Читать книгу "Трансцензус"

Андрей Столяров
Трансцензус

Андрей Столяров

ТРАНСЦЕНЗУС

Вечером ко мне заявляется Герда. Она не в футболке и джинсах, как ходит обычно, а в сером, чуть прихваченном по талии балахоне, который бесформенностью своей скрывает фигуру.

Так, все понятно.

– Я у тебя посижу?

– Да хоть живи, – приветливо отвечаю я.

– Может быть, и поживу пару дней. Но только поживу – более ничего.

– Как скажешь. Если Феб возражать не будет.

– Феб возражать не будет, – говорит она.

Феб немедленно откликается.

– Конечно, никаких возражений. Напротив. Но я хотел бы рекомендовать…

– Помолчи! – обрывает его Герда.

– Мадам! Я вынужден вам напомнить…

– Заткнись!

– Понял, – Феб обиженно затыкается.

– Зря ты так, – укоризненно говорю я. – Он скорее всего имел в виду, что сейчас нам был бы полезен вечер эротической близости, это облегчает трансцензус.

– Не будет у нас никакой эротической близости. Лучше кофе давай завари.

– Ради бога!

У меня стандартный гостиничный номер: спальня и кабинет, в прихожей – крохотной закуток, где стоят чайные принадлежности. Мгновенно закипает вода, по комнатам распространяется пряный будоражащий аромат. Кофе у нас натуральный – не синтетический, тем более не из хлореллы. Герда между тем склоняется над моим рабочим столом, вспыхивает в воздухе что-то зеленое, продолговатое и бугорчатое. Одновременно прорисовываются ее тело под балахоном.

– Не смотри, – не оборачиваясь, говорит она.

– Я не смотрю.

– Нет, я чувствую, что ты смотришь.

– Волнуешься?

– В основном за Машу. Она хрупкая какая-то, может не выдержать.

– А Шаймира или Эльдар тебя не волнуют?

– Я за всех вас беспокоюсь. Ты последние новости видел? Сгорела группа Ван Доррена.

Я вздрагиваю.

Пол у меня под ногами не треснул, но покачнулся.

– Совсем сгорела?

– Совсем. Тотальная амнезия. Реакции у всех на уровне трехмесячного младенца.

Вот так сюрприз, особенно перед завтрашним восхождением.

– А что Феб говорит?

– Ничего. Они его заблокировали, чтобы не прерывать трансцензус… Эй! Где мой кофе?

Я осторожно вношу две чашечки в комнату. Вместе с Гердой всматриваюсь в зеленую бугорчатую голограмму, висящую над столом, она состоит из циферек, интегралов, непонятных значков, черточек, загогулин и прочей математической хрени.

– Что это за крокодил у тебя?

– Это я вчера наконец компактифицировала уравнения Джиллса и Холленберга для циркуляций в застойных зонах. Свернула, придала им обозримую форму.

– Поздравляю!

– Не иронизируй. Я первая, кому это слегка удалось. И убери руку, пожалуйста.

Оказывается, моя ладонь лежит у нее на бедре.

– Ну и что теперь с этим делать?

– Хрен его знает. Решение все равно, как ни тычься, не вырисовывается. Феб считает, что оно, вероятно, наличествует, но даже если использовать всю компьютерную мощность Земли, на поиск его уйдет примерно тысяча лет. – Она тычет пальцем в выделенные оранжевым цветом хитросплетения голограммы. – Вот тут, тут и тут мы проваливаемся в исчисление бесконечности. Какой-то странный мультипликатор… Вообще в математике есть свои эстетические закономерности: правильное решение обычно еще и красиво выглядит. А у меня сам видишь… Действительно крокодил… – Гера вскидывает голову, точно лошадь. – Руку убери, наконец!

Затем мы вызываем экран и, сидя на двухместном диванчике, смотрим новости. О группе Ван Доррена в них ни слова. Действительно, кому это интересно? Главное событие дня – возобновление сериала «Непознанное». На следующей неделе выходит таки долгожданный пятьдесят первый сезон. Всеобщее ликование, толпы с флажками и воздушными шариками перед Останкино. Значит, подействовали многомесячные протесты. Далее идет показ мод на фестивале в Милане: что-то цветное, полупрозрачное, еле прикрывающее женские и мужские тела. Впрочем, сами тела, как мне кажется, симпатий не вызывают. И еще: феноменальный успех новой игры, запущенной «Chang & Sin», за неделю число подписчиков приблизилось к пятидесяти миллионам. Далее – впроброс – всякие пустяки: чудовищный снегопад в Стокгольме, заносы на улицах, роботехника не справляется… тайфун мощностью в десять баллов движется на Соломоновы острова… проливные дожди в северо-западных регионах России… Ну и, конечно, реклама: подтянутый генерал в мундире, изукрашенном позументами, призывает землян встать на борьбу с Империей Зла – Дарктаной, вынырнувшей из галактической глубины. Дарктанцы уже преодолели Рукав Центавра и сейчас вклинивают свои эскадры в сектор Земли. Навстречу им движется «Звездный флот» адмирала Геторикса. Впереди величайшая битва, которая решит судьбу нашей Галактики. Нам нужны герои! – хрипловато говорит генерал. – Нам нужны настоящие храбрецы! Записывайтесь добровольцами на сайте Галактических войн!..

Герда закусывает губу.

Я осторожно обнимаю ее за плечи.

– Ты их знала?

– Поверхностно, с Ван Дорреном мы переписывались, сильный математик, оригинальный, читала его статьи. Но, кажется, они добавляли в сому пейотль. Сам понимаешь…

Да, искаженный мир – это риск даже не вдвойне, а втройне.

Чем бы ее отвлечь?

– Я вчера получил письмо от Громека.

Герда фыркает:

– Ладислав по-прежнему неутомим. Что он тебе написал? Что я одержимая, фанатичка, которая погубит нас всех? Что транспарентность непереносима для психики и что мы потом не сможем смотреть друг другу в глаза?

– А мы в самом деле не сможем?

– У каждого есть, что скрывать.

– Интересно, что ты скрываешь.

Я плотнее прижимаю ее к себе.

– Тебе лучше не знать, – отвечает Герда. – Кстати, ничего интересного, просто физиологические подробности. Ты «Дневники» Ренара читал: «мозг не знает стыда»?

– Это не мозг, это кипучее подсознание, которое выбрасывает наверх не только прозрения, но и всякую пенную мутоту. Однако пену мы можем и сдуть. Вот так: фу-у-у…

Я уже откровенно прижимаю ее.

– О господи, – говорит Герда. – Ты тоже неутомим.

– Что в этом плохого?

Она вдруг хмыкает:

– Мы грабим банки. Разве в этом есть что-то плохое? – Поясняет: – Цитата. Из одного древнего фильма.

– А как это было у тебя, расскажи.

– Да я тебе рассказывала уже четырнадцать раз. Странное ощущение, будто падаешь в бездну и одновременно взлетаешь в какие-то яркие небеса…

– И все?

– И все. Остальное увидишь сам.

– Ну значит – взлетим.

Я легонько целую ее в щеку.

Герда выпрямляется.

– Черт бы тебя побрал! Я ведь теперь не засну. Ладно, да провались оно все, пошли!.. Нет, подожди, я выключу этого дурака.

Феб тут же обиженно откликается:

– Зачем меня выключать? – И нравоучительным тоном: – В моменты эротической близости параметры личности становятся наиболее акцентированными. Вы же ученый, вы же исследователь, мадам! Это ценная информация, она нам будет очень полезна.

– О, как ты мне надоел! – восклицает Герда. – Отключись вообще.

– Мадам, ваши действия вступают в противоречие с протоколом…

– Говорю: отключись! Это приказ!

– Приказ выполнен, – нейтральным тоном извещает нас Феб.

В номере воцаряется тишина.

Я спрашиваю:

– Так он действительно отключился?

– Действительно. Приказ есть приказ. Еще не хватает, чтобы он нас записывал.

Она поднимается.

– Секундочку, – прошу я.

Открываю форточку.

За ней – чернота, плеск дождя.

Ветер, словно обрадовавшись, швыряет мне в лицо пригоршню брызг.

В тот день, когда я родился, тоже шел дождь. Правда, не этот нынешний Дождь, который пресса сейчас именует непременно с заглавной буквы, а просто внезапный июльский ливень, бурный, шумный, веселый, и ненадолго – закончился уже через час. Я знаю об этом из рассказов отца. Он даже стал в шутку называть меня «человеком дождя». Мне прозвище нравилось, звучало оно красиво, и лишь позже я чисто случайно узнал, что это метафора для саванта – отсталого, вроде дауна, но при этом с творческими способностями.

Дауном я, разумеется, не был, но отклонения у меня, несомненно, присутствовали. С другой стороны, можно сказать, что в определенном смысле мне повезло. Детство мое пришлось на «Эпоху трех революций». Во-первых, последовал давно ожидаемый прорыв в роботехнике: новые, пластичные, так называемые «живые» материалы позволили автоматизировать практически все непривлекательные формы труда, а во вторых, сопряженный с ним прорыв в области искусственного интеллекта замкнул производство и логистику в кластеры, не требующие участия человека. Работа стала необязательной: базовый доход, гарантированный теперь каждому гражданину, обеспечивал вполне комфортное существование. Управляемый термояд дал нам избыток энергии, биореакторы, синтезирующие тканевые культуры, решили продовольственную проблему, а подключение к виртуалу принесло невиданное ранее разнообразие ощущений. И наконец, это в-третьих, доктрина стабильности, почти мгновенно завоевавшая мир, фактически исключила из жизни межгосударственные конфликты, исчезли причины для конкуренции: экономики стали почти автаркическими, нивелировались различия, сосед за условной границей жил примерно так же, как ты. Пресса писала о наступлении Золотого века. Политики по всему миру клялись, что никому не позволят нарушить «равновесие благоденствия». Или, как выразился президент одной из великих держав: «Все горести и несчастья теперь позади. Отныне на наших часах всегда будет полдень!»

Так вот, отклонения мои заключались в том, что вплоть до окончания школы я воспитывался в основном дома, под надзором отца. Мать свою я почти не помнил, лишь иногда, очень смутно, всплывал у меня в сознании образ женщины, полулежащей в кресле у телевизора. В те годы как раз произошло тотальное подключение к виртуалу: зритель, надев височные чипы, мог как бы стать главным героем фильма, пройти в этом качестве весь прихотливый сюжет, ощущения были необыкновенные, сотни миллионов людей так же, как мать, на целые сутки, на месяцы и на годы проваливались в кинематографическую реальность, намного более интересную, чем обычная жизнь. Отец же, напротив, сериалов терпеть не мог, говорил, что это эрзац, жвачка для куриных мозгов. У него в этом пункте вообще были странности, он, например, не только запрещал мне входить в виртуал, но и был категорически против, чтобы виртуальные персонажи разгуливали по квартире, и, бывая по случаю (очень редко) в гостях у своих приятелей, я с завистью наблюдал, как у них выглядывает из-за угла Хитрый Лис или как Винни-Пух, плюшевый, добродушный, пузатый, сидя за общим столом, требует, чтобы ему добавили (виртуальной, разумеется) манной каши.

Точно так же отец запрещал мне играть даже в самые примитивные игры. Не стесняясь в выражениях, утверждал, что они превращают людей в законченных идиотов.

– Ты же не хочешь стать идиотом? – спрашивал он, открывая передо мной очередную книгу с картинками.

Да, он приучал меня ежедневно читать. И удивительно, но через какое-то время мне это занятие самому стало нравиться. Потому, вероятно, что картинки иллюстрировали далеко не всякое сюжетное действие, и я мог воображать многое самостоятельно – расцвечивая и преобразуя текст детской фантазией.

А мать исчезла, когда мне не было и трех лет. Куда она делась и почему, отец объяснять мне не стал. Ограничился тем, что сказал: мы ведь и вдвоем неплохо живем. Однако он не сдал меня в интернат, что в те годы стало повальным явлением, и даже в школе я был одним из немногих приходящих учеников. Работал он инспектором рудных шахт, считалось, крайней мере официально, что за автоматикой и искусственным интеллектом все же надо приглядывать, подозреваю, что это была чистая синекура. Хотя сам он с этим согласен не был, говорил: вот увидишь, эти тупоумные железяки еще преподнесут нам сюрприз. Но доказать свою правоту не успел, погиб накануне моих выпускных экзаменов. Была в его смерти какая-то ирония случая: вопреки рекомендациям тамошнего искина отец в одной из северных редкоземельных шахт приказал пробить незапланированную боковую штольню, якобы это перспективное направление, полез проверять ее лично – и вдруг рухнула кровля. Впрочем, он и до этого уезжал в длительные командировки, и тогда моим воспитанием занималась Ксения Александровна, некая дальняя родственница, вероятно, выбранная потому, что она, как и отец, обожала читать. Я все время видел ее с книгой в руках. Пример был вечно перед глазами.

В школе из-за этого у меня возникли большие трудности. С одной стороны, читать и писать я в самом деле умел – искусство, которым мучительно, шаг за шагом, овладевали мои одноклассники, но с другой – я позорно проваливал элементарные игровые тесты. Даже по древнему «Тетрису», с чего обучение начиналось, я целых три года занимал последнюю строчку в рейтинге класса. А во всяких шутерах и особенно поединках выбывал из игры буквально через пару минут. Положение не спасало даже то обстоятельство, что, в отличие от других, я мог внятно пересказать трехминутный ролик по физике, химии или истории. Учителя – не люди, конечно, а голографические фантомы, – обычно выставляли за это мне высшие баллы. Но кому, скажите, в реальной жизни требуется пересказ? Зато владение катаной и вакидзаси или умение мгновенно выхватить бластер и сжечь лучом цель давали человеку настоящий авторитет.

К счастью, в старших классах, когда мы перешли к сложным стратегическим играм, ситуация изменилась. Тут неожиданно выяснилось, что хоть в тактических поединках я был, мягко говоря, не силен, но стратегически с легкостью переигрывал лидирующих игроков, считавшихся недостижимыми. Через два года я даже вышел в общегородской финал «Овердрайва» и хоть занял в итоге лишь третье место, но это был несомненный успех. Меня после подтверждения результата вызвал к себе директор школы, уже реальный человек, не фантом, и спросил, правда ли, что я просто для удовольствия читаю книги. Я сознался, немного стесняясь своего архаизма, но директор, к моему удивлению, уважительно на меня посмотрел и сказал, что тогда, вероятно, мне следует идти в сценаристы: эта специализация подойдет мне лучше других.

Признаться, я чуть со стула не сверзился. К тому времени я и сам уже стал понимать, что мои успехи в стратегических играх вовсе не природный талант, а результат долгого и упорного чтения. Прав был отец: текст, в отличие от игры, семантически многозначен, он учит думать и находить правильные решения в ситуациях с высокой степенью неопределенности. Как раз то, что требуется для стратегических игр.

Вот в чем мне действительно повезло.

Спустя месяц я подал на конкурс свой первый сценарий, и хотя не прошел даже в финал, тем не менее, был каким-то чудом замечен: по сценарию поставили игровой трехминутный ролик, я получил свой первый бонусный гонорар.

Судьба моя, таким образом, определилась. Через пять лет я уже был профессиональным, вполне уважаемым сценаристом, не в первых рядах, разумеется, не в платиновой десятке, но и, без ложной скромности, не слишком далеко от нее. По моим сценариям крутились сразу три сериала, а последний из них, «Акомбо», о поисках пиратских сокровищ в поясе астероидов, получил приз симпатий зрительского жюри за лучшую приключенческую постановку. Ну и соответственно – бонусы, интервью, появление в новостях, приглашения на всякого рода престижные мероприятия.

Как я понимаю, мое преимущество перед сонмами менее удачливых соискателей состояло именно в том, что – опять-таки спасибо отцу! – я много читал. В моем распоряжении были сюжеты мировой классической литературы: одно дело, позевывая, просмотреть на уроке десятиминутный ролик, например по «Войне и миру» и другое – прочесть сам роман, там каждый эпизод можно было развернуть в самостоятельный сериал. Кроме того, я выработал свой собственный и, по-моему, оригинальный метод. Найдя в мировой литературе подходящий сюжет, я сначала писал по нему небольшой роман, осовременивая его, вводя с помощью нейросетевого редактора соответствующий антураж, а уже по роману делал сценарий, сокращая текст, вынимая чисто психологические, описательные фрагменты. И удивительная особенность: эти вынутые фрагменты все равно как бы присутствовали в сценарии, делая его живым, выделяя из худосочных и бледных схем, потоком низвергающихся на студии. Но самое интересное, что эти мои романы довольно охотно печатали на бумаге, крохотными тиражами, естественно: кто сейчас покупает бумажные книги? Однако читатели на них откликались, а сам факт бумажных изданий считался в нашей среде очень престижным.

Словом, у меня все складывалось благополучно. Хотя изредка приходила в голову мысль, что отцу не понравилось бы мое нынешнее занятие. По ночам, просыпаясь, я буквально чувствовал его скептический взгляд, спрашивающий: и это все, на что ты способен? День после этого был разбит, я еле двигался, с трудом что-то соображал. В кружении блесток, в какофонии сценарной среды я чувствовал себя пришельцем из какой-то другой Вселенной: что я здесь делаю, как я сюда попал, кто все эти люди, сияющие, стискивающие меня в объятиях? К тому же уже третий месяц шел Дождь – плескало за окнами, вдоль поребриков тротуара непрерывно струились ручьи, казалось, отсырели даже краски на зданиях. Ни зонты, ни пластиковые накидки не помогали, стоило выйти на улицу и через десять минут промокаешь насквозь.

Ни проблеска солнца.

Ни краешка небесной голубизны.

Будто на дне океана, и сквозь толщу воды оттуда уже не всплыть.

Именно в такой пасмурный день, собираясь на очередную рутинную презентацию, я вдруг понял, что больше не в состоянии выдерживать эту бесконечную круговерть. Все эти речи, исполненные восторга, все эти заклинания, рассчитанные на то, чтобы увеличить аудиторию, все эти приторные улыбки, все комплименты, всю эту воробьиную трескотню, сливающуюся в бессодержательный гул.

На кой черт мне все это сдалось?

Наверное, подействовало и письмо, которое я получил утром по электронной почте.

Совсем короткое:

«Вы же талантливый автор. Вы пишете замечательные романы. Зачем вы превращаете их в глупые, муторные сериалы? Бог даровал вам искру, а вы освещаете ею пыльный чулан. Неужели вас это устраивает?».

Подписи не было. Более того – через час сам этот адрес исчез.

Видимо, отправитель его удалил.

В общем, на презентацию я не пошел – тупо стоял у окна и смотрел, как дождь, побратавшийся с ветром, заливает ребристые крыши.

Как обрываются с них струи воды.

В голове звенела удручающая пустота.

И как раз в этот момент со мною связалась Герда.

На другой день в десять утра мы собираемся в Саркофаге. Это небольшая квадратная комната, без окон, со сплошным экранирующим покрытием. Телефоны и личные чипы мы оставляем снаружи. Теперь контакт с внешним миром осуществляется лишь по кабелю, который контролирует Феб. Чувствуется, что настроение отнюдь не приподнятое: все уже знают о гибели группы Ван Доррена. Вслух это не обсуждается: плохая примета. Просто Герда, дождавшись, пока мы рассядемся возле круглого, с электронной начинкой, стола, сухо напоминает, что по протоколу мы обязаны подтвердить личное согласие на эксперимент.

– Достаточно устного заявления, все фиксируется, – говорит она. – Маша, ты как?

Маша судорожно кивает.

– Роман?

– Я согласен.

– Эльдар, Шаймира, Антон?

Я вслед за другими произношу твердое «да».

Надеюсь, что твердое.

– Феб, а ты?

Феб возвещает:

– Я – как серебряный доллар в куче центов!