. Это никак не может быть переломом.

Потянул связки – и все.

Сделаем лишнюю дневку. А потом – доковыляем потихоньку.

И следующие полчаса, пока я складывал, смачивал, обкладывал, накручивал и оглаживал, я повторял себе строго: не перелом. Не перелом.

Дашка смотрела на меня и страдала. Но молодчина – страдала она молча.

Потом она сбегала вниз еще раз и вернулась с несколькими сухими сучьями то ли сосны, то ли арчи. Сопя, разделала их топориком, сложила костерчик и с первой спички разожгла. С этим у нее все было в порядке.

В тепле костра гипс затвердел до звона – ногу же стало дергать и давить, пока еще терпимо, но с намеком на трудную ночь.

Хорошо бы все же спуститься к воде и траве Ботинок пришлось распластать и подвязать снизу – шнурком и обмоткой. Потом, опираясь на альпеншток, я встал. Перенес тяжесть на больную ногу.

Уф-ффф Впрочем, я ожидал худшего. Боль ударила вверх, до колена – но тупая, темно-красная. Можно терпеть.

Можно терпеть и можно шагать.

И я пошел. Шаг, два, десять– Поворот. Обратно. До рюкзака.

Дашка молча выгребала из него банки и перекладывала в свой.

– Э! Мы так не договаривались!

– Ну и что?

В два приема – зло – закинула свой рюкзак на плечи и встала, вызывающе меня рассматривая. Полтора конопатых метра железного упрямства.

– Да, действительно– Обстоятельства изменились Я привел в порядок темную разворошенную обитель банок, сухарей и запасных носков, прикрепил сверху палатку и спальники. Вздел сооружение на спину, стараясь при этом не терять равновесия.

– Веди, Тенсинг.

– Кто-о? – с величайшим подозрением прогнусила Дашка.

– Чему вас только учат. Тенсинга не знаешь.

– Нас хорошо учат! А ты, может быть, неправильно произносишь. Ну кто это, кто?

– Первый человек на вершине Эвереста.

– А кто же тогда был сам Эверест?

Действительно – Кажется, это был какой-то английский – Смотри, – сказала вдруг Дашка и остановилась, показывая вниз. – Тропа. Наверное, козья, да? Козы ходят к ручью.

– Возможно. Я прикинул направление. И так и так выходило, что тропы этой нам не миновать. А здесь к ней, похоже, спуститься достаточно легко.

В горах надо ходить по тропам. Какими бы извилистыми они на первый взгляд не казались, а всегда являют собой кратчайший путь от точки А до точки Б.

Если, конечно, путь измерять расходом сил.

Это так. Но когда я ступил наконец на эту тропу, в глазах моих было черным-черно, а пот тек струями по спине и бокам. Чудом, нелепым чудом дошел я– преодолел сто метров – вниз по склону Но в то же время я понял вдруг, что дойду.

Главное – пореже останавливаться.

Дашка топала гордо, и чувствовалось, что ей стоит больших сил не жалеть меня вслух.

Так прошел час. Потом – два и три. Тяжелее всего было начинать движение после отдыха.

Потом мы – вместе с тропой – стали пересекать снеговую линзу, и я провалился. Удача еще, что успел выдернуть альпеншток и, перехватив за середину, упасть на него грудью. Палка да рюкзак за спиной сработали как тормоз. Ноги, однако, болтались над пустотой, и сколько там – полметра или пять метров – сказать я не мог Если больше полутора – я не вылезу.

– Дашка! – предостерегающе крикнул я, и она обернулась. – Стой на месте! – когда она уже бросилась ко мне.

И все же реакция ее была хорошей и здравый смысл оставался где надо: она успела затормозить.

– Отойди чуть назад, – скомандовал я, и она отошла. – Сними рюкзак. Достань веревку. Свяжи петлю на конце. Кидай мне. Еще раз. Не замахивайся так сильно. Молодец.

Стараясь делать как можно меньше движений, я продел в петлю правую руку.

– Теперь разматывай веревку до сухой земли. Там вобьешь кол и закрепишь конец.

Стал мокнуть и мерзнуть живот. При моем провале полы шинели распахнулись Вещный консерватизм предков изумлял меня все время, сколько я занимался внераскопочной археологией. Никак нельзя сказать, что они не понимали своего удобства и комфорта. Но покрой и конструкция мужских панталон восемнадцатого-девятнадцатого веков – это нечто. Или флотская офицерская фуражка девятнадцатого-двадцатого – со всеми ее планками, пружинами и ватными вставками. Или солдатская шинель восемнадцатого-девятнадцатого-двадцатого-двадцать первого Современники писали, что это гениальное изобретение. Видимо, я просто чего-то еще не понял.

Дашка помахала мне рукой. Быстро она– Я присмотрелся и увидел, что там торчит пенек. А-атлично В пару движений выбрав слабину, я попытался вытащить себя.

Через десять минут я оставил эту затею Видимо, я вклинился в дыру так плотно, что сдвинуться мог только вместе с тоннами окружающего меня ужасно мокрого и тяжелого снега. Все попытки как-то расшатать себя в этой дыре приводили только к тому, что я проседал чуть глубже. Это было унизительно и страшно.

И – жарко. Пар от меня бил струями, и пот жрал глаза. И еще громко пыхтело и стучало в ушах.

Может быть, поэтому я не сразу понял, что Дашка уже не одна. Кто-то в черном стоял рядом с нею, подняв руку вверх – привлекая мое внимание.

Я кое-как проморгался, помахал рукой в ответ.

– Держитесь крепче! – повторил черный человек.

И я стал держаться крепче – Извините, – мягко проговорил спаситель, разглядывая мое запястье. – Трудно рассчитать силу в такой ситуации.

– Да о чем речь, – сказал я. – Просто ссадина. Затянется. Все заживает, и это заживет. Ерунда.

– Давайте я вам помогу. Тут идти еще с километр.

– Докуда?

– Там мой дом. Надеюсь, вы не откажете мне – побыть моим гостем?

Дашка дернула меня за рукав. Я взглянул на нее – она быстро-быстро кивала.

– Спасибо. Только, видите ли – Не беспокойтесь. Дарья мне уже все объяснила. У меня нет ни линии доставки, ни порта связи, ни нуль-Т. Так что вы никак не нарушите свойобет.

Он сказал это с неуловимой заминкой, а у меня вдруг словно открылись глаза.

Мой спаситель, высокий, широкоплечий, загорелый и по виду очень сильный человек одет был в черную монашескую рясу. На груди его висел грубый крест из темного дерева.

– Пойдемте, – с легкой усмешкой (или мне показалось?…) он забросил на одно плечо мой рюкзак, подхватил Дашкин – и зашагал по тропе. И мы, переглянувшись, тронулись следом, и вновь вначале я плавал в собственной боли, а потом будто бы вышел из нее, а она волоклась за мной следом, цеплялась и канючила Мы спустились к речке, перешли ее по простому крепкому мостику – и оказались у входа в неширокое ущельице; из ущелья катился ручей, прозрачный настолько, что казался дрёмой. Дном его были белые камни.

А через несколько минут ущельице расширилось, превратившись в маленькую долину, окаймленную зеленью. На этом берегу ручья прятался в соснах стандартный полевой модуль – Домбай-, совсем как в полевых лагерях Юнны – только на крыше вместо обязательных антенн топорщились черные панели древних фотовольтов. Возле дома лежал, припав на брюхо, элегантный серо-серебряный глайдер. А напротив, через ручей, я увидел стоящие в ряд невысокие каменные плитки – десять или двенадцать Может быть, сказалась усталость. Может быть, я слишком отвлекся на пейзаж и перестал смотреть под ноги– В общем, подвязанный ботинок мой несчастный разболтался, ослаб – и соскользнул с какого-то невидимого камушка в невидимую ямку. Вспышка боли была настолько яркой и резкой, что я не просто рухнул – а еще и заорал вдобавок.

Сознания я не терял, но несколько минут просто не мог ничего замечать кругом и ни о чем думать, кроме как о ноге, проклятой чертовой ноге Монах внес меня в дом на руках – это при моих-то без малого ста – и уложил прямо в прихожей (по совместительству – кухне) на жесткий топчан, крытый шерстяным одеялом. Дашка, подозрительно сопя, стянула ботинок со здоровой ноги, а потом стала помогать монаху высвобождать меня из шинели; стыдно, но я чуть сам не разревелся тогда и от боли, и от растроганности чувств. А потом монах решительно пресек все мои неуверенные возражения и разрезал повязку.

Что сказать? Гипс раскрошился и не держал. Сине-багровая опухоль выросла еще больше, стопа теперь формой своей напоминала коровье вымя.

– Прошу извинить– может оказаться больно Куда уж больнее, хотел сказать я, но подумал, что это будет враньем. Вполне может быть и больнее. Впрочем, руки монаха оказались бережными. Он не столько ощупывал, сколько слушал руками. Или смотрел – судя по его же реплике:

– Я вижу по крайней мере два перелома– вот – лодыжка, а вот – плюсневая Потом он поднял лицо, улыбнулся и сказал:

– Что я говорил, Леонид Андреевич?… и новые гости пожаловали Я запрокинул голову. В дверях, ведущих в одну из двух комнат – Домбая-, стоял высокий худощавый мужчина с котом на плече. Свет падал на него сзади, рисуя лишь силуэт. В следующую секунду кот мягко оттолкнулся, спрыгнул на пол, а с пола – мне на грудь.

– У-ух! – сказала Дашка. – Как его зовут?!

– Наполеоном, – ответил монах. – Но отзывается и на Бонни.

Кот сунул морду мне под мышку и мощно заурчал.

– Как тщательно он сегодня намывал гостей, – сказал человек в дверях знакомым голосом и вышел из пятна света, так что теперь я уже без сомнения узнал его.

– Здравствуйте, Леонид Андреевич. Мир тесен и странен – Простите– Я вас знаю?

– Вряд ли. Меня зовут Петр. Черышев. Мы встречались дважды – при довольно бурных обстоятельствах. Но – в толпе. Когда была утечка в лаборатории Галати. И еще на Радуге – Вы были на Радуге?

– Ну– как сказать– Я был на – Стреле-. Так что самое интересное я пропустил.

– Черышев– Простите, не могу вспомнить. Тогда– тогда все было так– нервно.

– Да, конечно. Мы сразу улетели на юг – На те сигналы– Да-да. Помню. Не поверите, но – этот эпизод помню. Так, значит, это были вы?

– Не только я. Нас было два десятка.

– Конечно, конечно– – он стал всматриваться в меня, и я понял, о чем он думает. Но помогать не стал.

Дашка обошла его и положила мне руку на плечо.

– А вы – тот самый Горбовский? – спросила она вздрагивающим голосом.

– Да вроде бы я, – ответил он. – А как вас зовут, сударыня?

– Дарья. Дарья Петровна.

– Очень приятно – А уж как мне-то приятно! – заявила Дашка.

Я накрыл ее руку, прижал. Спокойно, сказал про себя. Она хотела выдернуть руку, но услышала меня и удержалась.

И вдруг Горбовский все понял. Я видел, как изменилось его лицо.

– Мир полон странных перекрестков, – почти повторил я.

– Леонид Андреевич, – сказал монах, – раз уж вы встали – сходите, пожалуйста, за льдом. Вы знаете, куда.

– Мм– да. Знаю. Конечно, знаю Он подхватил стоящее в углу ведро и вышел наружу. Мембрана сомкнулась за ним.

– Я плохой врач, – сказал монах. – Вернее, я совсем не врач. Так, эмпирик Он замолчал. Кот распластался по мне, тяжелый, мягкий, горячий. Казалось, он впитывает мою боль.

– Если использовать методы двадцатого века, вам придется задержаться у меня недели на две-три, – продолжал монах. – Или же – можно прибегнуть к активатору. У меня есть полевой бета-активатор. Тогда вы сможете ходить уже завтра. Что из этого меньше противоречит вашим принципам?

– Если всерьез – не годится ни то, ни другое. Как ты считаешь, Дарья?

– Может быть, – сказала Дашка невпопад. Потом она включилась: – Не знаю, папа. Это уже не игра.

– Это и не было игрой.

– Ты делаешь вид, что не понимаешь меня. Я ведь о другом.

– А ничего другого нет. Понимаешь, просто нет, и все. Тебе показалось.

– О чем вы? – спросил монах.

– О Леониде Андреевиче!…

– Дашка, прекрати, – сказал я. – Прекрати. Простите, у вас есть гипс? Я не хочу выходить из того времени, но и трех недель у меня нет. Если сделать более прочную повязку – Не получится, – сказал он. – Во-первых, у меня просто нет гипса. Конечно, за гипсом можно слетать в Абакан– это не будет противоречить вашему обету?… впрочем, не важно. Самый прочный гипсовый сапог не защитит ногу от холода, будет отморожение и после – гангрена. Да и размокнет он на второй день– Поверьте, в двадцатом веке у вас здесь была бы четкая альтернатива: отлежаться в тепле – или умереть. В лучшем случае – потерять ногу. При такой вот пустячной травме. Весело, правда?

Я молча кивнул. Он был прав. Хотя признавать эту правоту не хотелось.

– Сейчас Леонид Андреевич принесет лед, обложим опухоль льдом, потом забинтуем. А вы пока подумаете– В каком году ваш предок был здесь?

– В тысяча девятьсот пятьдесят седьмом.

– И что, неужели он был один?

– Вдвоем. Он и мальчик-подросток. Они выжили после катастрофы маленького самолета и больше двух недель шли по горам.

– И сколько же ему тогда был лет?

– Пятьдесят шесть.

– А-а! И вы решили повторить его маршрут – в ваши-то годы? Извините, что об этом напоминаю, но– кости уже не те, да и силы, наверное – За что же тут извиняться? Все нормально– Знаете, я подумал вот как: будем активизировать– Представим себе, Дашка, что мы отлежались с месячишко в пастушеской хижине? Ты охотилась на коз – Нет, я охотилась на диких горных ежиков. Все хорошо, папка. Ты правильно придумал– – и она вдруг шмыгнула носом.

– Что такое?

– Да я вдруг– Понимаешь, я вдруг представила, что пра-пра-пра вот так же подвернул ногу– и не дошел. И некому было его вылечить – Вся жизнь состоит из таких моментов, – глухо сказал монах. – Иногда мы их замечаем. Очень редко. Но именно из них по-настоящему и состоит жизнь.

Вошел Горбовский с ведром. Неловко потоптался у входа.

– Вот– я лед принес – Поставьте в уголок, пусть тает. Надобность отпала, Леонид Андреевич. Мы решили применить бета-активатор.

– А-а– Ну, понятно. Конечно. Да, это правильно. Вам еще чем-то нужно помочь, Роберт? Я чувствую себя бездельником.

– Вы гость. Но, если хотите, можете приготовить ужин. Нас, как видите, стало больше.

– Я приготовлю, – сказала Дашка.

– Но вы же еще больше гостья, – запротестовал Горбовский.

– Готовить буду я!…

– Лучше не спорьте с ней, – сказал я. – Во-первых, она действительно умеет, а во-вторых, вам ее не одолеть. Девочки в таком возрасте неодолимы.

Дашка просверлила меня взглядом и, вздернув короткий нос, повернулась к маленькой плите и продуктовому шкафу-стерилизатору.

– Мужчины, – презрительно сказала она, роясь в пакетах и коробках. – Одни консервы Ночью я сквозь тяжелую дрему услышал шепот. Не помню, что мне померещилось: какой-то зловещий заговор, наверное, – но я стал настороженно прислушиваться, одновременно всячески подражая спящему человеку. Но нет, это был не разговор, шептал один человек, монах, и я не мог разобрать слов.

Будто бы угадывались имена: Ирина, Маргарита, Фатима, Анна-Мария– Герман, Игорь, Денис– Впрочем, я не уверен. Я лежал и вслушивался, а потом вдруг уснул.

К утру опухоль спала, и я даже смог, почти не опираясь на палку, пройти до нужника и обратно. Потом – вышел на крыльцо.

Солнце еще не показалось над хребтом, но небо было дневное. Длинные нервные облака летели высоко и стремительно, что-то предвещая. Но что именно, я вспомнить не мог. Именно по утрам я чувствовал, как сильно сдал за этот проклятый год Но воздух был сладок, и ручей – пел.

Я стоял, чувствуя что-то глубокое и настоящее.

А потом подошел Горбовский и встал рядом.

– Дурацкая ситуация, – сказал он тихо. – И надо бы попросить прощения, но знаешь, что будет еще хуже – Нет, – я вдруг засмеялся; смех был скрипучий. – Хуже уже не будет.

– Ох-хо-хо– протянул он горестно. – Так вот всегда и бывает. Бросаешься помогать, не думая ни о чем. И главным образом о том, что с тобой побегут другие люди и что они тоже – люди – Нас заворожило название, – сказал я. – Надежда– Надо же было такое придумать.

– Я знал эту Надежду, – сказал он. – Ну, в честь которой– Надежда Моргенштерн, балерина. Поплавский был влюблен в нее всю жизнь, планету назвал– а она в его сторону даже не смотрела. Странная была женщинаСколько вам лет, Петр?

Он спросил это – будто в ледяную прорубь прыгнул – Тридцать шесть. Плохо выгляжу?

Он не ответил. Из домика вышел кот Бонапарт и стал тереться о мою больную ногу. Уже не такую больную – Интересное вы затеяли путешествие, – сказал Горбовский очень не скоро. – Значащее. Я вот размышляю– Наша нынешняя жизнь – всё всерьез, но очень часто так: подойдешь к самому краю, а там – барьер, а там – страховка, спасатели дежурят– И вот – раз от раза – становимся слишком храбрыми, что ли. Наглыми. А когда вдруг – ни барьера, ни спасателей, и сделать уже ничего нельзя, и не отменить сделанное, и снова не начать – Да, – сказал я. – Это была авантюра. Но теперь-то уж– не бросать же на полпути. Дойдем.

– Я не об этом– – с тоской сказал он.

– А я – об этом. Только об этом.

Мы помолчали, переглянулись и пошли в дом.

Страницы книги >> 1

Правообладателям!

Это произведение, предположительно, находится в статусе 'public domain'. Если это не так и размещение материала нарушает чьи-либо права, то сообщите нам об этом.


  • 5 Оценок: 1
Популярные книги за неделю

Рекомендации