Текст книги "Милость Господня"
![](/books_files/covers/thumbs_240/milost-gospodnya-294919.jpg)
Автор книги: Андрей Столяров
Жанр: Социальная фантастика, Фантастика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 4 страниц)
Трудно было в это поверить.
Даже во время коллективной молитвы Иван ничего особенного не ощущает, механически, как и все, проговаривает слова, стершиеся от постоянного употребления. Они бесплотными пузырьками всплывают к небу, испаряются без следа.
Ну и где этот Бог?
Во всяком случае, здесь, в душном карцере, его нет.
Да и как могут слова, не имеющие ни смысла, ни отклика повлиять на судьбу страны?
Никак не могут.
Все это полная ерунда.
Гораздо ярче проступает другое. Вот он (случилось это два года назад) направляется к складскому сараю за парой мотыг (Грабарь, ведающий хозработами, велел принести), и вдруг под черемухой в роскошном белоснежном цвету слышит какие-то истеричные крики, возню: семь или восемь девчонок окружили девятую, прижавшуюся к стволу, плюют в нее, тычут острыми кулачками, дергают за волосы: ведьма!.. ведьма!.. изыди!.. А та стоит, не сопротивляясь, крепко зажмурившись, прижав к горлу ладони. И вот – сияющая на солнце черемуха, и в таком же сиянии девочка, будто не от мира сего, картинка неземной красоты.
Ему до сих пор неясно, что с ним произошло в тот момент, но кинулся сломя голову в эту свару, раскидал их как безмозглых котят, сказал, перекрывая ощеренное девчачье шипение: «Хоть пальцем еще раз тронете – всем руки переломаю к чертям!», не помогло бы, наверное, девки совсем обезумели, но, к счастью, появился Цугундер, внушительно прохрипел: «А ну – брысь!..» – кинулись врассыпную. В тот же день, за обедом, Марика подсела к нему, рядом как раз было свободное место: «Давай дружить»… Иван так растерялся, что ответил: «Давай»… Команда Хоря за соседним столиком гаденько захихикала, но он посмотрел туда, и они враз осели. Жиган аж закашлялся, по спине пришлось колотить. Знали, если дойдет до драки, он бить будет насмерть, кличку ему пытались приклеить – Шиза, не вышло, не прижилась.
Ни разу потом не пожалел о своем ответе. До того он был один и один, ну так что ж, что один, он уже привык, особо по этому поводу не переживал, и вот возник рядом еще человек, живой, теплый, с которым можно было разговаривать обо всем. Марика, оказывается, знала все травы: это семилист, если его приложить – пройдет бородавка, это маточник, настой из него может сделать мужчину женщиной, а это называется веприн хмель, если его пожевать, синенькие вот эти цветки, – ничего не будешь бояться, не чувствовать боли, станешь ломить вперед, как бешеный вепрь… Запросто заживляла раны, любой порез: погладит, пошепчет, кровь останавливается, на другой день уже только рубец, а потом и тот исчезает, словно не было ничего. А как она подняла помятую траву на лугу во время их бегства! А как бестрепетно положила руку на морду Йернода! Воробьи слетались к ней на протянутые ладони: подпрыгивали, чирикали, осторожно брали клювиками хлебные крошки. Прямо как у святого Франциска Ассизского, который проповедовал птицам, травам, зверям.
Вот и черемуху вылечила, ту, что весной надломил ураган – выпрямила ее, замотала тряпками, погладила ствол, прильнула к нему, опять-таки пошептала, бог его знает что, какую-нибудь ворожбу, и выжила черемуха, перелом уже через неделю зарос, остался лишь древесный наплыв на стволе. В ее присутствии Иван чувствовал, что весь мир – живой и что он сам тоже живой.
– Как ты это делаешь? – спрашивал он.
Марика хлопала удивительными ресницами:
– Понятия не имею… Делаю как-то… и все. Само получается…
Она поразительно многое знала о том, что лежало за пределами их Приюта – о городах, где живут сотни тысяч людей. Как они там все помещаются?.. О дальних странах, об их обитателях с черной кожей. Что, вправду черная? Ну да – как уголь… О том, что существуют цветные движущиеся картинки, которые называются странным словом «кино».
И для чего это?
– Так… рассказывают всякие истории… интересные…
– Сказки?
– Бывает, что сказки, но чаще – про жизнь…
Откуда все это ей было известно?
Ну и о Белом Царстве, конечно, идеже несть ни болезни, ни воздыхания…
Плохо только, что иногда она заговаривалась. На уроке могла ляпнуть что-нибудь невпопад, как будто не слышала, о чем говорит учитель. А во время молитвы, сама призналась, ее мутило: плыла голова, поднималась изнутри тошнота. Один раз ахнула и потеряла сознание, отнесли в медотсек. Иван подслушал (дверь прикрыли неплотно), как Василена просит сестру проверить девчонку на аутизм.
– Какая-то она странная…
– А что проверять – здесь все такие. Да вы, Василена Исаровна, не беспокойтесь, подремлет немного, очухается и пойдет на урок…
Иван боялся, что ее отправят в УМОД – заведение для умственно отсталых детей. Существуют, оказывается, такие. Хорь там был (везде побывал), рассказывал, таблетки дают, насильно, после них становишься тушкой тупой, ничего не чувствуешь, хоть иголкой коли, и работа в УМОДе – очистка химбаков на фабрике: волдыри, кожа слезает лохмотьями, легкие свои выкашливаешь, сам видел – выпал у одного из горла целый кусок…
Но ведь пока не отправили, как выяснилось.
К тому же она еще не настоящая ведьма, а знахарка…
Низшая ступень ведьмовства.
И все-таки – как же быть?
Голоса к нему в карцер начинают просачиваться примерно через неделю. Счет дней к тому времени у Ивана уже безнадежно потерян, да и как их считать – скрести ногтями черточки на кирпиче? Однако сам этот день врезается в память. Цугундер, выставляя на столик кашу и чай, бурчит, что, слава тебе, Господи, дождались подарка. Явился инспектор серафимиитского Великого Монастыря, иеромонах Авенир, они нас курируют, ходит по Приюту, все осматривает, глаз острый. В каждый угол заглядывает.
– И что теперь будет? – спрашивает Иван.
Цугундер шевелит густыми бровями:
– Что будет, то и будет. Это уж как Бог решит. Закроют нас, вот что будет.
Это понятно. Иван и сам знает, что очередную младшую группу этой весной не прислали. Симптом показательный. Раньше в Приюте было сто пятьдесят человек, сейчас – сорок. Большинство помещений стоят запертыми, пустыми: по ночам доносятся оттуда скрипы и шорохи.
– А тогда нас – куда?
Ничего не отвечает Цугундер, собирает в подвеску для переноса еды миску и кружку.
В дверях оборачивается:
– Куда-куда?.. Не пропадете…
Скрежет засова, скрежет решетки, запираемой на тяжелый замок…
А через час после его ухода Иван начинает слышать первые звуки. Сначала это какие-то еле слышные колебания, шуршание, шелесты, тем не менее явственно различимые, словно сыплется на бумагу тонкий песок. И все равно его будто обжигает огнем. Он изо всех сил прижимает уши ладонями. Наступает полная тишина. Но через секунду он неожиданно соображает: нет, что-то не так. Если это зов из загробного мира, то никакие ухищрения не должны помочь.
Он дико оглядывается. Ну да, конечно! Под потолком, в углу, почти скрытая сумраком и наростами пыли проступает решетка вентиляционного хода. Иван встает на койку, с трудом, на цыпочках, дотягивается до нее, скребет отросшими за последнее время ногтями, на пол мягко валится целый войлочный пласт, вытягивая за собой длинные волосяные хвосты.
Голоса сразу становятся гораздо яснее.
Вот в чем тут дело!
Никакие это не духи, не привидения, а так здесь устроена вентиляция.
Прислонившись к стене, он вслушивается в негромкие звуки. Кто-то, не торопясь, четко отделяя друг от друга слова, говорит:
– Давайте по пунктам, сестра. Ваша задача, помимо… педагогических устремлений… заключается в том, чтобы выделять в среде воспитанников детей с особыми дарованиями и сообщать о них нам.
Голос ровный, без интонаций, исходящий как бы даже не от человека, а от какого-то суховатого иномирного существа. Иван почему-то сразу же представляет себе говорящего: в черном облачении, с надвинутым на глаза капюшоном, из широких обшлагов высовываются кончики зачерненных ногтей, тусклым золотом поблескивает крест на груди.
Это не галлюцинация, это скорей ощущение, каким-то образом воплощающееся в живую картинку.
Теперь говорит Василена:
– Я обязана сообщать о таких воспитанниках только светским властям. Департамент социального обеспечения регулярно получает мои отчеты.
Голос у нее тоже без интонаций. Иван ясно видит, как она сидит за своим столом – выпрямившись, с деревянной ровной спиной, положив руки на полированную поверхность. Василена затоплена страхом – он клубится в груди, не дает ей дышать, разве что еле-еле, самыми верхушками легких.
Возникает длинная пауза. Инспектор молчит (Иван уже понимает, что это тот самый инспектор, о котором упоминал Цугундер), а когда тишина становится невыносимой, произносит тем же равномерным механическим голосом:
– Напомню, сестра, что светским властям вы ничем не обязаны. Вы ведь приняли три года назад обет отречения от всего земного? – Пару секунд он ждет. Василена сглатывает, в горле твердый комок. – Я вам задал вопрос, сестра.
– Да, приняла.
Слова ее еле слышны.
– Тогда я хочу вам напомнить, сестра, что вы служите не светским властям, а Богу. Не Департаменту социального обеспечения, а Тому, Кто держит в Своей Руке весь мир. Хочу напомнить вам это, сестра. И советую также помнить об этом всегда. Иначе светские власти может заинтересовать тот факт, что ваши воспитанники иногда, пока выразимся осторожно, исчезают неизвестно куда. В документах вы их указываете как заболевших и умерших. Но они ведь не умирают, сестра? Ведь так?
Василена вновь сглатывает. По горлу ее вверх-вниз движется хрящеватый кадык.
– Кому вы их продаете? Китайцам или здешнему отделению Союза промышленников?.. Ну говорите, говорите, сестра, я – жду…
Опять еле слышно:
– И тем и другим…
– Светские власти могут также заинтересоваться судьбой некой Божественной Дэви, вы помните, вероятно, сестра, был шум в прессе по поводу секты «Спасенных» несколько лет назад? Лесбиянки, эротическое трансцендирование, шестнадцать самоубийств. Воспламенения во время соития. Четверо членов секты сошли с ума. Разыскать саму Дэви не удалось. Ей тогда кто-то помог. Напомнить, кто ей помог, сестра? Кстати, Следственный комитет это дело еще не закрыл.
– Я все поняла, брат Авенир, – говорит Василена.
И по голосу ее становится ясно, что она действительно все поняла.
– Вот и прекрасно. Тогда у меня те же два пункта. Когда вы обнаружили, что у девочки есть магические способности?
Врать нельзя, серафимииты не то чтобы могут мысли читать, но ложь чувствуют хорошо. Иван это воспринимает через эмоции Василены.
– Месяца три назад. Там не было никаких чудес, было чистое знахарство… Ерунда…
– И потому решили продать ее крестьянской общине?
– У меня выхода не было… Явилась сюда толпа, возбужденная, и потребовала… Могли бы ведь разгромить весь Приют. Слышали, наверное, как в Верхнеземском районе такой же Приют сгорел? К тому же у меня есть право отдавать воспитанников на патронат…
Жалкая попытка оправдать себя параграфами законов.
– Вы ведь сами ведьма, сестра?
Опять молчание.
– Сестра, я – жду…
– Не практикующая…
Еще одна попытка себя оправдать.
– Ладно, за знахаркой мы как-нибудь проследим. Это не слишком актуально пока. Но вот второй пункт – мальчик. Я его у вас забираю.
– Когда?
– Прямо сейчас. Департаменту вашему знать об этом необязательно. Документы, как выяснилось, вы должным образом умеете оформлять.
– А со мною что?
– Ничего. Работайте как работали. Остальное меня не касается. Но держите в уме: если что… возникнет… такое же… сообщите об этом мне лично.
– Лично вам. Я поняла.
И вновь – тяжелая пауза.
Словно печать на приговоре о смерти.
– Благослови вас Бог, сестра!
– Благослови вас Бог, брат Авенир!
И еще эмоциональный всплеск. Василена (он это чувствует) до боли стискивает сплетенные пальцы: Господи! Ведь Ты же един, тогда почему так много всяких инстанций, говорящих от Твоего имени: и светская власть, и Департамент безопасности, и Монастыри, и Патриарх Московский, и черт знает кто… И каждый хочет иметь Тебя с потрохами, и каждый требует своей доли покорности… Они со всех сторон впиваются в Тебя, как крючки… И не соскочишь, не надо пытаться, будет только больнее… Отчаяние… безнадежность… усталость…
Кажется, все.
Иван осторожно слезает с койки. От долгого стояния в неестественной позе мышцы у него затекли. Он с силой растирает икры и голени. До него постепенно доходит, о чем был этот подслушанный разговор. Девочка – это, конечно, Марика. А мальчик, это, получается, он? Ну – и куда его заберут?
Выясняется это довольно быстро. Минут через десять раздается знакомый скрежет замка, тяжелые шаги Цугундера по коридорчику, голоса:
– Что это у вас тут так темно?
– Так лампочек нет, господин инспектор. Заказываем, пишем заявки, но не привозят, выкручиваем и вкручиваем то туда, то сюда…
– Ладно, иди-иди!
Дверь открывается. В сумрачном проеме возникает такой же сумрачный силуэт. Инспектор выглядит именно так, как Иван его представлял: высокий, худой, капюшон, надвинутый на лицо.
Но именно человек.
Не иномирное существо.
– Встань, встань! – яростно шепчет Цугундер. И даже подмахивает рукой снизу вверх – шевелись.
Иван поднимается.
Инспектор некоторое время рассматривает его, а затем капюшон чуть поворачивается к проему:
– Пошли.
На первом этаже – никого.
Пустота, непривычная тишь, блестит срочно протертый линолеум.
Еще слегка влажный.
Попрятались все.
Вот и дверь медотсека. Инспектор бросает короткий взгляд на Цугундера:
– Все. Здесь вы нам не нужны.
– Понял… – Цугундер пятится, не осмеливаясь поворачиваться к начальству спиной.
Внутри медотсека все белое: мебель, стены, окна, наполовину закрашенные, потолок. Правда, все уже пожелтевшее и облупившееся, чувствуется, что краску не обновляли давно. Сестра в белом халате у шкафчика с инструментами склоняет голову:
– Ваше преподобие… Благословите!
Инспектор отмахивается от нее, чертя в воздухе крест:
– Во имя Отца, и Сына, и Святого Духа… Аминь…
Сестра исчезает.
– Ну вот, смотри, – говорит инспектор.
Хорь лежит на кровати, прикрытый до пояса простыней. Исхудал он так, что Иван с трудом его узнает: щеки прилипли к зубам, ребра на груди прорисовываются, как у мумии. А на коже вроде бы желтоватой, сухой, – созвездия разнообразных нарывов: одни уже почерневшие, шелушащиеся, другие – багровые, созревающие, с головками зеленого гноя. Чувствуется, что это они вытягивают из него жизнь. И кошмарный запах – запах гниющей плоти, шибающий в нос.
– Твоя работа, – говорит инспектор.
Иван не понимает, о чем это он?
– Смотри, смотри – так выглядит действующее проклятие. Так выглядит смерть…
Хорь уже не дышит, а как бы икает – вздрагивает, крохотными глотками, с трудом втягивая в себя воздух. И тут Ивана наконец прошибает – обрушивается, как ливень кипящей воды, принизывающей тело насквозь. Именно так он и кричал на опушке, на вершине склона, беснуясь, слыша металлические удары тревоги: чтобы сдох этот Хорь, чтобы он сгнил заживо, чтобы покрывался язвами, корчился бы от боли, чтобы ему ни одно лекарство, ни одна молитва не помогли…
Так значит, это проклятие?
Так значит, вот как оно выглядит.
Так значит, Бог, или кто там есть наверху, услышал его слова?
Иван ошеломлен.
– Теперь снимай его, – говорит инспектор.
– Что?
– Говорю: снимай. Проклятие может снять лишь тот, кто его наложил.
– А как?
Иван растерян.
– Так же, как проклинал. Сильней будет действовать, если с реципиентом установить физический, то есть прямой телесный, контакт. Прикоснись к нему, положи руки на грудь…
Как во сне, Иван наклоняется и прижимает ладони к горячей коже. В пальцы тут же вонзаются сотни тонких иголочек. Иван невольно отшатывается.
– Держи, держи, – говорит инспектор. – Когда накладываешь на человека проклятие, это выглядит немного абстрактно. Одни слова. Проклял, и все. А вот как это происходит в реальности… Говорю: держи!.. Ты же, надеюсь, не хочешь его убить?
У Хоря хрипит в груди, на губах вздувается и опадает мутный пузырь.
– Держи!..
В пальцы снова вонзаются сотни тонких иголочек. Иван крепко зажмуривается. Я же не хотел, Господи, думает он. Я не хотел, не хотел… я ведь был тогда в беспамятстве, сгоряча… я разозлился… не понимал, что делаю… я вовсе не желал, чтобы он умер… вот так… Не надо, Господи… умоляю Тебя… не надо… пожалуйста… Исправь это, если еще не поздно… Пусть он живет…
На самом деле он не думает, а кричит, но – внутри себя, так что крика не слышно.
В груди у Хоря что-то лопается с мокрым шлепком. Хорь заходится в кашле – таком, будто сейчас лопнут легкие. Однако с каждым жутковатым выкашливанием он все свободнее дышит, хрип в горле слабеет, и одновременно у Ивана перестают покалывать иголочки в пальцах. Он выпрямляется. Хорь дышит, дышит!.. Появляется медсестра, вытирает ему рот сложенной марлей, нагибается, оттопырив зад, обтянутый тонким халатом. Иван не к месту вдруг вспоминает, как Хорь хвастался, что имел эту сестру, именно так, сзади, говорил, что такой у них был медосмотр. Хорь ведь года на два старше, чем указано в его документах, специально соврал, чтобы отправили после поимки в Приют, а не на завод или на рисовые плантации.
Впрочем, хрен с ней, с сестрой. Хорь открывает глаза, и зрачки его начинают вполне осмысленно ощупывать помещение.
– Где я? – спрашивает он слабым голосом.
Иван чувствует, что совсем обессилел, едва держится на ногах. У него слегка кружится голова: стены медотсека сдвигаются какими-то неожиданными рывками.
– Пошли, – говорит ему инспектор, трогая за плечо.
Они проходят по коридору и сворачивают в вестибюль. Цугундер при виде их привстает, но, не получив указаний, шлепается обратно в кресло. У парадного входа почти вплотную припаркован автомобиль – чистенький, мышиного цвета, с овальными немного раскосыми фарами. Иван еще никогда не видел автомобилей. Фургоны грузовые – сколько угодно, а легковые автомобили – нет. Да и где он мог бы их видеть? Инспектор распахивает заднюю дверцу. Внутри – сиденья, обитые светлой кожей. У Ивана нет сил, даже чтоб удивиться.
Он вяло оглядывается.
Блестит лужа, где копошатся какие-то головастики.
Сияет солнце.
Ползут по небу кучерявые облака.
Нет сил ни на что.
– Ну хватит думать, садись, – говорит инспектор.
Хроника Смуты
Реконструировать Хронику Смуты, как данный период ныне охарактеризован историками, задача необычайно сложная. И прежде всего потому, что ранее человечество ни с чем подобным не сталкивалось. Точнее сталкивалось, но не в таких глобальных масштабах: осознание происходящего пробивалось через мучительный хаос социальных и идеологических потрясений, слишком парадоксальным оно поначалу выглядело, слишком противоречило всем мировоззренческим догмам, уже сложившимся и считавшимся незыблемыми в цивилизованном мире.
Свою роль, несомненно, сыграла и фрагментация текущей реальности, распад ее на изолированные домены, разрыв всех привычных коммуникаций. В этих обстоятельствах многие свидетельства и документы были безнадежно утрачены, другие же утвердились в маргинальных формулировках, претендующих тем не менее на абсолютную истинность. Единой точки зрения на ключевые моменты Смуты у нас нет до сих пор. Ожесточенная дискуссия в научной среде идет, например, о том, что же в действительности явилось решающим фактором возвращения мира в прежнюю бытийную колею – выступление Теннессийского пророка, блокированного наконец федеральной армией на Потомаке и после трехдневного стояния вознесшего с холма знаменитую Молитву об успокоении: ситуация в США после этого начала явно стабилизироваться, или аналогичное ночное стояние миллиона мусульман на горе Арафат, или Всероссийская молитва Патриарха Фотия, или, как объявил главный раввин Израиля, церемония, совершенная тридцатью шестью еврейскими праведниками вместе и хасидами, и митнагдим у Стены Плача в Иерусалиме, или битва при реке Малече, где Свет Разума одержал поразительную победу над силами Тьмы (правда, часть хронистов считает, что дело там обстояло с точностью до наоборот), или поворотом все-таки стал Европейский крестный ход, прошествовавший, заметим, пешком от Варшавы до Лиссабона. А может быть, дело обстояло гораздо проще. Как полагает профессор Асканио Пачинетти из Падуанского университета, флуктуация, вспыхнувшая спонтанно, просто исчерпала онтологический потенциал и угасла сама собой.
Впрочем, не будем вдаваться в необозримую фактуру Смуты Земной. Дискуссии о природе этого загадочного феномена, о его конкретной развертке будут идти еще очень долго. Тем более что сюда примешивается политика: каждая страна, хоть сколько-нибудь отметившаяся в нем, стремится национализировать данный сегмент мировой истории. Зато начальную хронологическую границу мы можем выставить достаточно определенно. Большинство исследователей склоняется к мысли, что отправной точкой всех последующих пертурбаций стали исцеления в Лурде.
Лурд – это небольшой городок на юге Франции, департамент Верхние Пиренеи, практически на границе с Испанией, население – чуть больше четырнадцати тысяч жителей, промышленности в нем нет, в истории он ничем примечательным не отмечен. Однако Лурд знаком всей христианской Европе, поскольку именно здесь в феврале 1858 года четырнадцатилетней крестьянской девушке Бернадетте Субиру было явлено видение Девы Марии. Произошло это в Масабьель, одной из пещер, каковых много в горных отрогах, окружающих город. Бернадетта собирала там кости и дрова для старьевщицы, когда находившийся рядом грот вдруг озарился необычайным светом и куст шиповника у его входа заколыхался, будто от ветра. А внутри грота она увидела белую светящуюся фигуру. Всего Бернадетте явлено было восемнадцать таких видений, причем по велению образа Девы, возникшего перед ней, она пила воду из лужицы в углу пещеры – там впоследствии забил родник, объявленный исцеляющим.
Церковь поначалу с большим недоверием отнеслась к рассказам простой неграмотной девушки, но после многочисленных подробных допросов со стороны светских и церковных властей, после медицинского освидетельствования, подтвердившего ее вменяемость, признала факт чудесных явлений. Бернадетта была канонизирована в лике святой, день ее памяти был установлен 16 апреля.
В Лурд начались паломничества. Постепенно он превратился в один из наиболее посещаемых городов не только Франции, но всей Европы. Вокруг грота Масабьель был возведен величественный санктуарий – комплекс зданий с базиликами, эспланадой, статуей Девы Марии, с купелями, женскими и мужскими, с бюветом, где из родника собиралась «святая вода», которую потом продавали верующим. Ежегодно в Лурд приезжает до пяти миллионов паломников. По сведениям Католической церкви, с 1858 года там произошло около семи тысяч случаев необъяснимых с научной точки зрения исцелений, вместе с тем чудесными, то есть связанными с волеизъявлением Божьим, признаны всего около семидесяти. Церковь проявляет в данном вопросе похвальную осторожность.
Так вот, считается, что период Великий Смуты Земной начался в тот ничем не примечательный день, когда журналист одной из парижских газет напечатал статью, утверждающую, что число исцелений в Лурде необыкновенно выросло, по словам журналиста, сразу в десять, а то и в пятнадцать раз, что исцеления эти обнаруживают себя с поразительной ясностью, и что никакими материалистическими причинами объяснить это нельзя.
Статья вызвала шквал резкой критики. Ее называли спекуляцией, хайпом, агрессивной рекламой, проплаченной администрацией санктуария, хотя власти Лурда этот факт категорически отрицали. С их стороны даже последовало обращение в суд. И вероятно, дело тем бы и кончилось, постепенно угасло бы, заслоненное более важными политическими событиями, но тут произошел неожиданный поворот. Группа социологов из университета в Нанте, позиционирующих себя как «Обеспокоенные атеисты», обеспокоенные, согласно их декларации, опубликованной Le Monde, «ползучей, целенаправленной клерикализацией образования», решила поставить интересный эксперимент. «Проба крестом», как они его сами назвали. Была сформирована группа из пятидесяти человек, все – больные, но не психическими, а чисто соматическими заболеваниями, все прошли тщательное медицинское освидетельствование, официально подтвердившее данный факт, все – в той или иной степени верующие католики, и в сопровождении наблюдателей направлена в Лурд под видом обычных паломников.
Результаты эксперимента оказались ошеломляющими. Из пятидесяти реципиентов, побывавших в Лурде, тридцать один исцелился полностью, что было также подтверждено официальным медицинским обследованием, состояние еще восьми человек ощутимо улучшилось, и лишь у одиннадцати позитивных изменений в организме обнаружено не было.
Эти данные были тут же опубликованы, и теперь волна критики и сарказма обрушилась уже на «Обеспокоенных атеистов». Их обвиняли и в некорректно поставленном эксперименте – следовало, помимо верующих, направить в Лурд и неверующих больных, – в заказном и проплаченном Церковью характере их действий, в тенденциозном, изначально заданном толковании полученных результатов. Ну и так далее и тому подобное… В ответ на это руководитель группы Огюст Гаррель заявил, что группа готова предоставить протоколы наблюдений любой экспертной комиссии: «Мы знали, на что идем, и поэтому тщательно фиксировали каждый свой шаг», а также пояснил взбудораженной общественности, что результаты эксперимента нельзя толковать однозначно, рассматривая их как акт божественного вмешательства, они свидетельствуют об одном: в Лурде наличествует некий фактор, влияющий на процессы физиологической и соматической репарации. Однако этот фактор может иметь и чисто естественный, то есть природный, характер, связанный, например, с уникальным сочетанием микроэлементов в воде Святого источника. В общем, требуются дополнительные исследования.
В таком же духе высказался и пресс-секретарь Ватикана, призвавший верующих не торопиться и не выдавать желаемое за действительное. Он заявил, что по распоряжению Папы уже создана Католическая комиссия для изучения «исцелений в Лурде», и Святой престол выскажет свое мнение на основе ее заключения. Пока же пресс-секретарь призвал всех верующих, вне зависимости от того, к какой конфессии они принадлежат, укреплять в себе близость к Богу и молиться за всех немощных, сирых и страждущих.
Успокоительные заявления, впрочем, оказались не слишком действенными. Поезда в направлении Лурда шли переполненными, билеты невозможно было достать ни за какие деньги, люди ехали стоя – в тамбурах, в проходах вагонов, до отказа набивались в купе, в багажные отделения, карабкались на крыши товарных составов. Больницы Окситании (южного региона, где был расположен Лурд) задыхались от наплыва неожиданных пациентов: никогда еще на железных дорогах Франции не происходило такое количество несчастных случаев. Не лучше складывалась ситуация и на автострадах: и шоссе, и проселки, ведущие к Лурду, были забиты многокилометровыми пробками. Полиция была не в состоянии их расшить. Люди бросали свои машины и с детьми, с чемоданами, с рюкзаками брели по обочинам.
В самом же Лурде творилось нечто невообразимое. Казалось, не осталось места ни на тротуарах, ни на проезжей части, где бы не обитали паломники. Спали зачастую на голом асфальте, оккупировали крошечные палисадники, ставя там импровизированные палатки, выламывали двери домов и располагались в квартирах, не обращая внимания на хозяев… Крики детей… раздраженная перепалка взрослых… столкновения, драки, в том числе массовые, вспыхивающие по любому поводу… Не хватало воды, еды, туалетов, простейших медикаментов, одежды, спальников, одеял… Бригады католических волонтеров, сформированные из местных жителей, растворились в вавилонском столпотворении. Не помогло и введение чрезвычайного положения: воинские подразделения, стянутые в этот район, не смогли пробиться даже на окраины Лурда, их остановили плотные массы людей.
Ситуация стала чуть менее напряженной, когда пресса начала сообщать, что аналогичные чудеса происходят не только в Лурде, но и в других исторически традиционных местах поклонений: святому Клименту в Меце, святой Иуне в Бретани, святой Регине в Бургундии. Выяснилось, что жаждущим исцеления необязательно стремиться в Лурд: Божью благодать, если верить средствам массовой информации, можно было снискать чуть ли не в любой церкви Франции. И Франция тут не была исключением. В Швеции, например, толпы верующих стали собираться у монастыря Святой Бригитты в Вадстене, в Испании такие же гигантские толпы стал притягивать к себе Королевский собор Святого Франциска Великого, а в Германии своими мгновенными исцелениями прогремел Кёльнский собор, который вынужден был ввести предварительную, за много месяцев запись на посещения. Собственно, каждая церковь, да что там – каждая крохотная часовня, в какой бы глуши, в том числе и российской, она расположена ни была, могла с полным основанием заявить, что благодать Божья почиет и на ней.
Всеобщее смятение нарастало. С легкой руки еще одного французского журналиста заполыхал в сетях термин «религиозное помешательство», социальные психологи объясняли его известным демонстрационным эффектом: стоит какому-то необычному случаю попасть в центр внимания, как аналогичные происшествия начинают обнаруживаться и во множестве других мест. Базисом этого феномена является апофения – стремление человека прозреть пусть чисто искусственный, умозрительный порядок в хаосе, любым способом изъяснить себе непонятное, которое порождает тревогу, превращая тем самым экстраординарность в обыденность. На этой же почве, утверждали они, произрастают и различные теории заговоров, якобы вскрывающие тайные механизмы, особенно аномалии, нашего социального бытия.
Однако все это были слишком заумные рассуждения. Общественное сознание требовало, как всегда, не философской сложности, а обывательской простоты. Неудивительно, что при таком запросе статья «Лицом к миру», написанная Бертраном Милле, произвела эффект взорвавшейся бомбы.
Аббат Милле, глава прихода в небольшом городке Овер-сюр-Уаз, где, кстати, работал, а затем и похоронен Винсент Ван Гог, сам был поражен успехом своего поста, вывешенного в сетях. В интервью, данном через несколько дней радиостанции «France Inter», он сказал, что и подумать не мог, что его коротенькая заметка, всего десять строк, привлечет такое внимание. Ведь, в сущности, он высказал элементарную мысль. События последнего времени свидетельствуют о том, что Бог обратил Свое лицо к миру. Он вопрошает нас: чего мы хотим? Он спрашивает нас: чего мы ждем от Него? Исцеление искренне верующих – это знамение. Это знамение, не замечать которого может только слепой. Теперь, вероятно, будет исполняться любая молитва, повторяю: любая, если она искренняя и страстная, если она благая, не отягощенная своекорыстием и тщетой. Молитва смирения, а не гордыни. Молитва не ума, но сердца, очищенного от всякого зла. Это уникальная возможность для человечества. Это великая Милость Господня, и мы должны быть готовы принять ее.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?