Читать книгу "Точка отсчета"

Глава 4

– Умеете вы интригу нагнать! – рассмеялся Олег. – У меня даже мурашки по спине побежали.

– Вот и Георг Филипп, если верить тому, что рассказывал его сын, испытал нечто подобное. Хотя нет, твои мурашки по сравнению с его испугом – так, мелочь.

– Ну не томите!

– Ладно, – улыбнулась Кузнецова. – Не поладил Ругендас с тем богатеем, вот какая штука. Такое, пусть и нечасто, но в те времена в Европе случалось.

– А почему нечасто?

– Потому что выражение «художник должен быть голодным» придумали в относительно сытом конце девятнадцатого века, когда все более-менее пристойные художники жили вполне себе ничего, а если и голодали, то только по причине собственной лени и чрезмерного эгоизма. Но вот веком ранее принцип «как потопаешь – так и полопаешь» в этой среде работал точно часы, потому ответ «да» был единственно верным, что бы тебе ни предложили изобразить. Причем исключений не существовало. Вот, например, Жан-Антуан Ватто. Мастер из мастеров, создал стиль рококо, ломал каноны, соединял живопись с театром, авторитетов не признавал, никого не слушал, эдакий бунтарь галантной эпохи, но от частных заказов все же не отказывался. Нонконформизм нонконформизмом, а кушать все хотят. Так он француз, то есть по умолчанию ветреная особа, а мы говорим о немце, который уважение к деньгам приобретает еще в утробе матери.

– Ну да, все так.

– Короче, – не знаю уж, что выступило причиной, в цене ли стороны не сошлись или в Ругендасе по молодости лет все же взыграло самолюбие художника, которому предложили нечто порочащее цеховые основы, но факт остается фактом – выставили нашего творца за пределы поместья, причем вечернею порой. Может, еще и прощальный пинок напоследок отвесили. И скажу тебе так – он легко отделался. Могли и собак спустить.

– Могли, – снова не стал спорить Ровнин, который, благодаря одной давней беседе в Ленцем, бывавшим в Германии приблизительно в то время, о котором шла речь, имел некоторое представление о тогдашних временах и нравах.

– В результате пришлось бедняге Георгу Филиппу возвращаться в город одному, ночью и пешком. И лично мне неизвестно, какое из этих трех обстоятельств печалило его более всего. Начнем с того, что расстояние от поместья, из которого его на ночь глядя попросили, до ближайшего городка, а может, и просто селения, было весьма изрядное. Не стану врать, названия его не знаю, но, если верить рассказу сына, километров под сорок пути предстояло проделать. Это и днем немало, а уж в темноте да через лес, причем такой, о котором даже при солнечном свете шепотом говорят… И самое главное – словом не с кем перекинуться. Когда человеку страшно, это ведь очень важно, чтобы кто-то был рядом. Тогда не так поджилки трясутся.

– Так а чего он неподалеку от усадьбы не заночевал? – удивился Олег. – Не под забором, разумеется, но где-то поблизости. Сел под куст, дождался рассвета, да и пошел по солнышку.

– Не знаю. Но, думаю, на то имелась причина, причем веская. Так или иначе, двинулся художник в путь, благо дорога имелась, причем такая, которую и в темноте видно. Не тропинка какая-нибудь. И все бы ничего, но в одном из месте проходила она аккурат поблизости от упомянутой мной ранее горы.

– Где, по слухам, жил колдун, – в тон рассказчице добавил Ровнин.

– Именно. И надо же было такому случиться, чтобы в ту ночь там начало твориться нечто непонятное и недоброе, причем как раз в то время, когда Георг Филипп оказался рядом с поворотом на Шписсхорн. Сначала мимо него проскакал всадник, погонявший лошадь, а следом за ним мчались преследователи, все как один в черных масках, скрывавших лица.

– Судя по названию второй картины, эти ребята всадника догнать сумели, – предположил оперативник.

– А как же! И догнали, и убили. Причем не просто так. Они его длинными железными гвоздями к дереву прибили, глаза выжгли, а в сердце загнали осиновый кол.

– Классика жанра, – кивнул Ровнин. – По три гвоздя в ступни, чтобы после смерти ходить не мог, по три в руки, чтобы исцелить себя не смог, пепел можжевельника в глазницы, чтобы его душа не смогла найти своих убийц и так далее. Все как положено при уничтожении чернокнижников. Кстати, полная чушь. Ну, кроме гвоздей в ноги, это работает. Не совсем так, но работает.

– Это ты знаешь, что чушь, а они в то, что делали, верили. Впрочем, не это главное. Ругендас, невольно ставший свидетелем происходящего, дождался, когда убийцы, убедившись в том, что их жертва окончательно и бесповоротно мертва, покинули место преступления, и потихоньку двинулся вслед за ними, поскольку дорога имелась только одна, а в лес он бы и под страхом обезглавливания не сунулся. Ближе к полудню бедолага добрался до заветного селения, где в первой же попавшейся харчевне добросовестно надрался до потери пульса.

– Но это же не конец истории?

– Конечно нет. Наутро Георг Филипп проснулся в арендованной им комнате, и первое, что увидел, так это две картины. На одной из них всадник галопом летел по вечернему лесу, а на втором он же лежал убитым около огромного дуба, очень похожего на тот, к которому накануне ночью неизвестные злодеи приколотили гвоздями нагнанную жертву. Руку свою Ругендас, разумеется, ни с чем спутать не мог, но как он эти две картины рисовал, не помнил совершенно.

– Ну, с учетом того, что товарищ надрался до поросячьего визга…

– Понятное дело, – согласилась с ним женщина. – Но все равно эти две работы являлись для Ругендаса чем-то вроде нежеланного ребенка от нелюбимой женщины. Вроде бы твоя плоть и кровь, но никакой радости от их существования у художника в помине не было. Скорее наоборот, они его жутко раздражали, напоминая о той недоброй ночи и собственном страхе. Вы, мужчины, многое из памяти выкидываете, и плохое, и хорошее, но те случаи, в которых вы проявили слабость или откровенно струсили, всю жизнь забыть не можете. Такова ваша природа.

– Не задумывался на эту тему, – признался Олег.

– Значит, ты счастливый человек. А Ругендас для себя этот вопрос решил просто. Он уже через неделю обе картины продал заезжему голландскому купцу по десять нидерландских талеров за каждую. Кстати, весьма неплохая цена. В Германии тогда бушевал денежный кризис, единой валюты не было, потому всякий властитель чеканил свою монету, в которой серебра, случалось, вовсе не имелось. Голландцы же, хоть тоже и мудрили иногда, все же старались лишний раз в данной связи черту не переходить, потому что о репутации своей пеклись.

– Ясно. И отправились картины гулять по белу свету.

– Именно. Причем Георг Филипп настолько эти работы недолюбливал, что ни в заметках своих, ни где-то еще об их существовании даже не вспоминал. И если бы не рассказ, который сначала выслушал, а после записал его сын, так бы и числились в каталогах «Всадник на закате» и «Гибель всадника» как «рисунки неизвестного европейского мастера, предположительно семнадцатый век». Стиль Ругендаса можно смело называть классическим, в такой манере тогда работала масса художников, а каких-то индивидуальных штрихов, свойственных только ему, Георг Филипп не имел. Еще, пожалуй, стоит добавить, что он никогда больше не наведывался в Шварцвальд, даже тогда, когда вошел в чины немалые и его к тому долг принуждал. Ему было проще сложить с себя обязанности, чем туда отправиться. Ну что, интересную историю я тебе рассказала?

– Более чем, – кивнул Ровнин. – Как минимум познавательную.

– Радостно слышать. Кипяточку в чашку подлить?

– Пожалуй, нет, – отказался оперативник. – Но есть еще один вопрос.

– Да хоть два.

– Скажи, Север справки наводил о какой из картин? Той, которая «Гибель»?

– Как раз нет. – Ольга Алексеевна хрустнула сушкой. – О другой, которая «Всадник на закате».

– Любопытно, – медленно произнес оперативник. – Хм. И что, вы ему помогли?

– Я – нет, – качнула головой реставраторша. – И Фима тоже. Хотя нет, не так. Я сказала, что эта картина два года назад точно находилась в Москве. Просто мне довелось ее видеть лично в коллекции одного собирателя. Но тут вот какая штука – человек этот год назад, увы, скончался, а его единственная доченька не собиралась продолжать дело батюшки и сразу после вступления в права наследства быстренько его галерею распродала.

– Как водится, за копейки?

– Да сейчас! – фыркнула его собеседница. – Такие дуры да дураки где-то в девяностых остались. Нет, теперь народ поумнел. Конкретно эта обзавелась неплохим консультантом, причем не из наших, московских, а питерцем, сформировала картины в очень грамотные лоты по принципу «немного хлама, немного середнячков и пара стоящих полотен», довольно шустро расторговалась, после продала отцовскую квартиру и свалила то ли в Швецию, то ли в Чехию. Я точно не помню. Так вот «Всадник» наверняка находился в одном из лотов, некуда ему было деваться больше. Не того калибра картина и автор, чтобы за него, как за серьезный шедевр, кто-то боролся.

Выйдя из мастерской, Олег неторопливо двинулся в направлении Малого Ржевского переулка, а после добрался и до его старшего брата, Большого Ржевского. Впрочем, данные частности он не фиксировал, просто шел себе и шел, раз за разом прогоняя услышанное от Кузнецовой и подставляя кое-какие детали в помаленьку возникающую в его голове картину происходящего. Да, лакун в ней хватало, но тот хвостик, ухватившись за который можно потихоньку начать разматывать клубок, он, похоже, отыскал. Оставалось только заполнить пустоты фактами.

Выйдя на Новый Арбат, Ровнин глянул на часы, поморщился, вздохнул, достал мобильный телефон и набрал номер Баженова. Шансов на то, что Славян ему ответит, почти не имелось, он наверняка сейчас проводит время с Аглаей и точно не захочет менять это во всех смыслах увлекательное занятие на общение с коллегой. Последнее, кстати, некоторым образом характеризовало его с положительной стороны, ибо раньше, выбирая между женщиной и работой, Славян всегда отдавал предпочтение последней, а тут вон стал ценить каждое мгновение, проведенное с красавицей-медиумом. То есть серьезно к отношениям относится. Изменился, выходит, лихой гуляка Баженов.

Как друга Олега эта трансформация радовала, а вот как коллегу – нет, потому что нужная ему информация будет получена не сейчас, а завтра. Понятно, что временной разрыв невелик, но ко времени Ровнин с годами привык относиться с немалым почтением. Не было в его лексиконе фраз вроде «днем раньше, днем позже», потому что он знал, что этот потерянный день отделу после может очень дорого обойтись.

Впрочем, и лошадей гнать, не разбирая дороги, он тоже привычки не имел. Скажем так, теперешний Олег тому пареньку, что когда-то давно в Саратове ринулся задерживать иномарку с «братками», скорее всего, уши бы надрал, да настолько сильно, что Чебурашка последствиям подобной трепки позавидует.

Что до текущей ситуации, то, в принципе, еще есть Антонов, который за господином магистром тоже следил, но Васек может рассказать только о том, что видел сам, а Славян владеет всей информацией. Ясно, что половина лучше, чем ничего, но…

– Чего тебе? – раздался в трубке недовольный голос Баженова.

– Есть пара вопросов, – не выдал своего удивления Олег.

– А до завтра они не подождут?

– Подождут. Но мне бы сегодня.

– Олежка, мы в кино собрались, – проворчал коллега. – Побойся бога! Ну или кого ты там опасаешься еще?

– А сеанс на столько? – уточнил Ровнин.

– На девять. Вот сейчас Аглая мороженку доест, после мы еще немножко в кафе посидим и отправимся смотреть на новые приключения Джека Воробья.

– Капитана Джека Воробья, – услышал Олег девичий голос.

– Ах да, извини. Капитана Джека Воробья.

– А в каком кинотеатре вы собираетесь на них глядеть? – уточнил оперативник.

– В «Художественном».

– Замечательно! – обрадовался Ровнин. – Это значит, вы в кафе у «Арбатской» обосновались? Слева от метро, под навесом?

– Ну да.

– Все, сидите там. Через семь минут буду. И скажи Аглае, что еще одна порция мороженого с меня.

– Не хватало еще. Я ей сам еще одну порцию куплю!

Те времена, когда Олегу была нужна карта, чтобы добраться по городу от одной точки к другой, давно ушли в прошлое, теперь он, пожалуй, с иными москвичами мог поспорить в вопросах знания топографии столицы. Одно дело ездить год за годом одними и теми же маршрутами, что, собственно, и делают горожане в массе своей, и совсем другое – обойти своими собственными ногами все уголки столицы, от центральных площадей до самых глухих и вонючих закоулков, таких, куда даже бомжи не рискуют забираться.

– Привет! – помахала рукой оперативнику девушка, сидящая за столиком и с аппетитом уплетающая мороженое из креманки. – Рада тебя видеть.

– Ровнин пришел ровно через семь минут, – глянул на часы Баженов. – Если к твоей правильности и занудности добавится еще и пунктуальность, то в один прекрасный момент я выстрелю тебе в спину.

– Чего это? – полюбопытствовал Олег.

– Потому что с тобой тогда станет совсем невозможно работать.

– Ты не сможешь, – рассмеялась его спутница.

– С ним таким работать? Разумеется, не смогу.

– Выстрелить в спину, – пояснила Аглая. – Да и в лицо тоже. Он же твой друг.

– Который нахально этим пользуется, – гротескно сдвинул брови Баженов. – Прямо на шею садится. Вот у меня свидание с девушкой, о которой я всю жизнь мечтал. И чего? Приперся, сейчас начнет свое фирменное «бу-бу-бу» делать и все испортит.

– И еще мороженое у тебя отожму, – невозмутимо подтвердил Ровнин и тут же подкрепил слово делом. – Ты языком метешь, а оно тает. Да, Аглая, прости, не поздоровался. Просто на меня твой спутник сразу так набросился, что я дар речи потерял. Нет слов – буду мороженое есть. А он пусть говорит.

Аглая снова рассмеялась, и Олег поневоле ей залюбовался.

«Красивая девчонка выросла», – сказала про нее тетя Паша, когда девушка-медиум пару месяцев назад заглянула в отдел. Кстати, нужный дом в переулках Сухаревки она отыскала без особых проблем, что о многом говорило. Впрочем, не исключено, что и здание просто выбросило белый флаг перед этой молодой совсем барышней.

При этом в чем ее красота, Ровнин, пожалуй, сказать и не смог бы. Бывают женщины, рожденные завоевывать мужчин, с точеными фигурами, длинными ногами, с безукоризненными чертами лица, эдакие женщины-победители, судьба которых дарить миру себя как эталон. Тут же ничего такого вроде и не было, девушка как девушка. И уши у нее чуть-чуть оттопырены, и не блондинка она, что нынче в моде, и идеальных пропорций нет, однако же глянув на Аглаю всего-то один раз, мужчина волей-неволей попадал под ее… Не очарование, нет. Тут нечто большее. Аглая была как летний рассвет, обещающий славный теплый денек, или цветущий луг, напоенный ароматом цветов, или короткий майский дождь, который не бесит тем, что он тебя намочил, а, наоборот, радует своей свежестью и тем, что зима теперь уже точно надолго ушла. В ней было нечто такое, что даже в душе очень плохого человека способно вызвать какое-то доброе воспоминание. Может, конечно, когда эта свежесть юности из нее уйдет, а это случится непременно, ибо время есть Великий Уравнитель, все будет обстоять иначе, но сейчас…

Сейчас Олег прекрасно понимал Баженова, который как-то сказал, что он за нее любого убьет. За такую девушку – можно. Главное, чтобы она потом про это не узнала, потому что подобная информация стала бы даже не началом конца, а, собственно, финалом отношений. С миром Аглая покуда пребывала в блаженно-романтических отношениях, то есть верила в то, что хороших людей больше, чем плохих, в то, что каждый имеет право на второй шанс, что даже гули не такие уж хищники, просто так судьба распорядилась, и в тому подобную небывальщину.

– Спрашивай, – демонстративно глянул на часы Баженов. – У нас скоро «Черная Жемчужина» паруса поднимать начнет. Не думаю, что вторая часть будет лучше первой, потому что куда уж лучше, но вдруг?

– Йо-хо-хо и бутылка рому! – облизав ложечку, пропел Ровнин. – Ладно, ты мне вот что скажи – наш фон-барон по музеям ходил?

– В Третьяковке был разок, – подтвердил Славян. – Факт. Еще в Манеж наведался, там выставка икон с весны идет. Вроде все. А тебе это зачем?

– Есть у меня одна мыслишка, – задумчиво произнес Олег, – пока из разряда «а вдруг».

– Если ты из-за меня говорить не хочешь, я могу отойти, – сказала Аглая, причем в данном случае ни о какой обиде вроде «Я, выходит, тут лишняя» речь не шла. Ее слова были именно тем, чем и казались, она просто хотела облегчить жизнь своим соседям по столику.

– Да чур тебя! – чуть смутился Ровнин. – Даже не думал ни о чем таком. Просто правда пока у меня идея даже не на стадии полуфабриката. Так, тень, отблеск, утренний туман.

– Вот видишь, душа моя, как ты действуешь на окружающих? – хохотнул Баженов. – Уж на что наш Олежка на работе свихнулся, а с тобой вон снова на человека становится похож. «Отблеск», «утренний туман». Еще чутка – стихи писать начнет.

– Не начну, – заверил его коллега. – Не выдали мне при рождении такой талант. Как, кстати, и вокальные данные.

– Это да, – подтвердил Баженов. – Мы когда с ним вместе жили, он как-то раз в ванной решил спеть про зиму и холода, так я за пистолет схватился. Подумал, что его кто-то душит.

– А вы с ним вместе жили? – удивилась девушка.

– Сильно давно, когда у обоих еще были дыры в кармане и блохи на аркане. Ты тогда, наверное, еще класс в третий ходила. А, блин, извини. Опять забыл!

Ну да, их собеседница ни в третий, ни в первый, ни в десятый класс никогда не ходила. Олег в свое время был очень удивлен, узнав от Францева, что все истинные медиумы ни читать, ни писать не умеют. Что они бывают только женского пола – это ладно. Что ни одна из них не знает, кто был ее отец, – тоже понять можно. Но вот как им удается без навыков письма и чтения жить в сегодняшнем высокотехнологичном мире, ему по сей день было не очень ясно.

Но тем не менее и Аглая, и ее матушка, и другие московские медиумы, вопреки теориям Олега, без знания «а» и «б» жили-поживали да добра наживали. Причем, заметим, немало так наживали, поскольку все реалии советской эпохи вместе с историческим материализмом и запретом на незаконное частное обогащение ушли в прошлое, а интерес народонаселения ко всему мистическому и потустороннему значительно возрос.

– Слава, а фон-барон, про которого вы говорите, это тот старик? – спросила у Баженова девушка. – Да? Ну, ты мне еще рассказывал, что он откуда-то из-за границы приехал?

Славян бросил быстрый взгляд на Ровнина, прекрасно понимая, что по простоте душевной спутница его только что сдала со всеми потрохами. Нет, никто в отделе никаких бумаг о неразглашении не подписывал, но при этом каждый сотрудник понимал, что подобное обеспечено самим содержанием их работы. Особенно если речь идет об особе, которая хоть вроде и человек, но все же такой, который наполовину обитает в Ночи. Да, Аглая смертная, да, в венах ее течет обычная кровь, но это ничего не меняет. Хранитель кладов тоже был человеком, но тех, кто его убил, очень активно искали существа, к роду людскому не относящиеся. И найди они этих лиходеев первыми, те бы умирали долго-долго, мучительно-мучительно.

Так что накосорезил Баженов со своими откровениями очень сильно, можно сказать, недопустимо.

– Я что-то не то сказала? – переводя взгляд с одного оперативника на другого, произнесла расстроенно Аглая. – Да?

– Да как тебе сказать… – промычал Славян.

– А если тот, то что? – поинтересовался у девушки Ровнин, давая понять приятелю, что тема закрыта и он ничего не слышал.

– Он черный, – ответила ему Аглая. – Знаешь, иногда бывает суть человека черная, мысли черные, душа черная. Ну, что-то одно или в паре… А этот – весь. Он сам по себе чернота. Я точнее описать не могу, потому что его не видела, но, когда Слава приходил ко мне после того, как за этим человеком ходил, я так ощущала. Оставался след, совсем слабый, еле заметный, но – черный.

Это был один из талантов девушки – ощущать слепок сути человека даже на уровне ментальных следов. Медиумы вообще являлись одним из самых загадочных для Олега проявлений Ночи, в первую очередь за счет того, что он по сей день в полней мере не очень понимал, на что они способны. Перевертыши принимали облик разных людей, прелестники огуливали чужих жен, сноходцы шастали по людским сновидениям, а медиумы… Они видели души умерших, но не могли их отпустить или усмирить, как, например, Ходящие близ Смерти. Их предел был просто поговорить. Они могли видеть прошлое и будущее, но кусками, разрозненно, часто хаотично. Они могли распознать суть человека, но, например, отыскать его в городе были неспособны.

У них было всего понемногу, но в глобальном смысле, выходит, совсем немного. И тем не менее их «немного» было достаточно для того, чтобы вокруг них водили хороводы и простые люди, ищущие общения с мертвыми, да и те, кто обитает в сумерках.

– Так чернокнижник же? – чуть облегченно выдохнул Баженов. – Да еще с таким стажем. Откуда там чему светлому взяться?

– Наверное, – согласилась с ним девушка и зябко повела плечами. – Хотя один раз я еще хуже него человека видела, чуть в обморок тогда не упала. Даже вспоминать не хочется!

– Так и не надо. – Славян снова глянул на часы. – Ладно, пошли уже. А то корабль уплывет без нас!

– Приятного просмотра, – пожелал им Ровнин. – Только скажи мне – вы же документировали адреса, куда этот черный тип ходил? Или так, все на память?

– Блин, как же ты… – Баженов глянул на свою спутницу, пощелкал пальцами и продолжил: – Какой же ты скрупулёзный. Да, документировали. Верхний ящик моего стола.

– Пока-пока! – помахал им рукой Олег.

Парочка двинулась в сторону кинотеатра, он проводил их взглядом, выскреб из емкости остаток мороженого, а после, постукивая пальцами по столу, снова начал прогонять в голове все, что узнал за этот длинный день о художниках, картинах и чернокнижниках.

– Простите, вы еще что-то заказывать будете? – прозвенел девичий голос. – Просто если нет, то…

Рядом со столом стояла парочка, держащая в руках креманки, подобные тем, что находились перед ним.

Ну да. Вечер, тепло, что еще людям делать? Гулять по городу, есть мороженое, говорить о разных глупостях и не думать о завтрашнем дне. Короче – жить свою молодую жизнь.

Странно, но в этот момент Олег ощутил укол зависти. Может, потому что он по какой-то причине ничем подобным давным-давно не занимался, а может, потому что осознавал, что уже и не будет этого делать. Ушел поезд под названием «юношеские страсти» в депо, не догонишь его теперь.

– Ухожу-ухожу, – улыбнувшись, сообщил он ребятам, которые мигом заулыбались. – Извините.

В этот самый момент в кармане затрезвонил мобильный телефон. Оказалось, это Анфиса про него вспомнила.

– Ровнин, так ты приедешь? – осведомилась она. – Или как?

– Уже в пути, – заверил собеседницу Олег.

– Тогда поесть чего-нибудь купи по дороге. Слу-у-ушай, у нас рядом с метро кур-гриль продают в лаваше. Захвати парочку, ладно? А с меня стол, тарелки и вилки.

Ровнин еще раз глянул на парочку, которая уже беззаботно щебетала о чем-то таком, что Славян называл в свое время «розовыми соплями», и заверил любовницу, что все понял.

Может, оно так и должно быть. Да и если совсем по чести, то курица-гриль и компания следачки ему на самом деле ближе, чем любование звездами и разговоры ни о чем.

Но, прежде чем зайти в метро, он все же сделал еще один звонок.

– Север? Добрый вечер. Это тебя Ровнин с Сухаревки беспокоит.

– Вот тебе и раз! – просипел оперативнику в ухо вызываемый абонент. – Не ждал, не гадал.

Голос у собеседника Олега был под стать его внешности и более всего напоминал скрежет пенопласта, когда тем водят по стеклу.

– Город не так велик, как может показаться, так что рано или поздно все в нем друг с другом сталкиваются.

– Не знаю. Мне с тобой лишний раз видеться не особо охота.

– Так вроде мы друг другу на пятки-то пока не наступали. Так с чего нам не ладить?

– Да понял, понял я! – сип сменился на подобие хриплого рыка. – Есть за мной долг. Говори, чего хотел?

– Не люблю вопросы обсуждать на ходу, – возразил Ровнин, – ни простые, ни сложные. Давай завтра часиков в одиннадцать пересечемся да и поболтаем. Ты же все еще на Башиловке обитаешь?

– На ней.

– Там, на пересечении с Писцовой, недалеко от школы, пельменная была. Не знаешь, не закрылась она еще?

– Стоит.

– Вот в ней завтра потрещим о том и сем. Хорошая еда, хорошая компания – чего еще желать? Плачу, само собой, я.

– Еда-то да, а вот компания…

– Ну, не будь настолько самокритичным, – попросил Севера Олег. – На фоне иных прочих ты не собеседник, а клад. Давай, до завтра!

Он сбросил звонок, усмехнулся и направился в метро.

Что командировка и дорога Анфисе дались нелегко, Ровнин понял сразу, как только ее увидел. Тени под глазами, чуть мешковато сидящий спортивный костюм, который еще месяц назад был ей в «облипочку», и та усталость в глазах, которую человек не из Системы, скорее всего, даже не заметит. Это то же самое, что и, например, у врачей – только свой по движению рук и потиранию лба сразу поймет, сколько времени конкретно этот хирург недавно провел у операционного стола.

Потому Олег мигом убрал в дальний ящик свои планы по Ржавому, рассудив, что дружба дружбой, а выжигать мозг этой вымотанной вусмерть девчонке он своими проблемами сейчас не станет. Нет, она, конечно, его выслушает и возьмется помочь, но неправильно это как-то. Пусть маленько отойдет, а там видно будет.

Причем Анфиса, похоже, что-то такое поняла и, без сомнений, оценила, что было ясно по той части, которая случилась после поедания кур, но еще до того, как они оба уснули. Все та же Система, конечно, уже ее под себя крепко подмяла, убирая из души кое-какие прекрасные порывы, но пока не все.

Будить любовницу Ровнин утром не стал, рассудив, что и сам прекрасно справится с захлопыванием двери, после чего отправился на Сухаревку, поскольку без того списка, о котором он вчера Баженова спрашивал, разговор с Севером не имел смысла. Вернее, он не был бы результативен в полной мере. Да и сводки следовало просмотреть, а то уже два дня он этого не делал. В свое время Павла Никитична сказала, что со временем это войдет у него в привычку, и не ошиблась: с какого-то момента Олег начал ощущать дискомфорт, когда больше двух дней не просматривал данные по городу, выискивая среди происшествий сообщения о найденных неопознанных трупах. Пустяковый, вроде маленького камушка в ботинке, но при этом постоянный. Одно плохо – то тело, что было нужно им, так и не всплыло. В переносном смысле, разумеется.

Хотя, может, и в буквальном. Поди знай, как им тогда распорядились. На Калужском шоссе и водоемов тоже хватает.

Но ровно в одиннадцать он сидел в маленькой закусочной, которая тут находилась еще чуть ли не с советских времен, с аппетитом поглощал ушастые пельмени, щедро приправленные сметаной, и не обращал ни малейшего внимания на недоуменные взгляды похмеляющихся местных завсегдатаев, которые явно не понимали, каким ветром сюда занесло пижона в костюме и для чего он набрал себе столько еды. Две полных тарелки пельменей – не многовато ли?

Впрочем, «статус-кво» вернул Север, который выглядел так, как надо, то есть был одет в мятую майку, чуть драные джинсы и сандалии на босу ногу. Впрочем, заросшему шерстью карлику, как и оперативнику, было плевать на чужое мнение. Его больше интересовало то, о чем обитатель Сухаревки с ним собирается разговоры разговаривать.

– Ну? – прохрипел он. – Спрашивай.

Ровнин промокнул уголки губ салфеткой, улыбнулся и пододвинул к нему ту самую вторую тарелку с пельменями.