Читать книгу "Точка отсчета"

Глава 2

– Как есть английский лорд, – произнес Баженов, когда Олег зашел в кабинет начальника. – Слушай, ты чем дальше, тем меньше похож на оперативника. Вот ты в таком виде как в подвал полезешь? Или в склеп? Извозюкаешься же весь.

– Завидуй тише, – посоветовал ему Ровнин, усаживаясь на стул, и, поддернув брючину, закинул ногу на ногу. – Я же не виноват, что на тебе костюмы сидят как на корове седло?

– Ой, сострил, сострил! – Славян оттянул ворот своей черной футболки с надписью «Король и Шут». – Мне оно и не надо. Мне и так хорошо. Я то, что я есть.

– Ровно то же самое. – Олег достал из кармана пачку «Pall Mall». – Выходит, каждый при своих остался.

– Серьезно – тебе бы с твоими замашками к «фэбсам» податься. Там и костюмы к месту, твое умение ни слова в простоте не говорить.

– Позовут – подумаю.

– А еще не звали? Странно. Ты же у нас везде нарасхват.

– Еще чутка, и я решу, что ты в самом деле ему завидуешь, – без тени шутки в голосе произнес Морозов.

– Ой, еще ты туда же! – поморщился Баженов. – Нет, скучно стало в отделе жить, не то что раньше. Никто юмора не понимает. Ну, кроме Васяна. А так – ни выпить не с кем, ни поржать…

– Кстати! Антонов где?

– За дедушкой Шлюндтом приглядывает, где же еще? Меня сменил. Пост сдал – пост принял.

– А ты чего углядел за вчера? Что наш Карл Августович?

– Да ничего, – пожал плечами Баженов. – Все как всегда – кушает, гуляет… Антикварную лавку в Столешниковом посетил, провел там час, купил какую-то картину.

– А с фон Рингхальсом больше не встречался? – уточнил Александр Анатольевич.

– С позавчера – нет, – мотнул головой Славян.

Последние несколько лет Шлюндт в поле зрения отдела не попадал. Нет, забывать про него на Сухаревке не забывали, но причин для того, чтобы ставить за ним ноги или, более того, за что-то привлечь к ответственности, он не дал ни разу. Мало того – в какой-то момент он вообще на год с гаком из столицы куда-то отбыл и появился в ней снова только прошлым летом.

Но вот только две недели назад в город пожаловал магистр Удо фон Рингхальс, один из самых титулованных европейских чернокнижников, который чуть ли не прямо из аэропорта отправился прямиком на Волхонку, туда, где обитал хитроумный антиквар, и эта новость, разумеется, мигом заставила отдельских встать на дыбы.

Во-первых, визит такого гостя ничего хорошего им не предвещал. Особы подобного ранга просто так, без веского основания, сами никуда не ездят, у них достаточно слуг, которых можно гонять туда-сюда с незначительными поручениями. Значит, причина, по которой магистр прибыл в Москву, настолько весома, что он никому, кроме себя самого, доверять не может. Нет, чернокнижники, особенно из старых европейских фамилий, вообще крайне далеки от простых человеческих чувств вроде сентиментальности или благодушия, но все же у них всегда есть пара приближенных, допущенных в дела. Фон Рингхальс же прибыл в Москву один, без свиты, что наводило на определенные мысли.

Во-вторых, у Морозова и его подчиненных появился шанс прихватить Шлюндта за горло. Ясно, что магистр Удо пожаловал в город не за тем, чтобы посещать выставки концептуалистов, коих в столице за последние годы развелось огромное количество, и не на очередной юбилейный концерт Николая Баскова. Нет, у него есть весьма определенная цель, и она почти наверняка из тех, которые попадают в сферу ответственности отдела. И если антиквар решит помочь своему старому знакомцу (а факт их приятельства не вызывал ни у кого никакого сомнения), то, возможно, получится схомутать обоих на чем-то противозаконном.

Одно плохо – за две недели так и не появилось ни малейшего понимания о том, что именно нужно в Москве наследнику старинной фамилии, которая фигурировала в летописях с тринадцатого века и была в родстве почти со всеми не менее древними тевтонскими родами, такими как фон Книпроде, фон Плауэны и фон Валленроды. Сухопарый высокий старикан с резкими чертами лица бродил по бульварам и переулкам столицы, опираясь на свою черную трость с рукоятью в виде кабаньей морды (именно этот зверь красовался на гербе фон Рингхальсов), с интересом изучал здания и памятники, приговаривая «варварская архитектура», пил кофе на открытых верандах ресторанов, никогда не оставляя чаевые, и ничем себя не выдавал. Как, собственно, и его приятель Шлюндт, который никак не поменял свой образ жизни. Единственным исключением стали нечастые вечерние посиделки этой парочки на Волхонке, но их не то что противозаконными, но предосудительными никак назвать было нельзя. Мало ли кто к кому на чай вечерком захаживает?

И все же что-то назревало, это в отделе не вызывало сомнения ни у кого. Цель у фон Рингхальса есть, и она весьма конкретная, а то, что Морозов и его сотрудники пока ее не выявили, – это сугубо их недоработка.

– Теряем время, – хлопнул ладонью по столу Александр Анатольевич. – Я прямо физически это ощущаю. Еще день-два – и прохлопаем мы свой шанс. Сделает фон Рингхальс свое дело, улетит в Регенсбург – все, пиши пропало. Там его не достанешь.

– Срать ты хотел на этого Рингхальса, – хмыкнул Баженов, – и мы с Олежкой тоже. Нам всем Шлюндт нужен.

– Да, он, – признал Морозов. – И что меняется?

– Просто тогда не наводи тень на плетень. Ладно перед начальством, это понятно. Но здесь-то для чего театр устраивать?

– Мы не знаем, что ему нужно, – чуть подался вперед начальник. – Очень может быть, что это важнее и магистра Удо, и даже Карла. Нечто такое, чему место у нас в хранилище, а не в свободном обороте. Слава, это чернокнижник, ему полтораста лет, и минимум сотню из них он приплюсовал к своей жизни сильно противоестественным путем, через очень грязные сделки с не самыми светлыми существами и людские смерти, мучительные и кровавые. Как думаешь, он к нам, сюда, пожаловал за чем-то мягким и плюшевым? И если твоя точка такова, то у меня есть повод для грусти.

– Саш, вот только не начинай, – стал заводиться и Баженов. – Я так-то в отделе не первый день, и…

– Александр Анатольевич, а дай мне ключи от хранилища, – перебил его Ровнин и протянул руку вперед, – не сочти за труд.

– А тебе зачем? – удивился начальник отдела, отмахнувшись от насупившегося Славяна.

– Хочу там перстенек взять, что мы в июне у жены директора рынка изъяли, – пояснил Олег. – Ну, с проклятием, тот, который раньше подружке Распутина принадлежал.

– А, – кивнул Морозов, – понял. Этой… Как ее… Вырубовой.

– В девичестве Танеевой, – добавил Ровнин, который в процессе расследования с интересом изучил биографию любимой фрейлины последней русской императрицы.

Что до перстня – история с ним вышла весьма типовая, но при этом разновидность лежащего на украшении проклятия была крайне редкая.

Обычное вещное проклятие накрывает любого нового владельца вещи, не признавая вообще никаких различий. Выборочное может доставить неприятности лицам лишь определенного пола, или реже – возраста. А вот направленное активируется лишь при соблюдении сразу нескольких условий, причем зачастую крайне редких.

Но тут именно так и случилось. Перстень, о котором шла речь, отобрали у Вырубовой в Петропавловской крепости, куда ее отправили после революции как приспешницу старого режима, особу, приближенную к царской фамилии, и отчего-то шпионку. Какую и чью – неизвестно, но тем не менее. И вот там-то начальник караула, темпераментный усатый грузин, снял у нее с пальца этот самый перстень, причем сделал это довольно грубо, да еще и добавил что-то вроде: «Тебе теперь не надо, а Тамарико рада будет и мне приятно делать станет».

Измученная допросами, болью, которая терзала ее поврежденную много лет назад ногу, а также неизвестностью, Вырубова противостоять экспрессивному горцу, конечно, не смогла, но искренне пожелала, чтобы и он, и его Тамарико в аду горели. Ну или что-то в этом роде.

Так оно и вышло. Разумеется, подробности того, что случилось конкретно с подругой предприимчивого начальника караула, скрыли пески времени, а вот Тамаре Зурабовне, жене директора рынка, расположенного на одной из окраин Москвы, мало не показалось. Сработало проклятие. Ей этот перстень подарил муж, Анзор Леванович, причем получил он его, скорее всего, не самым благовидным путем. Может, купил за бесценок, воспользовавшись чьим-то тяжелым положением, может, отнял или в карты выиграл – поди знай. Но факт есть факт, звезды сошлись. Украшение, добытое не добром, попало к грузинке по имени Тамара от мужа-грузина же.

За две недели женщина потеряла сорок килограмм живого веса, чуть не тронулась умом и попыталась прибить мужа. Вот так ее достали сны, в которых являлась изможденная женщина с тросточкой и забинтованными ногами, которая стыдила ее всяко, а после еще и к тому, чтобы мужа убить, начала склонять.

До греха не дошло, вмешались отдельские, случайно проведавшие об этой истории. Они расспросили Тамару Зурабовну, дошедшую к тому моменту до крайней степени отчаяния, что к чему, – услышали от нее о том, как Анзорчик ей сказал: «Эту цацку фрейлина царицы носила, ва! Ее сам Распутин драл», – изъяли перстень, а после отправили его в хранилище, на полку, где уже лежало несколько артефактов, так или иначе связанных с именем великого старца. Не секрет, что Григорий Ефимович Вырубовой крайне благоволил и даже жил в ее доме, тем самым, возможно, передав ей часть своей силы. Да, мизерную, но достаточную для того, чтобы в момент ожесточения наложить на предмет долгоиграющее проклятие, что, собственно, и случилось.

– А тебе он для чего? – продолжил выяснять Морозов.

– Так Славян же Столешников упомянул, – пояснил Ровнин. – Антикварных лавок там не то чтобы много, а из тех, что толковые, вообще только одна. Пойду пообщаюсь с ее владельцами, попробую узнать, что за картину Шлюндт у них прикупил. Вряд ли, конечно, от этого прок будет, скорее всего, Карл Августович просто произвел очередное капиталовложение или прикупил нечто для своего обменного фонда, но отработать эту версию надо. Ну а с пустыми руками не пойдешь. Тамошние хозяева люди очень умные и не менее самолюбивые, если к ним заявиться просто так, ничего они не скажут. Или, того хуже, только запутают, просто из вредности. А тут все чисто – перстень старый, с именем, с историей. Пришел про него узнать, что и как.

– Лучше что-то, чем ничего, – согласился с ним начальник, достал из сейфа ключи и протянул их подчиненному: – Давай.

– Слушай, это ты говоришь про ту лавку, в которой тогда, в двухтысячных, бабками разжился? – оживился Баженов. – Да?

– Про нее.

– Так если они этот перстень купить захотят, может, ты им его и того? Нет, серьезно. Ну да, вещичка с проклятием, но таким, что оно раз в век срабатывает. Или даже реже. А нам ездить вообще не на чем уже. И перспектив на обновление парка ноль.

– Баженов, ты реально задрал! – не выдержал Морозов. – Какая муха тебя сегодня укусила?

– Бюджетная, – вполне серьезно ответил ему Славян. – Саш, ведь живем – как не живем. Все уже на нормальные машины пересели, кроме нас. Я тут в Мещанском ОВД был, у них парк такой, что у меня слюни до колен отвисли. А на той неделе в спецбат к «дворянам» заезжал, со знакомым одним перетереть понадобилось, так там вообще чуть в обморок не упал. Еще пять лет назад они только что на телегах не ездили, а сейчас там всё по такой красоте – мама моя. И только мы системе не как родные, а как приемные. Ну разве это честно? Мы что, меньше других работаем? Или хуже? А головы свои вообще чаще, чем кто-то еще, подставляем. И все на подсосе сидим.

– Есть правила, – выдохнув, чтобы успокоиться, произнес Морозов, – и тебе они известны.

– Саш, время стало совсем другое, – неожиданно мягко сообщил ему Баженов. – Настолько, что правила эти, может, стоит и… Не отменить, конечно, но отчасти пересмотреть. Что при царях, что при Советах про отдел не забывали, мы всегда были псами государевыми, неспроста же нас в Ночи «гончими» называют. Но тогда этих псов кормили. Да, скудно, иногда по остаточному принципу, но кормили. А сейчас мы существуем по правилу «не сдохли – и слава богу». Про нас просто забыли. И если нам что-то перепадает, то только потому, что удача нет-нет да улыбается, как тогда с твоей «Волгой», которая, кстати, с того момента весь свой ресурс выработала и вот-вот развалится. Или вон, как Олежке, который с начальством время от времени общается. Бог с ней, с зарплатой, это ладно. Но насколько нас вообще еще хватит? В бытовом смысле имеется в виду. Машинам кранты, крыша течет, трубы сгнили… Сколько раз они этой зимой рвались? Девять? Десять? Галку чуть кипятком тогда не обварило. Это – нормально?

– Нет, – признал Морозов, – ненормально. Но торговать артефактами еще ненормальнее.

– Олег, а ты что молчишь? – глянул на коллегу Баженов. – Ты же знаешь, что я прав?

– Что времена изменились – да, – подбросил на ладони ключи Ровнин. – За триста лет работы отдела таких, как теперь, пожалуй что, не было ни разу. Ну, разве что в революционные годы что-то подобное творилось, но их можно в расчет не брать, тогда везде хреново жилось. Но и то, что ты предлагаешь, не вариант.

– Почему?

– Потому что мы не перстень или там аграф какой продадим. Мы свою суть на деньги променяем. А без нее долго мы проработаем? Пусть даже в отремонтированном здании и на хороших машинах?

– Ой, кто бы вел такие разговоры! – усмехнулся Баженов. – Моралист. Костюм, что на тебе, сколько стоит? И телефон в кармане у тебя лежит такой, которого в Москве еще даже в продаже нет.

– И? – холодно глянул на него Олег, потушив сигарету в пепельнице.

– И все. – Баженов поднялся с кресла. – Что хотел – то сказал.

– А я услышал, – сделал то же самое Ровнин, – не сомневайся.

Славян вышел из кабинета, не грохнув, правда, дверью, на что он вообще-то был большой мастер.

– Ему бы в отпуск съездить, – глянул вслед коллеге Олег, – совсем озверел.

– Да мы все тут, знаешь ли… – потер лоб Морозов. – По сути-то он прав. Как там… Живем – как не живем. Знаешь, мне иногда кажется, что… Не знаю даже, как сказать… Что наше время прошло. Мое, его… Мы осколки прошлого, понимаешь? Махова, Игумнов, Антонов – они из настоящего. А мы с ним – нет.

– Ну а я из какого времени? – поинтересовался Олег, снова усаживаясь на стул.

– И ты из настоящего, – ответил Саша. – Даже, может, больше, чем наш молодняк. Странно – но факт. Вон Славка все над твоим костюмом смеется, над тем, что ты свою базу данных завел, с досье, с фотографиями… Что ты на меня смотришь? Думал, я не знаю? Знаю. Мне Аникушка когда еще про это рассказал. Ну а я с Баженовым поделился.

– Так это тоже нарушение уложений, – заметил Ровнин. – Есть ведь неписаное правило. Чего же не пресек?

– Не пресек и не пресек, – усмехнулся начальник отдела. – Не счел это за нарушение. Так что ты из сегодня. А мы – из вчера. Я – потому что вместо того, чтобы гибкость и податливость в общении с руководством проявлять, молчать предпочитаю. Баженов – потому что пускает в ход методы, которые тогда были необходимы и даже приветствовались, а теперь могут его на скамью подсудимых привести. Только за этот год пять раз его отмазывать пришлось, а тот только-только за середину перевалил.

– Ну, насчет гибкости все относительно…

– Да прекрати ты, Олег, – поморщился Александр Анатольевич. – Нет тут ничего относительного, все просто и понятно. Нужны показатели, графики и планы, из которых следует, что кривая преступности пошла вниз. Ну, график мне Галка нарисует в ее экселе, а показатели я где возьму? Напишу, что мы уничтожили группу вурдалаков из Набережных Челнов, задержали нелегального артефактора и нейтрализовали полуденницу в торговом центре?

– Ну, такое, конечно, писать не стоит.

– А больше нечего. Вот и получается, что мы пожизненно отстающие, потому и на раздаче последние. Мы вообще позор местного УВД, мне так недавно и сказали. Ничего не раскрываем, ничего в суд не передаем, нас вообще будто нет.

– А? – Палец Ровнина показал на потолок, который в последний раз белили накануне московской Олимпиады.

– Им по барабану, – развел руки в стороны его начальник. – За последние два года трижды общался и понял – мы нужны только нам и более никому. Приказы, указания, циркуляры – да, без них не обойдется. А вот помощи можно не ждать.

– Прискорбно.

– Не то слово. Не поверишь, когда мне подполковника присвоили, то возникло дикое желание попросить, чтобы вместо новых погон нам ксерокс и коробку бумаги выписали. Или две. От звезды проку ноль, мне что звание, что выслуга лет как шла, так и ехала, на пенсию все одно не выйду, потому что помру раньше, а от ксерокса толку сильно много.

– Ну, ты уж совсем-то не перегибай, – попросил друга Олег. – Как по мне, тебе новое звание здорово задержали.

– Да и ладно, – вздохнул начальник отдела и потянулся за сигаретой. – Или вот по теме, которую Славян поднял. Не поверишь, его отбриваю, а у самого в голове мысль вертится насчет коробки, что на пятом стеллаже стоит.

– А что там? – заинтересовался Олег.

– Склад, – пояснил Морозов. – Как в девяностых бог весть что началось, Францев в нее начал складывать вещички, которые навредить никому не могут и в музей не сдашь, потому что утащат или продадут. Они же, по сути, ничьи, по бумагам не проходят. А если и проходят, то пофигу. Ты же помнишь, как тогда все происходило?

– Помню.

– Ясно, что не везде так было, но Аркадий Николаевич, после того как пару раз напоролся на то, что его обманули, никому уже не верил. Ну вот и валяется с тех пор в той коробке кое-какой антиквариат. Геммы, пяток перстней, серьги, медальоны, разная другая мелочевка. Так вот – я Баженову высказываю, а сам думаю, что те же геммы у тебя антиквары, к которым ты собрался, наверняка с дорогой душой купят. Восемнадцатый век ведь, работа Эгера.

– А это кто? – мигом осведомился Ровнин.

– Немецкий мастер времен Екатерины Второй, один из самых серьезных мастеров того времени, – пояснил Морозов. – Что ты глазами хлопаешь? Мне про него Францев рассказывал, он тогда про эти геммы справки навел и со мной информацией поделился. Они, может, из личной коллекции императрицы, Екатерина Алексеевна до них большой охотницей была. Так вот если это милоту продать, мы и машины купим, и ксерокс новый, и крышу отремонтируем. А главное, вроде все же правильно. Предметы чистые, хозяева их давно мертвы, мы ничего не нарушаем… И – не могу. Верно ты все сказал: вроде как себя предам. Да хрен с ним, себя – это еще ладно. Я же всех, кто до меня тут службу нес, за пять копеек сдам. Ну, не за пять, за большие тысячи, но что это меняет? Тогда, в девяносто четвертом, еще хуже все обстояло, иной раз жратву было не на что купить, а Аркадий Николаевич такое делать не стал, хотя и мог.

– Значит, и нечего на эту тему думать, – твердо сказал Олег. – И вообще себя поедом есть. Саш, выше головы не прыгнешь, ниже жопы не сядешь, что можешь – то делаешь, а себя ломать… Ну, такое это… До добра не доведет. А Баженов – так ему всегда чего-то не хватает. Человек он такой. Ты его первый день знаешь, что ли?

– Не первый. Только люди с годами умнеют, а этот, похоже, наоборот, дуреет. Причем чем дальше, тем сильнее.

– Ты про его «романтик»? – лицо Олега расплылось в улыбке. – Да ладно тебе. Ну да, разница в возрасте у них, конечно, есть, но не прямо ужас-ужас какая. Ну и потом – Аглая девчонка сильно умная, такой мозги не запорошишь. Так что если она с ним любовь крутит, то исключительно по доброй воле.

– Тебе легко говорить, а у меня от этой лирики только дополнительная головная боль. И без того мы с медиумами не сильно ладим, а тут еще наш Ромео отметился.

Речь шла про стремительно разворачивающийся роман Баженова и Аглаи, доброй и милой девушки, которая приходилась дочерью Анне Алексеевне Рощиной, одному из трех обитающих в Москве истинных медиумов. Истинному – то есть не тому, который по телевизору руками водит, перемежая сие действо воплями вроде «зрю», а настоящему, способному видеть прошлое и даже будущее.

Аглая из сначала неуклюжего подростка, а после привлекательной барышни к восемнадцати годам превратилась в ослепительную красавицу из числа тех, про которых говорят «глаз не отвести». Впрочем, помимо этого, она еще и в профессиональном плане подавала огромные надежды – по крайней мере, ее мама была уверена, что со временем талант дочери превзойдет ее собственный.

И все бы ничего, но Баженов, который на Аглаю глаз положил с давних времен после того, как та миновала совершеннолетие, принялся за ней ухаживать. Причем не в своей привычной манере, той, которая укладывалась в формулу «ну чего, пивка и ко мне», а красиво, с цветами, походами в кино и прогулками по Москве. Сначала Олег все это серьезно не воспринимал, разумеется, но после того, как Славян начал менять футболки каждый день, а не носить их неделями, и верной «косухе» предпочел пристойную и даже нигде не заляпанную кетчупом или чьей-то кровью куртку, всерьез проникся ситуацией, поверив, что его давний друг, похоже, всерьез влюбился.

Опять же – да и ладно. Раз хорошо людям друг с другом, так и славно. Но тут в дело вмешалась мама Аглаи, которой не очень понравилось, что ее дочь всерьез увлеклась Баженовым. Привязанность ее дочери к Славяну, та, что когда-то ей воспринималась как юношеская блажь, сейчас начала принимать вполне реальную форму, ведущую к весьма неприятным последствиям, и дело тут было даже не в возрастной разнице, в мире Ночи это вообще величина относительная. Все знали историю о том, как вурдалак Аристарх, который Ивана Грозного помнил, в девятнадцатом веке с одной юной ведьмой амуры крутил, причем с его стороны все было вполне серьезно. С ее, правда, не очень, отчего в результате обескровленный труп юной и, увы, легкомысленной прелестницы был обнаружен городовыми на берегу Яузы.

Нет, Анну Алексеевну не устраивало то, кем работает избранник ее дочери. Она прекрасно знала, кто такие милиционеры с Сухаревки и чем они занимаются, потому прекрасно осознавала, как именно эти отношения могут кончиться. Добро еще, если смертью Славяна и разбитым сердцем Аглаи, – это ладно. Но ведь может быть и хуже, может выйти так, что его через нее захотят прижать.

Да и финансово потенциальный зять был, мягко говоря, не сильно обеспечен, не говоря уж о том, что у него отсутствует личная жилплощадь.

Вот какой матери такое счастье надо?

Отношения с Анной Алексеевной стремительно ухудшались, а с учетом того, что два других медиума отдельских на нюх не переносили, Морозов и компания в ближайшем времени могли потерять один из своих рабочих инструментов. Да, не самый важный и эффективный, но все же? Опять же, по городу могли поползти неприятные слухи, а они никому никогда не нужны.

– Саш, пусть это будет нашей самой большой проблемой, – произнес Ровнин, снова вставая со стула. – Да и потом – от встреч под луной до ЗАГСа дорога длинная. Да и не слыхал я о том, чтобы сотрудники отдела на подопечных женились, и приказы руководства, думаю, тут ни при чем. Есть у меня ощущение, что такие браки некто другой останавливает.

– Чего?

– Того! – И Ровнин опять ткнул указательным пальцем руки в направлении потолка. – Тот, кто за нами присматривает.

– Было такое, – возразил Морозов. – В девятнадцатом веке один из наших на ведьме женился. Она силу свою в гвоздь загнала, и ее после этого из ковена выгнали. И в двадцатых годах один парень с волкодлачкой законным браком сочетался, мне тетя Паша рассказывала. Но там все плохо кончилось, парень «ходоком» оказался, вскорости с какой-то девкой жене изменил, та их застукала, плюнула на мнение товарища Коллонтай о том, что свободная любовь есть достижение революции, обоих порвала на лоскуты и из города сбежала.

– Не знал, – впечатлился услышанным Олег, – но интересно.

– Чего ж тут интересного? Этот засранец и сам погиб, и девку какую-то под смерть подвел, и с волкодлаками отношения наверняка здорово испортил. Ясно же, что вожак стаи озверел после случившегося.

– Сам факт любопытен. Ладно, пойду. Если что новое узнаю – позвоню.

– Ключи вернуть не забудь! – рявкнул Морозов. – Где взял – туда положь! И перстень потом тоже.

В антикварной лавке, как всегда, было тихо, мирно и покойно. Олегу вообще тут очень нравилось именно поэтому. За окнами шумел мир, в котором все ежеминутно менялось, а тут время остановилось, казалось, навсегда. Кстати, возможно, именно поэтому, приходя сюда, Ровнин всякий раз ощущал себя тем самым юношей, который тут впервые оказался уже почти десять лет назад. Там, за дверью, он тот, которым стал, а здесь – тот, которым когда-то был.

– Мишенька, у нас гость, – выглянув в торговый зал, произнес сухенький старичок в очках на носу. – Да какой! Добрый день, Олег!

– Да уж скоро вечер, – широко улыбнувшись, возразил оперативник, подходя к антиквару, который, кстати, тоже совершенно не изменился за прошедшие годы. – Приветствую вас, Вениамин Ильич. И вам, Михаил Игнатьевич, мое почтение.

– А мы как раз чайком решили побаловаться, – сообщил ему второй антиквар, щекастый и пузатый. – Как знали! Надеюсь, ты разделишь с нами трапезу?

– Почту за честь, – мигом ответил Ровнин. – Тем более что я сегодня не обедал.

Что Олегу еще нравилось в этом месте, так это умение его хозяев переходить от «тэйбл-тока», сиречь «застольной беседы», к тому делу, за которым посетитель пришел. Казалось бы, пустяк, а на практике данный талант далеко не всякому дан.

– Так чем ты нас сегодня порадуешь? – допивая вторую чашку, поинтересовался у оперативника Вениамин Ильич. – Скажу честно – через наши руки проходит много забавных вещичек, но самые любопытные из них сюда приносишь именно ты.

– Да вот, перстенек, – достал Ровнин из кармана означенный предмет. – Уверен, что за ним стоит любопытная история.

– Ну-ка, ну-ка! – Михаил Игнатьевич забрал у него украшение и повертел его перед глазами. – Так-с. Работа немецких мастеров девятнадцатого века. Не потоковое изделие, но и не шедевр.

– Не ошибусь, если скажу, что это дело рук Гайса или кого-то из его ближних подмастерьев, – перехватил перстень совладелец лавки. – Иллюзорная громоздкость композиции и непременные листья аканта в орнаменте. Он такое творил с той поры, как начал работать с королевским чугунным заводом. Основательный был господин, ничего не скажешь.

– В приданном покойной императрицы Александры Федоровны имелось немало украшений той поры, – заметил толстячок. – Будь на месте нашего юного друга кто-то другой, я бы не задумался о подобном, но зная его… Венечка, а не глянуть ли нам на список украшений, которые прибыли в Россию с тогда еще Викторией Алисой Еленой Луизой Беатрисой Гессен-Дармштадтской?

– А у вас и такой есть? – изумился Олег.

– Разумеется! – расплылся в улыбке Михаил Игнатьевич. – А как же!

– Надо же!

На самом же деле Ровнин удивлен не был, а задумался он о том, что проницательность этой парочки вполне предсказуема. Эти двое профессионалы высшей марки, потому наверняка уже поняли, что именно держат в руках. А вот откуда директор рынка Анзорик узнал о том, что это украшение когда-то принадлежало фрейлине императорского двора, да еще настолько предметно, – это вопрос, которым тогда никто не задался, а зря. Не исключено, что не случайно к нему этот перстенек попал, а вполне даже целенаправленно, что здорово меняет дело. Ну да, недосуг было, да и завал по делам присутствовал, но ведь у них всегда все так.

Нет, покопаться, конечно, и сейчас можно, но на это нужно время, которого вечно не хватает.

– Как вообще дела, мой юный друг? – подливая Ровнину чай, осведомился у него антиквар.

– Обычно, – улыбнулся Олег. – Служба, служба и еще раз служба. Света белого не вижу.

– История моей молодости, – печально констатировал Михаил Игнатьевич. – Я бы сказал тебе что-то вроде «не повторяй моих ошибок», но не буду. И я не хочу выглядеть ментором, и ты меня все равно не послушаешь.

– Почему? – удивился Ровнин. – Когда совет дает мудрый человек, я всегда его рад выслушать. Тем более что в Москве людей, чье мнение для меня является абсолютным, не так и много живет. Вы, Вениамин Ильич, Аристарх… Ну и, наверное, Карл Августович Шлюндт.

– Да, Карл знает толк в этой жизни, – согласился с ним толстячок.

– Кстати, видел его буквально накануне, – Олег отпил чаю из чашки. – С картиной в руках. Хотел было догнать, спросить, что он приобрел, да как-то постеснялся. А жаль. Кто-кто, а он умеет находить то, что упустили все.