Текст книги "Сталинградская битва"

Ставка ВГК издала директиву о подчинении Сталинградского фронта (командующий генерал-лейтенант Гордов) командующему Юго-Восточным фронтом (командующий генерал-полковник А. И. Еременко) с оставлением за ним прежних функций и подчеркнула важность задачи, стоящей перед обоими фронтами, – во что бы то ни стало отстоять Сталинград. В директиве указывалось: «Оборона Сталинграда и разгром врага, идущего с запада и с юга на Сталинград, имеет решающее значение для всего нашего Советского фронта. Верховное Главнокомандование обязывает как генерал-полковника Еременко, так и генерал-лейтенанта Гордова не щадить сил и не останавливаться ни перед какими жертвами для того, чтобы отстоять Сталинград и разбить врага».

Под Сталинград гитлеровское командование перебросило с Кавказского направления 20 дивизий и усилило за счет союзных армий 6-ю полевую армию до 50 дивизий.

Войска 62-й армии Сталинградского фронта оставили район большой излучины Дона и переправились на восточный берег. Отдельные подразделения и части продолжали борьбу в тылу противника.

Войска Юго-Восточного фронта нанесли контрудар в районе Абганерово и вынудили 4-ю танковую армию противника перейти к обороне.

Через 2 недели после зачитывания в войсках приказа № 227 «Красная звезда» в передовой разъясняла, что нужно проводить различие между трусами и людьми, у которых в какой-то момент сдали нервы. В Кремле, видимо, поняли, что, когда мера жестокости превышена, ее эффективность исчезает. После этой статьи в «Звездочке» и газетах перестали появляться призывы «расстреливать трусов». А в сентябре, в разгар жестоких боев, уполномоченному контрразведки в Сталинграде настрого было предписано следить, чтобы командиры не злоупотребляли правами, предоставленными им приказом.

Оборонительное сражение на дальних подступах к Сталинграду, продолжавшееся с 17 июля по 10 августа, завершилось. За три недели наступления противник продвинулся на 60–80 километров. Темп его продвижения был 3–4 километров в сутки.

Продолжаются ожесточенные оборонительные бои войск Сталинградского фронта у восточной излучины Дона, Юго-Восточного фронта – юго-западнее Сталинграда.

После двухдневных упорных боев к исходу дня противник выбит из района разъезда 74-й километр. 38-я стрелковая дивизия вновь заняла свои оборонительные позиции.

ГКО принял постановление № 2165 «О демонтаже резервных агрегатов на Сталинградской ГРЭС».

На Сталинградском фронте противник сосредоточил ударные группы на направлениях Калач-на-Дону – Сталинград, Плодовитое – Сталинград. Командование Красной армии принимало меры по созданию прочной и упорной обороны подступов к Сталинграду, сосредотачивая на опасных направлениях артиллерийские и танковые части.

На Сталинградский фронт прибыли гвардейские стрелковые дивизии: в состав 1-й гвардейской армии – 39-я (генерал-майор С. С. Гурьев) и 40-я (генерал-майор А. И. Пастревич); в состав 57-й армии – 36-я (полковник М. И. Денисенко).

На Сталинградское направление в г. Астрахань прибыла 34-я гвардейская дивизия (генерал-майор И. И. Губаревич) и заняла оборону в районе Ницян – Николаевка.

Нарком торговли СССР А. Любимов докладывал заместителю председателя Совнаркома СССР А. Микояну о снабжении хлебом населения (напоминаем, что хлеб во время войны был основным продуктом питания. Напоминаем также, что на колхозников карточная система не распространялась):

«…Нормы отпуска хлеба (по карточкам в граммах в день. – Ред.) устанавливаются районными организациями в зависимости от выделяемых фондов муки, и потому действуют различные нормы даже в пределах одной области (республики, края)». Данные можно свести в следующую таблицу:

Советские войска оставили Краснодар (город будет освобожден 12 февраля 1943 года). Противник продолжил наступление на Моздок – Грозный.

Противник остановлен на рубеже 74-й километр – ст. Абганерово.

В состав 21-й армии Сталинградского фронта вошла 96-я стрелковая дивизия (полковник Д. С. Жеребин). 12–26 августа ее части вели упорные бои по овладению г. Серафимовичем.

На Сталинградский фронт передислоцирована 24-я стрелковая дивизия (полковник Ф. А. Прохоров). С 24 августа в составе 4-й танковой армии вела тяжелые оборонительные бои северо-западнее Сталинграда.

В Москву прилетел премьер-министр Великобритании Уинстон Черчилль. После войны он писал:

«Я размышлял о своей миссии в это угрюмое, зловещее большевистское государство, которое я когда-то так настойчиво пытался задушить при его рождении и которое вплоть до появления Гитлера я считал смертельным врагом цивилизованной свободы». Черчилль летел, чтобы сообщить, что второго фронта в 1942 году не будет: «Я был уверен, что я обязан лично сообщить им факты и поговорить об этом лицом к лицу со Сталиным… Это, по крайней мере, показывало, что об их судьбе заботятся и понимают, что означает их борьба для войны вообще. Мы всегда ненавидели их безнравственный режим, и если бы германский цеп не нанес им удара, они равнодушно наблюдали бы, как нас уничтожают, и с радостью разделили бы с Гитлером нашу империю на Востоке».

Черчилля и сопровождающих его лиц отвезли на государственную дачу в 12 километрах от Москвы, где все было подготовлено, как писал Черчилль, «с тоталитарной расточительностью»:

«Много опытных слуг в белых куртках и с сияющими улыбками следили за каждым пожеланием или движением гостей… После всех необходимых погружений и омовений нас угощали в столовой всевозможными отборными блюдами и напитками, в том числе, конечно, икрой и водкой. Кроме того, было много других блюд и вин из Франции и Германии…»

В тот же день в Кремле открылось трехдневное совещание Иосифа Сталина, Уинстона Черчилля и Аверелла Гарримана (личного представителя президента США Франклина Рузвельта, финансиста и дипломата – будущего посла США в Москве). Военное положение СССР в это время было близко к катастрофическому, и Сталин даже не скрывал своего разочарования и раздражения по поводу позиции Англии и США. Черчилль писал в своей книге «Вторая мировая война»: «Имеющихся у нас десантных судов хватит лишь для высадки первого эшелона десанта на укрепленном побережье – их хватит для того, чтобы высадить 6 дивизий и поддерживать их… Сталин становился все мрачнее и мрачнее; казалось, он не был убежден моими доводами и спросил, разве невозможно атаковать какую-либо часть французского побережья. Я показал ему карту, из которой было видно, насколько трудно создать воздушное прикрытие где-либо, кроме как непосредственно по ту сторону Ла-Манша. Он, казалось, не понял этого и задал несколько вопросов о радиусе действия самолетов-истребителей. Разве они не могли бы, например, все время прилетать и улетать? Я разъяснил, что они, конечно, могли бы прилетать и улетать, но при таком радиусе у них не оставалось бы времени, чтобы сражаться… Он затем сказал, что во Франции нет ни одной германской дивизии, представляющей какую-нибудь ценность. Я возражал против этого заявления. Во Франции находится 25 германских дивизий, причем 9 из них являются дивизиями первой линии… Сталин, который стал себя держать нервно, сказал, что он придерживается другого мнения о войне. Человек, который не готов рисковать, не может выиграть войну… Я спросил, задавался ли он когда-нибудь вопросом, почему Гитлер не вторгся в Англию в 1940 году, когда его мощь была наивысшей, а мы имели только 20 тысяч обученных солдат, 200 пушек и 50 танков. Он не вторгся… Не так легко преодолеть Ла-Манш. Сталин ответил, что здесь не может быть аналогии. Высадка Гитлера в Англии встретила бы сопротивление народа, тогда как в случае английской высадки во Франции народ будет на стороне англичан».

После разговора об английских бомбардировках промышленных центров Германии Сталин немного оттаял. А после предложенного Черчиллем плана «Торч» (крупный десант в Средиземном море, который нанес бы удар немецким и итальянским войскам в Северной Африке, прервал южные коммуникации Германии и Италии и оттянул бы определенные силы с советского фронта) Сталин и Черчилль расстались почти друзьями.

В газете «Красная звезда» опубликовано стихотворение Алексея Суркова «Ненавижу!», которое заканчивалось следующими строками:

 
Стало сердце как твердый камень.
Счет обиды моей не мал.
Я ведь этими вот руками
Трупы маленьких поднимал…
Ненавижу я их глубоко
За часы полночной тоски
И за то, что в огне до срока
Побелели мои виски…
Осквернен мой дом пруссаками,
Мутит разум их пьяный смех,
Я бы этими вот руками
Задушил их, проклятых, всех.
 

Продолжаются тяжелые оборонительные бои соединений 62-й армии в окружении.

В целях сокращения линии фронта и создания более плотной обороны на внешнем обводе группа генерал-лейтенанта В. И. Чуйкова отведена с рубежа Аксай на внешний обвод на участок Демкин – Тебектенерово; в полосе между реками Аксай и Мышкова создается предполье, обороняемое передовыми отрядами 64-й армии.

Юго-Восточному фронту подчинена 315-я стрелковая дивизия (генерал-майор М. С. Князев).

В каждом районе Сталинграда созданы санитарные группы в количестве 30–40 человек для сопровождения санитарных летучек.

Черчилль прибыл в Кремль для продолжения переговоров со Сталиным, которого, видимо, уже успели «накачать» его соратники. «Начался крайне неприятный разговор, – писал Черчилль. – …Мы спорили почти 2 часа. За это время он (Сталин. – Ред.) сказал очень много неприятных вещей, особенно о том, что мы слишком боимся сражаться с немцами и что если бы мы попытались это сделать, подобно русским, то мы убедились бы, что это не так уж плохо; что мы нарушили наше обещание относительно «Следжхэммера» (высадка десанта во Франции. – Ред.); что мы не выполнили обещаний в отношении поставок России и посылали лишь остатки после того, как взяли себе все, в чем мы нуждались… Он повторил свое мнение, что англичане и американцы смогли бы высадить 6 или 8 дивизий на Шербургском полуострове. Он считал, что если бы английская армия так же много сражалась с немцами, как русская армия, то она не боялась бы так сильно немцев». В итоге раздраженный Сталин отрывисто пригласил Черчилля и его сопровождение на обед в 8 часов вечера 14 августа. Черчилль, поняв, что это означает конец переговорам – и крайне неудачным, – сказал, что вылетит домой утром 15 августа. Сталин спросил его, не сможет ли он остаться подольше. «Я ответил, что, конечно, могу, – вспоминал Черчилль, – если это принесет какую-нибудь пользу… Я воскликнул затем, что в его позиции не чувствуется уз товарищества. Я проделал большой путь, чтобы установить хорошие деловые отношения. Мы сделали все возможное, чтобы помочь России, и будем продолжать это делать. Мы были покинуты в полном одиночестве в течение года против Германии и Италии. Теперь, когда три великие нации стали союзниками, победа обеспечена, при условии, если мы не разойдемся и т. д. Когда я говорил это, я был несколько возбужден, и, прежде чем сказанное мною успели перевести, Сталин заметил, что ему нравится тон моего высказывания». После этого напряжение спало, хотя время от времени Сталин возвращался к вопросу о втором фронте. Когда он в очередной раз сказал, что англичане и американцы обещали открыть второй фронт в 1942 году, но не выполнили обещания, Черчилль напомнил ему о памятной записке, которую он вручил в Лондоне лично Молотову, суть которой сводилась к тому, что Великобритания и США будут стремиться высадить десант во Франции, но он возможен лишь при определенных условиях (в частности, у США и Великобритании на тот момент не было достаточного числа десантных кораблей), и «следовательно, мы не можем дать обещание в этом отношении, но если это окажется здравым и разумным, мы не поколеблемся претворить свои планы в жизнь». Сталин «как будто извинился, заявив, что выражает свое искреннее и честное мнение, что между нами нет недоверия, а существует только расхождение во взглядах».

Затем английский премьер поинтересовался, достаточно ли у СССР сил для обороны Кавказа: ведь если немцы возьмут Кавказ, они через несколько дней окажутся в Турции и Иране, странах пока нейтральных, но в правительствах которых были довольно сильны прогитлеровские настроения. А от Турции рукой подать и до Северной Африки, где войска союзников сражались с немецкими и итальянскими войсками, где уже была освобождена Эфиопия и некоторые другие территории. Черчилль предложил в помощь несколько английских дивизий, которые стояли в Иране, но Сталин отказался, заявив, что Кавказ обороняют 25 советских дивизий. Сознательно ли солгал Сталин, или он не был информирован, но на Кавказском хребте имелось только 2 стрелковые дивизии, 4 кавалерийские, 3 стрелковые бригады и войска укрепленного района – в совокупности максимум 15 дивизий. Между прочим, когда начальник Генштаба Великобритании летел в Москву на эти переговоры из Тегерана – из соображений безопасности на очень малой высоте вдоль западного берега Каспийского моря, он заметил, что северная линия обороны только начинала возводиться вместе с противотанковыми заграждениями, дотами и т. д. Присутствовавший при беседе Гарриман задал вопрос по поводу планов доставки американских самолетов через Сибирь, на что Москва лишь незадолго до этого дала согласие после продолжительных настояний американцев. Сталин опять раздражился и отрывисто ответил: «Войны не выигрывают планами». А ведь только что он укорял союзников в том, что они не выполняют обещаний в отношении поставок России. Действительно, путь через Сибирь был безопаснее (за 1941–1942 годы немцы потопили 64 судна союзников из 171, следовавших с поставками в Мурманск и Архангельск), к тому же самолеты можно было загружать ленд-лизовскими грузами. У раздражительности Сталина могла быть только одна причина: американским самолетам нужно было время от времени садиться для заправки на аэродромах Дальнего Востока и Сибири, а те края представляли собой, по существу, один большой лагерь.

Сталин вручил в этот день Черчиллю памятную записку, в которой говорилось:

«В результате обмена мнениями в Москве, имевшего место 12 августа с. г., я установил, что Премьер-Министр Великобритании г. Черчилль считает невозможной организацию второго фронта в Европе в 1942 году. Как известно, организация второго фронта в Европе в 1942 году была предрешена во время посещения Молотовым Лондона, и она была отражена в согласованном англо-советском коммюнике, опубликованном 12 июня с. г… Легко понять, что отказ Правительства Великобритании от создания второго фронта в 1942 году в Европе наносит моральный удар всей советской общественности, рассчитывающей на создание второго фронта, осложняет положение Красной армии на фронте и наносит ущерб планам Советского командования. Я уже не говорю о том, что затруднения для Красной армии, создающиеся в результате отказа от создания второго фронта в 1942 году, несомненно, должны будут ухудшить военное положение Англии и всех остальных союзников…»

Войска 62-й армии Сталинградского фронта после упорных боев в большой излучине Дона под натиском превосходящих сил противника отошли на восточный берег реки, на внешний Сталинградский обвод от Вертячего до Ляпичева.

Ответственность за оборону Астраханского направления, подступов к реке Волге на участке Сталинград – Астрахань возложена на командующего Юго-Восточным и Сталинградским фронтами генерал-полковника А. И. Еременко.

В Сталинграде по решению городского комитета обороны создан неприкосновенный фонд консервов в количестве двух миллионов банок.

Коллективу Сталинградского тракторного завода вручено переходящее Красное знамя ГКО за перевыполнение программы выпуска танков для фронта.

Во время одной из своих последних бесед со Сталиным Черчилль сказал ему: «Лорд Бивербрук сообщил мне, что во время его поездки в Москву в октябре 1941 года вы спросили его: «Что имел в виду Черчилль, когда заявил в парламенте, что он предупредил меня о готовящемся германском нападении?» Да, я действительно заявил это, – сказал я, – имея в виду телеграмму, которую я отправил вам в апреле 1941 года. И я достал телеграмму, которую сэр Стаффорд Криппс доставил с запозданием. Когда телеграмма была прочтена и переведена Сталину, тот пожал плечами: «Я помню ее. Мне не нужно было никаких предупреждений. Я знал, что война начнется, но я думал, что мне удастся выиграть еще месяцев шесть или около этого». Во имя нашего общего дела я удержался, – писал Черчилль, – и не спросил, что произошло бы с нами, если бы мы не выдержали натиска, пока он предоставлял Гитлеру так много ценных материалов, времени и помощи».

Не тогда ли родилась легенда о том, что мудрый Сталин знал: война с Германией неизбежна, но поскольку СССР к ней не готов, он всеми способами старался отодвинуть ее начало? Однако это не соответствует реальным событиям и решениям Сталина. В частности, Криппс доставил предупреждение Черчилля о том, что немцы вот-вот нападут (предупреждение это основывалось на данных британской разведки), с опозданием потому, что его, несмотря на многочисленные запросы, нарком иностранных дел Молотов просто не принимал. А когда Сталин наконец ознакомился с предупреждением Черчилля, то прямо сказал, что это – провокация и цель этой телеграммы – столкнуть СССР с Германией, мечта коварных англичан. Точно такая же реакция у него была и на все другие многочисленные предупреждения о близкой и неизбежной войне: он не верил ни сообщениям советской разведки, ни немцам-перебежчикам, ни сигналам от иностранных коммунистов. Даже на рассвете 22 июня 1941 года, когда немцы уже перешли границу и бомбили Минск, Киев, – и тогда он не поверил, что война уже началась: в течение двух суток на фронт шли директивы «не поддаваться на провокации».

Немецкие войска вышли на ближние подступы к Сталинграду. Гитлеровские войска находились в 60–70 километрах от города на западе и в 20–30 километрах на юге. Соотношение сил было все еще в пользу противника: в артиллерии и авиации враг превосходил советские войска в 2, а в танках – в 4 раза. И Сталин, и все военачальники знали, что вскоре здесь будет поле боя. Однако Сталин отверг многократные просьбы А. Еременко, Н. Хрущева, А. Чуянова о вывозе из Сталинграда населения и заводов. Рабочие должны были производить боевую технику и боеприпасы под бомбами и огнем противника. Оружие, техника ценились выше человеческой жизни.

С этого дня по начало февраля 1943 года в интересах Сталинградского и Донского фронтов действовала 1-я авиационная дивизия дальнего действия (В. Е. Нестерцев). Части дивизии с оперативных аэродромов Эльтон и Балашов наносили бомбовые удары по скоплениям войск и боевой техники противника на переднем крае, железнодорожных узлах и в населенных пунктах Абганерово, Суровикино, Воропоново, Обливское, Уваровка, Городище.

После двухдневного марша в район станицы Клетской (северо-западнее Сталинграда) прибыла 38-я гвардейская стрелковая дивизия (генерал-майор А. А. Онуфриев) и с марша вступила в бой.

На Сталинградский фронт прибыла 41-я гвардейская стрелковая дивизия (генерал-майор Н. П. Иванов). С 18 августа вела бои по удержанию населенного пункта Ново-Григорьевский и Сиротинского плацдарма на правом берегу р. Дон.

В Москве представители британского Генштаба встретились с Ворошиловым и Молотовым. Хотя обсуждение плана дальнейших совместных действий прошло мирно, но англичане вынесли уверенность, что Ворошилов и Шапошников вели переговоры согласно строгим инструкциям. Так, начальник Генштаба Великобритании попросил подробно сообщить ему о положении на Кавказе, на что Ворошилов ответил, что он не уполномочен говорить на эту тему. Англичане понимали, что СССР находится в очень сложной и опасной ситуации, и игнорировали резкости в адрес союзников, но не понимали, почему, коли представилась такая возможность, нельзя обсудить некоторые военные вопросы, напрямую касающиеся и англичан. Смысл всех высказываний Ворошилова сводился к одному: второй фронт – сейчас.

Черчилль, которому предстояло вылететь из Москвы 16 августа на рассвете, в 7 часов вечера 15 августа приехал в Кремль с прощальным визитом. После часовой беседы Черчилль поднялся и начал прощаться. «Сталин вдруг, казалось, пришел в замешательство, – вспоминал Черчилль, – и сказал особенно сердечным тоном, каким он еще не говорил со мной: «Вы уезжаете на рассвете. Почему бы вам не отправиться ко мне домой и не выпить немного?» Я сказал, что в принципе я всегда за такую политику». Сталин привел Черчилля в свою кремлевскую квартиру, вскоре туда прибыл Молотов. Беседа за столом, уставленным всевозможными блюдами и бутылками превосходного вина, шла непринужденная. Черчилль даже решил пошутить и спросил Сталина, известно ли тому, что задержку на обратном пути из США Молотов списал на неполадки с самолетом, а на самом деле она была преднамеренной. Молотов напрягся. Но Сталин весело подыграл Черчиллю: «Он оправился в Чикаго, где живут другие гангстеры».

Во время этого непринужденного ужина, затянувшегося почти до трех утра, Черчилль задал Сталину вопрос: «Скажите мне, на вас лично также тяжело сказываются тяготы этой войны, как проведение политики коллективизации?» Эта тема, по словам Черчилля, “оживила” маршала. «Ну, нет, – сказал он, – политика коллективизации была страшной борьбой». – «Я так и думал, что вы считаете ее тяжелой, – сказал я, – ведь вы имели дело не с несколькими десятками тысяч аристократов или крупных помещиков, а с миллионами маленьких людей». – «С десятью миллионами, – сказал он, подняв руки. – Это было что-то страшное, это длилось 4 года, но для того, чтобы избавиться от периодических голодовок, России было необходимо пахать землю тракторами. Когда мы давали трактора крестьянам, то они приходили в негодность через несколько месяцев. Только колхозы, имеющие мастерские, могут обращаться с тракторами. Мы всеми силами старались объяснить это крестьянам. Но с ними было бесполезно спорить. После того, как вы изложите все крестьянину, он говорит вам, что он должен пойти домой и посоветоваться с женой, посоветоваться со всем подпаском… Обсудив с ними это дело, он всегда отвечает, что не хочет коллективизации и лучше обойдется без тракторов…» – «Что же произошло?» – спросил я. «Многие из них согласились пойти с нами, – ответил он. – Некоторым из них дали землю для индивидуальной обработки в Томской области. Или в Иркутской, или еще дальше на север, но основная часть их была весьма непопулярна, и они были уничтожены своими батраками». Помню, какое сильное впечатление на меня в то время произвело сообщение о том, что миллионы мужчин и женщин уничтожаются или навсегда переселяются. Я не повторил афоризм Берка: «Если я не могу провести реформ без несправедливости, то не надо мне реформ». В условиях, когда вокруг нас свирепствовала мировая война, казалось бесполезным морализировать вслух».

Между прочим, факт гибели 10 миллионов крестьян в СССР при проведении коллективизации вошел в одно из первых изданий «Книги рекордов Гиннесса». Не за это ли ее в Советском Союзе называли «низкопробным бульварным изданием»?