Текст книги "Число власти"
![](/books_files/covers/thumbs_240/chislo-vlasti-34022.jpg)
Автор книги: Андрей Воронин
Жанр: Боевики: Прочее, Боевики
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
– Резонно, – со вздохом согласилась Валька, села на кровати, по-турецки подобрав скрещенные ноги, и принялась энергично тереть щеки, чтобы хоть немного проснуться. Из одежды на ней был только нательный крестик на тонкой золотой цепочке да пара-тройка дешевых колечек, но Алексея ее выставленные напоказ прелести в данный момент, похоже, не волновали. Математика его волновала, а вот Валька-Балалайка, самая крутая девка на всей Ленинградке, – нет, не волновала. Ну псих, да и только!
– Математика – царица наук! – повторил Алексей. – И мы должны за нее выпить, потому что ей я обязан всем, что имею!
С этими словами он обвел широким жестом комнату, в которой они находились, как будто это была роскошная спальня пентхауса, выстроенного на крыше высочайшего в мире небоскреба. На самом-то деле это была убогая конура хрущевской постройки – восемнадцать квадратных метров, низкий потолок, кухонька размером с носовой платок, совмещенный санузел чуть поменьше кухни и прихожая, в которой даже коту сложновато было бы нагадить по причине тесноты. Потолок в комнате был весь в черно-желтых потеках, драные обои местами отстали от стен, а окно не мыли, наверное, со дня сдачи дома в эксплуатацию. Паркетный пол рассохся, вздулся и почернел, и каждый шаг по нему сопровождался душераздирающим треском; дверь в кухню отсутствовала, а остальные три двери – входная, дверь в прихожую и та, что вела в санузел, – выглядели так, что лучше бы их тоже не было.
Самым дорогим предметом обстановки в этих хоромах был, пожалуй, компьютер, да и тот просился на свалку. Был он какой-то совсем уж древний: с архаичной клавиатурой, помятым системным блоком, и Балалайка с удивлением разглядела на его передней панели широкую приемную щель для пятидюймовой дискеты со смешным запорным рычажком сбоку. Похожие компьютеры, помнится, стояли у них в школе, в классе информатики, и они уже тогда, более десяти лет назад, перестали быть не только последним, но даже и предпоследним словом техники. Подслеповатый мониторчик в пожелтевшем старом корпусе смешно таращил крохотное, размером в две Валькиных ладошки, бельмо радужного экрана. Еще нелепее выглядел современный, явно недавно купленный, модем, присоединенный к этому электронному динозавру. Телефонного аппарата в квартире не наблюдалось, зато телефонная розетка была, и шнур от модема уходил прямо в нее.
Помимо этих “экспонатов” в комнате имелись рассохшийся стол, древний вращающийся стул – железный, облезлый, без колес, с продранным дерматиновым сиденьем и болтающейся на одном винте спинкой, полуторная кровать, на которой сидела Балалайка, покрытый облупившимся лаком журнальный столик, колченогий табурет и стеллаж вдоль дальней стены, собранный из дырчатых металлических планок, вроде тех, на которых монтируют аппаратуру АТС. Стеллаж был завален какой-то пыльной электронной требухой – судя по виду, ни на что уже не годной. С грязного потолка свисала на пыльном шнуре не менее пыльная лампочка – не то просто слабая, не то грязная до такой степени, что свет уже не мог пробиться сквозь толстый слой липкой пыли и паутины.
Короче говоря, если бы не компьютер, эта квартира напоминала бы обыкновенный притон. Вообще-то, она напоминала притон и с компьютером, вот только хозяин квартиры не вписывался в обстановку – слишком чист, интеллигентен и не от мира сего. За математику он пьет... Псих!
– Не хочу пить за математику, – капризно сказала Валька, отводя за спину стакан, в который Алексей пытался долить шампанского. – Не буду! Кто она мне такая, эта твоя математика, чтобы я за нее пила?
Алексей отнесся к этому вопросу неожиданно серьезно.
– Кто такая? – переспросил он, держа на весу бутылку и стакан и слегка покачиваясь – надо полагать, от умственного напряжения. – Царица наук для тебя не авторитет, да? Ну, тогда... Вот ты, к примеру, филолог...
– Я, к примеру, проститутка. Плечевая путана.
– Я не об этом! – Алексей махнул на нее стаканом. Валька взвизгнула и принялась вытираться простыней, но хозяин не обратил на этот инцидент внимания. – Ну, допустим, бывший филолог... Ты знаешь, что все на свете можно описать словами. Можно?
– Ну да, – сказала Валька. – Более или менее.
– Вот! – воскликнул Алексей. – Более или менее! То есть приблизительно, очень неточно и с обязательной поправкой на читателя или слушателя, потому что каждый воспринимает услышанное или написанное по-своему. Так ведь?
– Н-ну... Допустим, что так.
– Именно так! А математика точна, ее язык не терпит полутонов и двойных толкований. Да – да, нет – нет. И этот язык, в отличие от любого из человеческих языков, безграничен и всеобъемлющ. Им можно исчерпывающе описать любое явление природы, и, воссозданное по этому описанию, оно будет идентичным образцу. Описать самолет словами может любой дошкольник, но попробуй-ка запустить в небо машину, построенную по такому описанию! Корабль, созданный по описанию самого талантливого писателя-мариниста, никуда не поплывет. Да что корабль! Даже твое лицо и тело – твое красивое лицо и прекрасное тело – можно подробнейшим образом описать языком математики, и это будет самый точный из твоих портретов. Любой изгиб твоего божественного тела можно перевести в простенькую математическую формулу, в основе которой будет лежать знакомое тебе число Пи...
– Три целых четырнадцать сотых и что-то там в периоде, – блеснула своими познаниями Валька. Мысль о том, что Алексей представляет ее в виде этакой конструкции из дуг, овалов и математических закорючек, показалась ей любопытной и немного жутковатой.
– Совершенно верно... С помощью числа Пи можно описать любую кривую. Это гениально! Но ведь в природе нет ничего, что не подчинялось бы законам математики! Законы, которым подчиняются простые геометрические фигуры, мы изучаем в средней школе. Но есть другие законы, другие числа, которые определяют движение звезд и рождение ураганов, как число Пи определяет длину окружности. Должны быть! Должно существовать некое число, которое, будучи подставленным в любую формулу, даст искомый результат. И я думаю – нет, я точно знаю! – что пресловутое число Пи является всего-навсего его частью, его маленькой частицей, крошечным фрагментом всеобъемлющего описания...
Вальке-Балалайке вдруг расхотелось спать. Какой может быть сон, если находишься в одной квартире с маньяком! А перед ней стоял самый настоящий маньяк, в этом она больше не сомневалась. Убогая обстановка, заумные речи – все говорило в пользу такого предположения. В эту картину отлично укладывались даже новая машина и пятьсот долларов, которые бедняга отдал ей без единого слова протеста. Машину, наверное, взял у приятеля, а то и вовсе угнал, а деньги – кровные, последние – достал из загашника и отдал первой попавшейся шлюхе, лишь бы та поехала с ним и всю ночь слушала его бредни.
Алексей заглянул в стакан, но там было пусто – шампанское он минуту назад вылил на Вальку. Тогда он поднял бутылку, припал к горлышку и не отрывался, пока не выпил все до дна. Вино не потушило лихорадочный блеск в его глазах – наоборот, они засияли еще ярче.
– Черт, – сказал он, – сто раз зарекался покупать эту дрянь. Нам бы сейчас водки... А?
– Да ну ее, – сказала Валька, с тревогой наблюдая за тем, как он достает из полупустого картонного ящика очередную бутылку. Эта бутылка была уже четвертой, предыдущие три валялись на полу, звякая, когда Алексей задевал их босыми ступнями. – Мешать водку с шампанским – последнее дело, поверь моему богатому опыту. И вообще, хватит пить. У меня уже скоро из ушей польется. Иди лучше ко мне, я тебе кое-что покажу. Ты еще не видел и половины того, что я умею.
Алексей медленно поставил наполовину откупоренную бутылку на стол, взял лежавшие рядом с компьютером очки, нацепил их и внимательно вгляделся в Валькино лицо. У Балалайки екнуло сердце: она решила, что сболтнула не то и ее сейчас начнут убивать.
– Я вижу, ты не очень-то мне веришь, – сказал Алексей с кривой улыбочкой незаслуженно обиженного подростка.
– Верю-верю, – торопливо сказала Валька тем особенным, лживым тоном, каким разговаривают с неизлечимо больными, уверяя, что они скоро поправятся, а пуще того – с буйными психами, которых необходимо как-то отвлечь от их навязчивой идеи. – Конечно, верю! Математика – царица наук. Чему же тут не верить? У нас в школе, в кабинете математики, это прямо на стенке было написано. То есть не на стенке, конечно, а на плакате...
Алексей странно усмехнулся и вернулся к сложному процессу откупоривания бутылки.
– Несовершенство средств коммуникации, – не совсем понятно произнес он, не глядя на Вальку. – На стенке, на плакате, на транспаранте... Иди из пункта А в пункт Б, вставь штекер Ц в разъем Д...
Валька осторожно хихикнула: все-таки что-то человеческое в этом психе еще осталось. Чувство юмора, например.
– Смешно тебе, – с горечью сказал Алексей. – Откуда ты знаешь, что я имел в виду? Может, я хочу вставить себе в рот горлышко бутылки, а может – пистолетный ствол тебе в ухо. А ты что подумала? То-то, плечевая. Вот он, человеческий язык. Если бы мы с тобой могли общаться на языке цифр, все было бы понятно. Формулы не лгут, понимаешь? Не лгут, не притворяются, не вводят в заблуждение, нужно только уметь их читать.
Пробка выстрелила в потолок, и шампанское пенной струей ударило в стену.
– Вот ты мне не веришь, – продолжал Алексей, силой отбирая у Вальки стакан и наполняя его до краев, – думаешь, я сумасшедший. Ты не виновата, ты просто не сумела меня понять, а я не сумел объяснить, и я тоже не виноват, потому что для этого нет слов. Это математика, понимаешь? Она как музыка, ее бесполезно описывать словами, ее надо чувствовать. Как описать, что я чувствую, когда провожу ладонью по твоей коже? Как ни старайся, получится либо сухо, либо пошло, и оба описания будут далеки от действительности.
В этих словах мелькнуло что-то обнадеживающее. Валька как-то вдруг уверилась в том, что резать ее не будут, и ей впервые за всю ночь стало по-настоящему интересно. Она вдруг вспомнила, как ребята на факультете спорили о поэзии. Тогда эти споры казались ей скучными – ее больше интересовали тряпки и кавалеры, – но, когда в ее жизни не осталось ничего, кроме тряпок и мужчин, она с затаенной тоской вспоминала азартный молодой галдеж в университетских коридорах.
– Хорошо, – сказала она и храбро пригубила шампанское. – Допустим, ты не псих. Но все, что ты говоришь, я уже где-то слышала, читала, смотрела по телевизору. Какой-то фантаст, помнится, даже описал муки кибернетика, который всю жизнь тщился научить машину рисовать картины – не копировать, а писать самостоятельно, творить, – а когда закончил программирование и включил свое детище, оно ему нарисовало черную окружность на белом листе...
– Станислав Лем, – быстро сказал Алексей. – “Магелланово облако”. Да, я тоже это читал. В детстве, лет в двенадцать, что ли. Но ведь это байка, сочиненная писателем, который разбирался в математике как свинья в апельсинах. Нельзя же воспринимать художественную литературу так буквально! Не мне, математику, объяснять это тебе, филологу. Читала она... Жюль Верн, например, описал подводную лодку задолго до того, как она была построена, а Леонардо и вовсе рисовал вертолеты в шестнадцатом веке. Дыма без огня не бывает; если об этом столько говорят, пишут и, если верить тебе, даже снимают кино, значит, открытие не за горами.
– Погоди, – сказала Валька и поперхнулась шампанским. – Постой-ка. Там, в машине, ты сказал, что вступил в должность заместителя Господа Бога. Что ты имел в виду? Ты хочешь сказать, что нашел это свое число?
Алексей покачал головой.
– Я немного прихвастнул. Если найти все число целиком, можно, наверное, и впрямь потягаться силами со Всевышним – расколоть планету на куски, достать Лу– луну с неба, научиться летать без самолетов и жить на дне океана... Нет, целиком число я не нашел. Но кое-что отыскать мне все-таки удалось. Хочешь, покажу?
– Что покажешь? – устало спросила Балалайка. – Число? Часть числа? Ну и что? Что я пойму? С таким же успехом я могу нацарапать на бумажке строчку цифр и заявить, что сделала открытие. Даешь Нобелевскую премию!
– Не беспокойся, – сказал Алексей, – то, что я тебе покажу, ты отлично поймешь. Господи, как удачно, что я начал именно с этого!
– С чего? – заинтересованно спросила Валька, наблюдая за тем, как Алексей голышом усаживается за стол и включает свой древний компьютер.
– С биржи, – ответил тот, не оборачиваясь. – Любые исследования требуют денег, а биржа – это власть над деньгами. И в то же время биржа – такое же явление природы, как любое другое. Колебания биржевого курса должны подчиняться определенным законам, потому что в природе нет ничего случайного. А задача науки как раз и состоит в том, чтобы открывать, описывать и приспосабливать законы природы...
– А, – сказала Валька, – так ты играешь на бирже!
– Да. Но только для того, чтобы лучше изучить ее законы.
– Да какие на бирже могут быть законы! Это дождик можно предсказать: холодный воздух движется туда-то, теплый – туда-то, с запада надвигается циклон, возможны ливневые дожди с грозами... А биржа зависит от такого количества факторов, что их и пересчитать-то нельзя!
– Факторов, – с удовольствием повторил Алексей, глядя в экран компьютера, который медленно загружался, жужжа и попискивая. – Смотри, как ты заговорила! Уже теплее!
Валька закурила новую сигарету и ладонью отвела назад волосы, чтобы не мешали смотреть.
– Ну, и что ты мне хочешь показать? Свой компьютер? Я видела новее.
– Зато не видела умнее... А покажу я тебе такое, что ты мне сразу поверишь.
– Например?
– Например, завтрашний курс доллара по отношению к российскому рублю. Я могу выбрать любую другую валюту, но думаю, тебя заинтересует именно этот курс.
– Ой, – недоверчиво сказала Валька. – Допустим, ты не псих, но ведь и я не лохушка колхозная! Курс станет известен только после биржевых торгов, так что не надо мне мозги парить, мальчик!
– Видишь, какая ты грамотная! – похвалил Алексей, стремительно щелкая клавишами. На черном экране перед ним появлялись и исчезали строчки цифр и каких-то непонятных символов.
– А ты думал!
– Ну, раз ты такая образованная и знаешь, что курс доллара становится известен только после утренних торгов на валютной бирже, мне не придется долго убеждать тебя в своей правоте. Имеющий глаза да увидит.
– На что смотреть-то?
– На экран, естественно. Айн, цвай, драй... оп-ля! Возьми бумагу и карандаш, запиши своей рукой, чтобы потом не было сомнений. Записала? Спрячь в сумочку, утром проверишь.
– Утром я спать буду, – автоматически возразила Валька, недоверчиво разглядывая клочок бумаги, на котором губной помадой было записано отношение доллара к рублю. Числа были близки к тем, которые Валька видела вечером, проезжая мимо обменного пункта, но даже она без труда заметила разницу.
– Ты хочешь сказать, что зеленый опять опустится, а деревянный поднимется?
– Это не я говорю, – сказал Алексей. Язык у него слегка заплетался. – Это математика говорит. Ее величество математика!
– Хорошо, – сдалась Валька, убирая записку в сумочку. – Скажем так: я верю, что ты в это веришь.
– Правда, веришь, не понарошку?
– Верю. И завтра обязательно проверю курс доллара.
– Умница, – сказал Алексей. – Вот за это я тебя люблю.
– И правильно делаешь. Меня все любят, кроме жен. Иди ко мне, компьютер никуда не денется, а мне скоро уходить.
– А может, останешься еще?
– Подумаю, – солгала Валька. – Ну, давай, иди к мамочке!
Через полчаса Алексей уже спал, широко разбросав по кровати худые незагорелые ноги и по-детски подсунув под щеку кулак. Дышал он тяжело, и от него сильно пахло перегаром. Убедившись в том, что клиент спит, Валька бесшумно встала и оделась. Взгляд ее упал на брюки Алексея, из кармана которых высовывался уголок бумажника, но она взяла себя в руки и тихонько выскользнула из квартиры: еще в детстве она прочла у Фенимора Купера, что даже дикие североамериканские индейцы никогда не обижали сумасшедших.
Глава 3
Глеб загнал машину на просторную, выложенную цветной тротуарной плиткой стоянку перед банком, выключил двигатель и посмотрел на часы. Было без семи одиннадцать, он приехал вовремя и не сомневался, что это ему зачтется.
Он вышел из машины и неторопливо привел себя в порядок: поправил на переносице очки с затемненными стеклами, проверил, на месте ли узел галстука, и одернул пиджак. Одет он был с иголочки: инструктируя его перед встречей, генерал Потапчук особо подчеркнул то обстоятельство, что банкир Казаков терпеть не может скверно одетых людей. На безымянном пальце правой руки у него скромно поблескивало обручальное колечко: у банкира имелась молодая дочка, и Глеб не хотел, чтобы его заподозрили в матримониальных намерениях.
Солнце жгло спину, накаляло цементные плиты стоянки и крыши автомобилей. Над разноцветными капотами дрожал и струился горячий воздух, яростные солнечные блики горели на лобовых стеклах и резали глаз даже через темные очки. Над парадным входом в банк варварским блеском сверкали золотые буквы названия. Глеб взял с заднего сиденья тонкий кожаный кейс с документами, запер машину и не спеша двинулся к крыльцу, точно зная, что за каждым его шагом наблюдают внимательные глаза.
Охранник у входа проверил его документы и, на время покинув пуленепробиваемую стеклянную будку, провел по его одежде черным стержнем металлоискателя. Сделано это было вполне корректно и даже любезно; при желании эту процедуру можно было без труда принять за некую услугу, оказываемую банком особо уважаемым клиентам. Затем Глеб предъявил для осмотра кейс, в котором не было ничего, кроме тощей пластиковой папки с его резюме, после чего ему было объявлено, что все в порядке. Другой охранник, уже не в форме, а в темном цивильном костюме с белой рубашкой и строгим галстуком, провел его через операционный зал и сдал с рук на руки миловидной крашеной блондинке в черной юбке и белой блузке. Блондинка сказала: “Следуйте за мной, пожалуйста” – и двинулась впереди, указывая дорогу. Следовать за ней было приятно – вернее, было бы, если бы Глеб имел время и желание разглядывать ее точеную фигурку. Но Сиверова в данный момент интересовало другое: идя по длинному, хорошо освещенному коридору к лифту, он высматривал следящие видеокамеры. Видеокамер было много, и Глебу приходилось напрягаться, чтобы точно запомнить их расположение.
Кабинет банкира находился наверху, под самой крышей, и был обставлен в соответствии с последним писком офисной моды. Огромное, во всю стену, окно из пуленепробиваемого поляризованного стекла давало господину Казакову отличную возможность полюбоваться окрестными крышами, дворами и помойками; на фоне этого громадного окна фигура сидевшего к нему спиной за широким письменным столом банкира автоматически приобретала значительность и даже некоторую монументальность. Дорогой двубортный пиджак спрямлял покатую линию банкирских плеч, а падавший сзади дневной свет благородно серебрил седину на висках, в то время как знаменитая банкирская бородавка скромно пряталась в тени.
В тот самый момент, когда пожилая и некрасивая, но явно опытная секретарша распахнула перед Глебом отделанную фальшивым дубом дверь кабинета, стенные часы в приемной мелодично прозвенели одиннадцать раз. Слепой явился минута в минуту, и то обстоятельство, что славившийся своим хамским отношением к подчиненным банкир не заставил его торчать в приемной, показалось ему обнадеживающим.
– Точность – вежливость королей, – сказал Казаков после небрежного кивка, который, по всей видимости, означал у него приветствие.
– И обязанность свиты, – сдержанно поддакнул Глеб, подходя к столу и кладя ладонь на спинку кресла для посетителей.
– Приятно, что ты это понимаешь, – без лишних церемоний переходя на “ты”, сказал Казаков. – Мне нравятся люди, которые знают свое место. Присаживайся, в ногах правды нет.
– Благодарю вас.
Глеб сел и положил на колени кейс. Казаков откинулся на высокую спинку кресла и сцепил пальцы рук на объемистом животе. В жизни лицо его показалось Глебу еще более неприятным, чем на фотографии; впрочем, Слепой, как никто, знал, насколько обманчивой порой бывает внешность. К тому же инстинктивная неприязнь Сиверова к Казакову могла объясняться спецификой его задания: возможно, в ближайшем будущем Глебу предстоит прострелить эту плешивую голову с надменным обрюзгшим лицом и живыми хитрыми глазками. Стрелять в человека, который тебе противен, гораздо легче, чем в того, к кому ты испытываешь хотя бы тень симпатии, и Глеб, даже не отдавая себе отчета, похоже, уже начал готовить себя к предстоящей ликвидации.
– Итак, – лениво произнес банкир, покачиваясь в кресле, – ты, как я понял, претендуешь на должность начальника службы безопасности моего банка?
Глеб промолчал.
– Превосходно, – продолжал Казаков. – А почему не на мою должность? Чего мелочиться-то, в самом деле?
– Я не знал, что ваша должность тоже вакантна, – огрызнулся Глеб.
– Вот тебе – вакантна, – банкир сделал неприличный жест. – Ты что, не понимаешь, о чем я говорю? Начальник охраны – это почти что член семьи, а ты приходишь ко мне с улицы и хочешь, чтобы я доверил тебе свою жизнь и свои деньги. На что это похоже?
Глеб пожал плечами.
– Любой выбор сопряжен с определенным риском, – сказал он. – Вы давно могли назначить на эту должность кого-то, кто вам хорошо знаком, однако должность до сих пор никем не занята. Значит, подходящей кандидатуры у вас нет и вам так или иначе придется рискнуть, нанимая кого-то со стороны. Так почему бы не меня?
– А ты, братец, нахал, – с ноткой одобрения в голосе произнес Казаков и взял из лежавшей на столе пачки сигарету с длинным белым фильтром. – Можешь курить, если хочешь.
– Благодарю вас, я не курю, – сказал Глеб.
Это была чистая правда: во время выполнения задания он не курил и не притрагивался к алкоголю. Рука Казакова замерла, не донеся до губ сигарету.
– Вообще не куришь?
– Периодически, – ответил Глеб. – В данный момент не курю, а вообще-то иногда люблю побаловаться хорошей сигареткой.
– Ага, – Казаков, казалось, слегка расслабился, сунул сигарету в зубы и чиркнул зажигалкой. – А как насчет этого дела? – спросил он, характерным жестом щелкнув себя по горлу правее кадыка.
– Аналогично, – ответил Глеб.
– Ага, – повторил Казаков с удовлетворенным кивком. – С силой воли, значит, у нас полный порядок... Не люблю я этих, – признался он, сделав неопределенный жест дымящейся сигаретой, – которые совсем не употребляют. Никогда не знаешь, что у них на уме, у этих психопатов. Ну и алкоголики, само собой, не лучше. Когда тебя сдают за большие деньги, это хотя бы можно понять, но когда за бутылку... – он грязно выругался. – Ну хорошо, давай свое резюме. Посмотрим, что ты за птица.
Глеб спокойно, без суеты открыл кейс и положил на стол перед банкиром свой послужной список, мастерски состряпанный специалистами генерала Потапчука. Документ этот не содержал в себе ничего, кроме стопроцентной липы, однако липа эта была организована таким образом, что уличить Сиверова во лжи банкиру Казакову было не под силу. Конечно, настоящей проверки наспех сооруженная легенда Слепого не выдержала бы, но устройство такой проверки было заведомо не по зубам службе безопасности банка.
Казаков взял бумаги, бросил поверх них испытующий взгляд на Глеба и углубился в чтение – вернее, сделал вид, что углубился, потому что содержание документа наверняка было ему известно заранее. Глеб сидел и с равнодушным видом наблюдал за его лицом, стараясь не слишком пялиться на бородавку.
– Ну-ну, – сказал Казаков, бегло, по диагонали, просмотрев резюме, – Афганистан, Чечня, группа “Альфа” – все это, конечно, хорошо и даже превосходно. Но мне нужен не боевик – их на каждом углу можно набрать хоть целый полк. Мне нужен организатор, который может не только обеспечить безопасность, но и утрясти кое-какие щекотливые вопросы, уладить разногласия... Ты уверен, что можешь с этим справиться? Чего молчишь? Я задал вопрос, отвечай!
– Вопрос риторический, – сказал Глеб, – то есть, не нуждающийся в ответе. Что я могу ответить – что не уверен? Так какой дурак, поступая на работу, рискнет признаться в своей несостоятельности? Ваш вопрос подразумевает утвердительный ответ – ответ, в правдивости которого вы все равно станете сомневаться. Так зачем попусту сотрясать воздух?
Казаков хмыкнул.
– Язык у тебя, по крайней мере, подвешен что надо, – сказал он и оттолкнул от себя резюме. – Не перевариваю тупых солдафонов с куриными мозгами и каменной мускулатурой, которые только и умеют, что кирпичи на черепе ломать. Жрут за троих, а толку от них никакого. Не понимаю, как ты с таким языком в своей конторе до подполковника дослужился.
– Ну, дальше-то, как видите, дело не пошло, – иронично произнес Глеб.
– Вижу, – сказал Казаков. – Трепался, наверное, много, умничал, вот и выставили под зад коленом. Начальство, браток, не любит, когда подчиненные умничают.
– Так точно, – деревянным голосом отчеканил Глеб.
– Ну-ну, – сказал Казаков, – не торопись, ты пока что не мой подчиненный, и неизвестно, будешь ли им. Так что давай производи впечатление.
– Что ж, – сказал Глеб, – на самом деле ваш последний вопрос не такой уж и риторический. Улаживание самых разнообразных проблем – это важнейшая часть процесса обеспечения безопасности. Вы видели мой послужной список. Из него следует, что я умею нападать и защищаться, и притом умею хорошо – лучше, чем те люди, которых, по вашим словам, можно навербовать на любом углу. Кроме того, у меня остались кое-какие связи, так что решить некоторые вопросы мирным путем я тоже могу.
– Скромничаешь, – с укоризной сказал Казаков. – А зря. Судя по тому, что мне удалось разузнать, связи у тебя, дружок, весьма обширные.
Глеб внутренне усмехнулся. Генерал Потапчук не подвел, и та часть операции, за которую отвечали его спецы, похоже, завершилась с блеском: Казаков проглотил наживку вместе с крючком и был этим чрезвычайно доволен. То обстоятельство, что банкир счел нужным продолжить разговор в этом направлении, указывало на близость Сиверова к успеху: Казаков явно был в нем заинтересован и теперь намеревался продемонстрировать свою осведомленность в его делах – осведомленность, которой он был обязан уже упомянутым специалистам из отдела генерала Потапчука.
Глеб удивленно приподнял бровь.
– Не понимаю, – сказал он.
– Понимаешь, – сказал Казаков, – все ты отлично понимаешь, подполковник! А если не понимаешь, я тебе с удовольствием объясню. Видишь ли, человек, который находится в федеральном розыске по довольно серьезному обвинению и при этом рискует явиться сюда, ко мне, и претендовать на весьма видный пост в моем банке, должен обладать очень большими связями и не бояться ни бога, ни черта, ни Федеральной службы безопасности. А?
Глеб сделал каменное лицо.
– Не понимаю, о чем вы говорите, – твердо сказал он. – Вы либо пытаетесь взять меня на пушку, либо вас самого кто-то, мягко говоря, ввел в заблуждение.
– Я тебе не хрен собачий, чтобы меня куда-то там вводили, – в своей фирменной, широко известной манере ответил господин банкир. – Вот оно, твое досье! – Он вынул из ящика стола и швырнул на стол перед Глебом прозрачную пластиковую папку с какими-то распечатками. – Не хочешь ознакомиться?
– Было бы очень любопытно взглянуть, – лениво произнес Глеб и протянул руку к папке.
Казаков быстро накрыл папку рукой и придвинул поближе к себе, но потом, что-то обдумав и приняв решение, расслабился и снова толкнул пластиковый прямоугольник в сторону посетителя.
– А ты не стесняйся, – сказал он, – взгляни, поинтересуйся. Не такой уж ты человек-невидимка, как тебе, наверное, кажется.
Глеб вынул из папки несколько сколотых скрепкой страничек и бегло их просмотрел. Так называемое “досье” содержало в себе именно то, что и должно было содержать, то есть умело составленный липовый компромат на никогда не существовавшего подполковника ФСБ Комарова, ветерана группы “Альфа”, участника множества боевых операций, погоревшего на транспортировке оружия и фальшивых долларов. Оружие подполковник Комаров поставлял, понятное дело, в Чечню, а фальшивые баксы целыми грузовиками гнал из Чечни в Москву. Предприимчивый, короче говоря, был подполковник, а главное, остроумный – фальшивую валюту он, если верить досье, переправлял в запаянных цинковых гробах, откуда предварительно выбрасывал останки погибших солдат. Останки закапывались на ближайшем пустыре. В Москве же безутешные родственники хоронили дорогого покойника, проливая слезы над цинковой посудиной, в которой на самом деле лежали сотни тысяч фальшивых долларов, а после похорон, ночью, на кладбище приходили ребята с лопатами и извлекали из гроба его содержимое. История была реальная, о ней в свое время много писали в газетах, и Казаков наверняка слышал о нашумевшем деле с “грузом 200”. А теперь, значит, прямо перед ним сидел виновник той заварухи, которого, если верить газетам, не то вовсе не нашли, не то нашли мертвым... Да, у Казакова, пожалуй, были все основания полагать, что он держит своего собеседника в кулаке!
– Чепуха какая-то, – ровным голосом сказал Глеб, дочитав до конца и положив последнюю страничку на стол. – Тем не менее я вижу, что вы воспринимаете эту белиберду всерьез, и не могу не спросить, что вы намерены в связи со всем этим предпринять. Вряд ли вам будет какая-то польза оттого, что я окажусь в следственном изоляторе ФСБ.
– Молодец! – похвалил Казаков. – Схватываешь прямо на лету. Люблю предприимчивых людей с мозгами. А такая вот информация, – он постучал пальцем по досье, – наилучшая основа для близких, доверительных отношений – как раз таких, какие должны быть между банкиром и начальником его охраны. Как ты полагаешь?
– То есть я принят на работу? – напористо произнес Глеб.
– С испытательным сроком, – уточнил Казаков. – Можешь пока оформляться, условия уточним позже, когда войдешь в курс дела. Тогда же и получишь задание, от выполнения которого будет зависеть твое дальнейшее... э... твоя дальнейшая работа.
– Простите, – негромко, но твердо сказал Слепой. – Что значит – условия уточним позже? Я не намерен покупать кота в мешке.
– Ты о деньгах, что ли? – пренебрежительно спросил банкир. – Не волнуйся, деньгами не обижу. Будешь получать как-нибудь побольше, чем командир твоей “Альфы”. И потом, выбирать-то тебе особо не приходится, правда ведь? Ты ведь, насколько я понимаю, решил легализоваться, так? Правильное решение, одобряю. Но осуществить его не так-то просто, понимаешь?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?