Текст книги "Ревнивая печаль"
![](/books_files/covers/thumbs_240/revnivaya-pechal-24717.jpg)
Автор книги: Анна Берсенева
Жанр: Современные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 9
Лера открыла глаза и увидела над собою белый больничный потолок. Она сразу поняла, что больничный, хотя ведь все потолки белые…
Она совершенно не помнила, что с нею происходило недавно, но зато помнила, что было перед тем, как ей стало плохо в маминой палате. Только вот не знала, недавно это было или давно: ощущение времени у нее совершенно сдвинулось.
Но ощущения собственного тела медленно возвращались к ней, и главное среди них было – тягучая, как движения пилы, боль. И сквозь эту боль, сквозь странный угарный шум в голове Лера чувствовала пустоту, которой была охвачена изнутри, – пустоту и молчание.
Ребенок не двигался и не бился, этого невозможно было не почувствовать.
Перед глазами у нее стоял туман, она ощущала какой-то дурманящий, сладковатый запах и не могла понять, что же произошло. Ребенка не было в ней – значит, он родился?
– Кто у меня родился? – произнесла она вслух, хотя рядом с ее кроватью никого не было. – Мальчик?
– Мальчик, мальчик, – услышала она молодой женский голос. – Будет у тебя еще и мальчик, и девочка, все у тебя будет!
– Что значит – будет? – заплетающимся языком спросила Лера. – Кто сейчас у меня родился?
Сквозь пелену перед глазами она увидела молодую стройную женщину в белой высокой шапочке, стоящую теперь рядом с ее кроватью. Лера почти не различала ее лица, только ярко накрашенные губы.
– Сейчас – никто, – спокойно ответила медсестра, наклоняясь над Лерой; шприц блеснул в ее руке. – Скажи спасибо, что сама жива осталась! Случись на улице…
– Что со мной сделали? – Лерины губы по-прежнему двигались медленно, онемело.
– Да ничего с тобой никто не сделал, – усмехнулась медсестра. – Операцию тебе сделали, да вовремя, а то бы ты сейчас не разговаривала. Ладно, ты отходи пока от наркоза-то. Зови, если что.
Наркоз проходил медленно, и так же медленно усиливалась боль, но Лера не обращала на нее внимания. Спокойный голос стройной медсестры звучал в ее ушах как жуткий приговор.
Она была одна в этой палате, но из-за двери доносились голоса, обычный больничный шум, к которому Лера уже успела привыкнуть. И чувствовала, что это становится всеобъемлющим: этот шум, белый потолок, запах лекарств – и отчаяние.
Вскоре Лера уснула – наверное, действие наркоза еще продолжалось, или укол был какой-то сонный. А когда проснулась, в палате было темно. Туман перед глазами развеялся, превратившись в обычную головную боль и тошноту, и сознание стало ясным.
Но это и было самой большой мукой!
Теперь Лера помнила и осознавала все совершенно отчетливо: смерть матери, потерю ребенка – безысходность всего, что произошло. И если мамина смерть была мучительна, тяжела, то неожиданное завершение беременности – это было совсем другое…
Это была не вообще какая-то беременность – некое состояние здоровья, которое врачи наблюдают, подсчитывая недели и месяцы. В этом была ее душа, этим она была связана с Митей, – и Лере казалось, что она не сможет пережить этот обрыв, оставляющий ее в полной пустоте.
Она хотела этого мальчика так же самозабвенно, как любила Митю, – и не суждено было… А ей казалось, что теперь жизнь наконец-то стала простой и ясной, что больше не будет тех мучительных разочарований, которых она с избытком хлебнула в одиночестве!
Сейчас, в темноте больничной палаты, чувствуя в себе только пустоту и боль, Лера поняла: слишком многое сильнее ее. Смерть – сильнее, разрушение – сильнее, и тяжести жизни ей по-прежнему не одолеть.
Мити не было с нею, и не могло его быть в том невыносимом одиночестве, в которое она все равно вернулась. Никто не мог ей помочь, и он не мог…
Она застонала и закрыла глаза, совершенно раздавленная и уничтоженная этой непосильной тяжестью.
Больница, в которой она так неожиданно оказалась, была самая обыкновенная, но теперь это было Лере все равно. Раньше, когда она думала о мальчике, имело смысл прислушиваться к советам, перестраховываться, выбирать условия получше.
А сейчас – зачем? Какая разница, сколько человек в палате, далеко ли туалет и что дают на обед? Все равно у нее не было аппетита, и она с одинаковым равнодушием смотрела и на серые больничные котлеты, и на румяные отбивные, которые приносили ей в передачах Валя, Зоська, тетя Кира.
Вся она стала какая-то равнодушная, застывшая. Из послеоперационной палаты ее перевели в общую, обещая, что скоро выпишут домой. Но и это было Лере почти все равно.
Она даже не заметила, что «скоро» почему-то растягивается, что кровотечение у нее все не прекращается, а лицо палатного врача делается с каждым обходом все озабоченнее.
– Тебе бы лепестков пионовых надо заварить, – посоветовала Рита, лежащая на соседней койке. – Мне свекровь всегда говорила: от женских кровей первое дело – пионовые лепестки!
Рита лежала здесь с шестым выкидышем и, кажется, чувствовала себя в больнице лучше, чем дома.
– Да брось ты, Ритка, – пионы! – хмыкнула вторая соседка, Маша – молоденькая и веселая девушка, чрезвычайно довольная тем, что ее «залет» кончился так удачно. – Ей вон чего только не колют, и ничего, а ты – лепестки какие-то. Нет, тут уж надо лежать и не рыпаться. Да повеселее ты, Лерка! – бодро обернулась она к Лере. – Ну подумаешь, выкидыш! У тебя ж есть уже, зачем тебе еще? По мне, если б мужик не настаивал, так я б еще ой как подумала рожать. Какая теперь жизнь пошла, ты посмотри только! И ресторанов полно, и шмоток всяких. Живи да радуйся! Так нет, ему надо, чтоб я в халат влезла и с детенышем дома засела как на цепи. Не-ет, больше я дурой не буду… Таблетки – это он мне, конечно, не даст: он аж как-то обыск настоящий устроил, почему не беременею. А вот спираль – это я поставлю, пусть попробует уследит!
Прежде Лера с ума бы сошла от таких разговоров, но теперь она и к ним почти не прислушивалась. Она словно погрузилась в глубокую воду, из которой невозможно было вынырнуть, – и сама не понимала, когда это произошло.
Самое тяжелое было – видеть Митю. Он приходил, Лера с трудом выходила к нему в коридор, они садились в холле, где стоял телевизор. В это время, вечером, женщины обычно смотрели какой-нибудь сериал и шикали на всех, чтобы не пропустить ни слова.
Лере хотелось что-то сказать ему, но она не могла. Да и что можно было сказать – вот так, под телевизионные рыданья, среди чужих и равнодушных людей? Чувства ее притупились за это время, словно она была обернута ватой.
Однажды вечером они в который раз сидели на обитой дерматином скамейке в холле. Митя держал Леру за руку, но она только физически чувствовала его прикосновение – собственная кожа казалась ей резиновой, и голова привычно кружилась.
Мимо них торопливо прошла женщина из соседней палаты.
– Ниночка, у Петренко из восьмой выкидыш! – громко кричала она на ходу, обращаясь к дежурной медсестре.
Стройная Ниночка выглянула из сестринской. В руке у нее был бутерброд.
– Ну чего ты орешь? – недовольно сказала она. – Ну, выкидыш – что ж теперь орать? Пусть берет его и идет в процедурную, я сейчас доктора позову.
Лера вздрогнула от этих слов, впервые выйдя из своего отчаянного оцепенения. Она взглянула на Митю, почувствовав, как вздрогнула ей в ответ его рука. Она не знала, что он скажет сейчас. Блестящие мушки роились у нее перед глазами, и она не различала его лица.
– Я тебя сегодня же отсюда заберу, – сказал Митя.
– Зачем? – вяло пожала плечами Лера. – Все равно ведь надо где-то лечиться, а здесь врачи вообще-то неплохие.
– Зачем ты меня добиваешь, Лера? – тихо произнес Митя. – Я себе и так никогда в жизни всего этого не прощу, а ты как будто нарочно хочешь навсегда все забыть, кроме этого…
Такой голос у него был только однажды: когда он узнал, что она ездила к Стасу Потемкину за деньгами.
– Да я ведь и правда ничего этого не замечаю, – сказала Лера. – Я сама не понимаю, Митя, что это со мной.
– Ты просто больна, – сказал он, и Лера посмотрела на него с надеждой. Его голос наконец-то пробился к ней сквозь пелену, в которую она сама закутывалась все плотнее. – Ты просто потеряла много крови, и больше ничего, понимаешь? Больше ничего. А это пройдет, и об этом ты забудешь.
– Ты правда так думаешь? – спросила Лера. – Правда, Митя?
– Это не я так думаю – это так и есть, – ответил он. – Только бы ты меня не разлюбила…
– Я не разлюбила, Митя, не разлюбила! – Лера почувствовала, что слезы закипают у нее внутри, и удивилась, что вообще может чувствовать их обжигающее кипение. – Но меня ни на что не хватает, ты понимаешь? – Она впервые за все это время говорила с такой страстью, хотя голос у нее был по-прежнему слабый. – Я утром просыпаюсь – и сразу думаю, что его уже нет, что ты его даже услышать не успел. И все, меня уже больше ни на что не хватает! И врач говорит, что едва ли когда-нибудь… Значит, мне не судьба родить тебе ребенка, ты понимаешь?
Блестящие мушки разлетелись от ее волнения, и Лера ясно увидела Митино лицо прямо перед собою. Потом лицо его снова расплылось: он притянул ее к себе, прижал ее щеку к своей.
– Все, поедем, – сказал он. – Поедем с тобой, подружка, куда глаза глядят, и будет нам с тобой хорошо.
Он встал, осторожно поднимая ее за собою.
– Как, сейчас? – растерянно спросила Лера. – Но ведь вечер уже, и надо же выписаться…
– Сейчас, – сказал Митя. – Завтра я приеду и все сделаю, что надо. А ты здесь ни минуты больше не останешься. Ты здесь никогда не выздоровеешь, Лер, мне сразу надо было это понять и тебя не слушать. Собери, пожалуйста, вещи, я тебя жду у ординаторской.
Они вышли из больницы, когда на улице совсем стемнело. Митин плащ был надет у Леры поверх халата. Она едва не упала – таким мощным, свежим потоком ударил ей в лицо осенний ветер.
– Да разве это судьба? – услышала она Митин голос, и он показался ей сильнее, чем шум ветра, хотя Митя просто обнял ее сзади и говорил прямо ей в ухо. – Ты что, подружка? Разве твоя судьба такая? Вот ты выздоровеешь – и увидишь, какая у тебя судьба… А потом я тебе наделаю еще десяток деток, и ты их всех родишь, не беспокойся!
– Десяток? – улыбнулась Лера.
– Ну, троих. Да, троих будет в самый раз. Сразу тройню, или по очереди, там видно будет.
Так, продолжая шептать ей на ухо какие-то глупости, Митя посадил Леру в машину, и огни вечерней Пресни поплыли мимо них по дороге к дому.
Лере страшно было войти в свой дом – в мамину квартиру, где ее больше нет… Но Митя и не повел ее туда – остановил машину у своего подъезда. И Лера послушно пошла с ним. Да ей и идти было тяжело, она мешком висела на Митиной руке.
Еще по дороге она снова впала в апатию. Всплеск, вдруг случившийся в больнице после равнодушных слов медсестры Ниночки, быстро прошел. Сидя рядом с Митей, Лера чувствовала, что голова у нее мотается, как у куклы.
– Надо было мне остаться, – бормотала она, прислоняясь виском к холодному стеклу. – Зачем это все, Митя? Мне совсем плохо…
Она видела, что сквозь решимость в глазах его проступает тревога, и думала, что он вот-вот развернет машину. Но Митя ехал дальше, и Лера замолчала.
И только войдя в его дом, почувствовав живую тишину комнат, Лера поняла, что Митя прав и оставаться было действительно невозможно.
Нет, голова у нее по-прежнему кружилась. Но она вдруг почувствовала и другое: словно большую подушку сняли с ее лица, и она глубоко вздохнула, и ей чего-то захотелось…
То есть сразу ей просто захотелось спать, но это уже было желание, а не тяжелое забытье, каким был ее сон в больнице.
– Я душ приму, Мить, и сразу спать лягу, – сказала Лера, почему-то извиняющимся тоном. – Мне кажется, я липкая как будто…
– Подожди, я тебе помогу, – ответил Митя, включая свет в ванной.
– Нет! – испуганно воскликнула Лера. – Я сейчас такая… Я не хочу, чтобы ты…
– Мало ли чего ты не хочешь, – пожал плечами Митя. – А я не хочу, чтобы ты в обморок грохнулась, а меня привлекли к уголовной ответственности за похищение больной.
Лере казалось, что она уснет сразу, как только прикоснется головой к подушке. Но, добравшись наконец до кровати, уснуть она не могла.
– Ну, а теперь чего ты хочешь? – Митя присел на корточки рядом с кроватью. – Скажи, скажи, я же вижу, у тебя какой-то каприз в глазах мелькает!
– Теперь я хочу, чтобы ты мне на скрипке поиграл, – с удивлением произнесла Лера. – Странно, правда?
– Вот действительно странность, с чего бы меня об этом просить? – усмехнулся Митя. – А я думал, придется пройтись по канату или проглотить шпагу.
– Нет, не потому. – Он снова начинал ее дразнить, и ей тут же стало смешно. – Просто я же у тебя немузыкальная, и слуха у меня нет…
– Вот и отлично, – сказал он, выходя из спальни за скрипкой. – Зато ты не заметишь, как я буду фальшивить.
– А Аленка с кем? – спросила вслед ему Лера. – С Валей?
– Она дома, – ответил Митя. – Я же не думал, что тебя сегодня заберу, и она теперь уже спит, наверное.
Глава 10
Лера всегда любила смотреть на огонь и жалела в детстве, что в городской квартире не бывает каминов.
Она смотрела на огонь, то взлетающий, то опадающий среди жарких углей, и ждала Митю. Он сказал, что скорее всего приедет последним поездом, и Лера прислушивалась к звукам за окном, как будто можно было расслышать, как гудят рельсы на маленькой станции.
За окном стояла удивительная, полная тишина альпийского поселка. Здесь, в Швейцарии, легко можно было найти именно такой – без ночных клубов и казино и чтобы вечером казалось, будто ты затерялся среди гор в одиночестве, но от этого не было бы ни страшно, ни грустно.
Лера много раз отправляла сюда людей, которым хотелось именно этого, поэтому сама выбрала место, куда должны были теперь приехать Митя с Аленкой. Она только жалела, что не дождалась их в Цюрихе, а поехала одна, вняв Митиным уговорам не терять зря времени, раз лечение уже окончено.
Лера вспомнила, как всего два месяца назад ни за что не хотела ехать лечиться в Швейцарию, – и улыбнулась.
– Ценю твой патриотизм, – пожал плечами Митя, – но ты поедешь в Цюрих, и незачем это обсуждать.
– Но почему именно туда? – удивилась Лера. – На два месяца уехать из дому – чего ради? Митя, в Москве действительно прекрасные врачи, к нам даже иностранцы приезжают лечиться, я же знаю! Не понимаю, ты что, поддаешься общему стремлению лечиться только на Западе?
– У меня свои стремления, до чужих мне дела нет. – Он не хотел принимать во внимание Лерины доводы. – Ничего не имею против наших врачей, у нас вообще люди талантливые, но дело не в них. Тебя я больше здесь в больницу не повезу. Мне жаль твоего здоровья и времени, это лечение для тебя впустую. – Митя говорил как будто бы серьезные вещи, но глаза у него смеялись, потому что он видел, как нравится Лере, что ее уговаривают. – Не будь у тебя твоего воображения – пожалуйста, лечись где угодно. А так – к чему это пустое испытание нервов?
Что ж, это было Лере приятно. Она только удивилась про себя: он-то откуда знает, что именно в Цюрих ездят лечить женские болезни?
Впрочем, она уже и не удивлялась тому, что Митя знает совершенно невероятные вещи. Как он сказал однажды: «Я думал о чем-то другом, во что и это уместилось»?..
И вот она сидела, смотрела на переливы огня в камине и ждала, когда хлопнет дверь на первом этаже.
И, как всегда, пропустила тот момент, когда это действительно произошло. Даже Аленка вошла на этот раз как-то бесшумно. Лера обернулась на ее торжествующий смех, только когда уже распахнулась дверь в комнату.
– А мы хотели тебя напугать! – радостно воскликнула Аленка. – Мы хотели влететь, как феи!
– Разве феи могут напугать? – смеясь и целуя дочку, спросила Лера. – Я феям очень даже обрадовалась!
– Что, мясо на вертеле жаришь? – спросил Митя.
– Нет, просто так смотрю. – Лера развязывала Аленкин шарф и смотрела, как он снимает куртку. – А ты хочешь мяса на вертеле?
– Да ну! Это я так, для полноты картины. Альпийское шале, красавица у камина…
– Для полноты картины здесь не хватало только тебя, – улыбнулась Лера. – Надолго ты себя отпустил?
– Надолго, – кивнул Митя. – На неделю.
Даже когда они расставались на день – просто не виделись с утра до вечера, – Лера удивлялась тому, что он совсем другой, чем она ожидала. То ли отвыкнуть она успевала от него, то ли он действительно менялся каждое мгновение? Только глаза его были неизменны: невозможно было разгадать их загадку.
– Что тебе больше всего понравилось в Швейцарии? – спросила Лера у дочки.
Аленка впервые была за границей, и она ожидала потока впечатлений.
– Стюардесса! – восхищенно ответила девочка. – Она такая красивая, и все приносит в таких маленьких коробочках!
– Зачем ума искать и ездить так далеко! – рассмеялась Лера. – Да-а, то ли еще будет, когда дело дойдет до выбора профессии!
Ей было так легко, она чувствовала себя воздушным шариком под потолком. Этого никому нельзя было объяснить, и Лера даже стыдилась бы, наверное, если бы кто-нибудь видел их со стороны, – стыдилась бы этой альпийской идилличности. Но она-то видела все изнутри, и что ей было до чьего-то стороннего взгляда?
– Ее вообще-то спать надо уложить, – сказал Митя. – Она устала, я сам не понимаю почему – мы ведь, кажется, не так уж долго добирались. Но мы, знаешь, оба без тебя устали…
– Я вижу, – кивнула Лера. – У нее носик делается прозрачный, когда она устает.
– А у меня? – рассмеялся Митя, наморщив нос так же по-детски, как Аленка. – У меня что делается прозрачным?
– А у тебя… Ох, Митька, ничего я про тебя не знаю! Что с тобой там происходит, как ты там без меня живешь – загадочный ты человек!
– Да? – удивился Митя. – Вот уж не думал. По-моему, так размеренно, как я, мало кто живет. Утром – хоть землетрясение – я буду на скрипке играть, потом на репетицию, потом концерт или снова репетиция… Слишком для тебя однообразно, подружка!
Он улыбнулся, говоря об этом, но Лере показалось, что в глазах его на мгновение мелькнуло какое-то странное выражение – которого она, впрочем, не поняла. Она два месяца его не видела, она радовалась, что он приехал, – и все остальное было неважно.
Аленка даже есть не захотела, даже не рассмотрела как следует свою спальню – уснула мгновенно, едва положив голову на подушку. Лера поцеловала ее, уже спящую.
Она слышала, что Митя спустился вниз, и пошла вслед за ним, включив в Аленкиной комнате ночник – маленького гнома с фонариком.
Дом, где им предстояло провести неделю, которая сейчас казалась Лере волшебно бесконечной, с улицы выглядел небольшим, но внутри был просторен. Но главное – в нем было то ощущение глубокого, ненарочитого покоя, которое невозможно было бы имитировать, если бы его не было в скрипучих ступеньках лестницы, ведущей на второй этаж, в темных столешницах и золотистом фонаре над крыльцом, даже в старом медном кофейнике, стоящем на каминной полке.
В доме было тепло, и Лера надела к Митиному приезду любимое свое платье. Летнее, сшитое из одного куска светлого поплина, оно плавно обтекало бедра и волнами шло от каждого ее движения, а нижняя, у самого подола, агатовая пуговка впереди все время расстегивалась.
Спускаясь по лестнице со второго этажа, Лера чувствовала, что сердце ее колотится у самого горла. Она ждала, чтобы Митя обернулся.
Наверное, ему тоже стало жарко. Он снял свитер и стоял посреди большой комнаты в белой рубашке, прозрачной в неярком свете двух ламп на стене, и очертания его тела угадывались сквозь легкую ткань. Митя смотрел на Леру снизу, и ей показалось, что он обнял ее еще прежде, чем она спустилась к нему по скрипучей лестнице.
Лера так ждала этого мгновения – а теперь вздрагивала в его объятиях от странного испуга, и руки ее дрожали, прикасаясь к его волосам, плечам, и вздрагивали губы, целующие его грудь сквозь тонкую ткань рубашки. Она чувствовала, что и он весь дрожит и не может произнести ни слова, обнимая ее, что-то расстегивая и задыхаясь от невозможности сделать все сразу.
Они легли на ковер, забыв обо всем – даже о том, что Аленка может проснуться и зачем-нибудь отправиться вниз; у них обоих не хватало сил для того, чтобы дойти до спальни.
– Митенька, ведь нельзя… – последним усилием прошептала Лера. – Сказали, еще месяц нельзя…
– Ты не бойся, милая моя… – Он целовал ее грудь в вырезе платья, все ниже расстегивая вереницу пуговиц. – Тебе хорошо со мной будет, не думай ни о чем…
Она и не боялась – она вообще не могла сейчас помнить ни о каких предостережениях, ни о каких «нельзя», которые могли отделить ее от него, от всего его вздрагивающего рядом с нею тела.
Одно движение его пальцев значило для нее больше, чем прошлое и будущее, вместе взятые.
Лера знала: насколько Митя сдержан во внешнем, всем видимом проявлении чувств, настолько трудно ему владеть собою, когда они остаются наедине. Конечно, невозможно было думать, что, встретившись, они будут еще месяц ждать врачебного позволения!
Но сейчас, в его объятиях, не это пугало ее.
Ожидая Митю, даже во сне его ожидая, Лера на самом деле не знала, как встретит его, каким будет их первое свидание. Оно действительно казалось ей первым – после тех бесконечных дней, когда ее тело было резиновым, бесчувственным, каким-то отдельным от нее предметом, который она должна лечить, и только.
Лера помнила, как много страсти было в ее теле, – но только помнила, совершенно не чувствуя ее больше. И это приводило ее в ужас, когда она представляла свое свидание с Митей.
Она знала, что не сможет его обманывать, как легко обманывают мужей многие женщины, – потому что разве можно рушить семью из-за такой ерунды, и лучше просто вовремя изобразить наслаждение, и вскрикнуть, и прильнуть, торопя его удовольствие…
Наверное, Митя почувствовал ее лихорадочный испуг – сквозь собственную страсть, сквозь свое желание и нетерпение. Он на секунду отстранился от Леры и тут же заметил слезы на ее глазах.
– Опять меня боишься, родная? – спросил он. – Когда же ты ко мне привыкнешь?
– Никогда я к тебе не привыкну, Митенька. – Лера попыталась сдержать слезы, но эта фраза прозвучала как глупый всхлип. – А ты теперь со мной вообще не захочешь… Ты же чувствуешь все – и зачем я тебе, такая?
– Ну и не привыкай. – Он лег возле Леры, положив руку ей под голову. – Ты со мной рядом полежи, хорошо?
– Хорошо, – кивнула она, изо всех сил сдерживая слезы.
Это было невыносимое, разрывающее чувство: все в ней стремилось к нему – а тело ее было словно неживое, и молчание собственного тела казалось ей окончательным, как приговор.
– Мы с тобой будем снизу вверх на все смотреть, – продолжал он; Лера удивилась, что его голос звучит спокойно после только что горевшей в нем и прерванной страсти. – Ты так не делала в детстве? А я часто так делал: мне интересно было все вдруг поменять. Видишь, стул какой – чудовище, а не стул! А вот какая огромная ваза стоит на полу – но она больше не ваза, а гора в цветах. На ней стоит дом, там живет музыкант, он играет на скрипке, а подружка его слушает…
– … и ничего не понимает, – невесело усмехнулась Лера. – Ему не скучно с такой подружкой?
– Нет, не скучно. Он ее любит, вот и играет. Думает, что она, может быть, потом поймет. Или не поймет – это неважно. У нее походка – как музыка.
Лера вслушивалась в его голос, в незаметные переливы интонаций, и ей хотелось, чтобы это продолжалось бесконечно.
Она не заметила, как Митина рука высвободилась из-под ее головы и легла ей на грудь, между расстегнутых пуговок, как пальцы погладили ее осторожным, едва ощутимым движением и остановились – может быть, ожидая ее испуга. Помедлив мгновение, ладонь коснулась ее соска, скользнула вокруг него легким, ласкающим оборотом, а локоть касался другого – и обе ее груди одновременно ощутили прикосновение, и горячие огоньки вспыхнули в них одновременно.
Митина рука оставила их, опустилась ниже, а губы его уже продолжали ласку, потом тоже заскользили дальше, то догоняя руку, то задерживаясь на Лериной груди, во впадинке над животом, на узкой дорожке, ведущей вниз – все ниже, все больше страсти, все горячее поцелуи, и трепет его пальцев, языка, и дыхание, вместе с которым вливалась в нее жизнь.
– Ми-итя… – стоном прозвучал ее голос, которого она не слышала. – Еще, Митенька, еще, вот так – еще…
Она не могла понять, сколько это длится в остановившемся времени – его наполненные медленной страстью движения. Она чувствовала, как Митины волосы щекочут ей живот, как он языком ласкает все ее тело, самые тайные его уголки, а грудь и плечи его вздрагивают, сверху прикасаясь к ее бедрам.
Это не могло длиться долго: все ее тело наполнялось его страстью, переполнялось – и переполнилось наконец, переполнилось так, что она вскрикнула, забилась, поднимая колени, сжимая ими Митины плечи, ничего больше не слыша и не видя в заливающем ее, воплощенном желании!
Она не чувствовала уже, как его руки охватывают ее талию, как ходуном ходит его грудь между ее расставленных ног, как он еще целует ее туда, где все трепещет и бьется, но она уже не чувствует, не чувствует поцелуев в этих бесконечно накатывающих изнутри волнах.
…Когда Лера перевела дыхание, Митя уже лежал рядом с нею, но лица его она не видела: оно скрыто было на ее плече. Счастливая, живая сила дышала во всем ее теле, и Лере хотелось смеяться и плакать одновременно.
– Ох, Митенька, – сказала она, прижимаясь щекой к его волосам, – все ты со мной можешь сделать!.. А я думала, со мной никогда уже так не будет…
Он не отвечал, лежал неподвижно, и она вдруг почувствовала, как напряжено его прижавшееся к ней тело.
– Митя, что с тобой? – испуганно спросила Лера, пытаясь приподнять его голову и заглянуть в глаза.
– Нет, ничего. – Голос его прозвучал глухо. – Подожди, я полежу немного.
И тут только, услышав его глухой голос, Лера ощутила, как бьет его крупная дрожь, как судорога сводит все его тело.
«Боже мой, да что же это я! – промелькнуло в ней. – Как же я могла совсем не чувствовать…»
Митя лежал на животе, лицом вниз, и Лера поцеловала его затылок, потом плечи, потом еще, еще… Снова ее охватило желание – но совсем другое, не внутри ее горящее, а направленное на него.
Он лежал неподвижно, все так же напряженно, словно прислушиваясь к ее поцелуям, но вскоре Лера почувствовала, как дрожь в его теле сначала замирает, а потом начинается снова – но уже не дрожь подавленного желания, а трепет, такой живой и неостановимый, какой мог быть только в нем.
Спина его вздрагивала под ее губами – и вдруг он перевернулся, весь выгнулся, закинув руки за голову. Глаза его были полузакрыты, а губы приоткрылись, и из них вырывались задыхающиеся слова:
– Милая, хорошая моя… я сейчас… ты… мне хорошо…
Она умереть была готова за каждое его прерывистое слово, но он хотел ее жизни, прикосновений ее губ, ее ласкающего языка… Он просил ее об этом каждым своим движением, и она чувствовала эти едва уловимые движения сильнее, чем всю себя.
– Немного… Совсем еще немного – вот так… Еще не отпускай меня, останься… – просил его голос, и все его тело просило о том же. – Лера, Ле…
Голос его прервался. Лера чувствовала, как отдается в Митином теле каждое движение ее губ, как весь он устремляется в нее – всей страстью, всем больше не сдерживаемым потоком желания. И губы ее затрепетали, принимая этот поток, она забыла обо всем, кроме него – любимого, единственного, отдающегося ей так мощно и безраздельно!
Это была такая тихая ночь – ночь возвращения страсти. Ничто не мешало им слышать друг друга, тишина охватывала их со всех сторон, стояла на страже за окном и в умолкнувших деревянных половицах.
Они молчали, обнявшись – в том коротком промежутке, когда так много уже сказано и все равно остается бесконечно много.
В альпийском поселке, лежащем на самом дне глубокой горной чаши, было все, что нужно для счастья, в этом Лера не сомневалась. Только скрипку Митя привез с собой.
Вдоль неширокой главной улицы тянулась вереница магазинчиков и ресторанов – напоминающих, впрочем, небольшие гостиные, в которых хозяева сидят вместе с гостями.
Аленке ужасно нравилось переходить из магазина в магазин, болтать с продавцами, то пытаясь обойтись десятком известных ей английских слов, то дергая за руки маму или Митю, чтобы переводили, – и заодно пробовать все сладости, которые ей всюду радушно предлагали. Лере с трудом удавалось извлекать свою дочку из этих упоительных мест.
Но вообще-то она радовалась, что Аленка воспринимает всю эту изобильную жизнь естественно, без благоговейного восторга и без нарочитого, через губу, презрения, которое Лера так часто наблюдала у пресыщенных, но комплексующих русских туристов.
Больше магазинчиков Аленке нравилась только лыжная школа, в которую Лера записала ее в первый же день. Сезон еще только начинался в Швейцарских Альпах, а этот поселок и вообще был малолюден, поэтому пестрая толпа на улицах была невелика.
Лера с Митей только что съехали с пологого «детского» склона и теперь смотрели, как похожая на яркий флажок Аленка вычерчивает плавные петли на ослепительном снегу.
– Устала? – спросил Митя. – Или замерзла?
Вязаная шапочка слетела с Лериной головы где-то наверху, волосы ее темным золотом горели в вечерних лучах.
– Не устала и не замерзла, – покачала она головой. – Но смотри – уже закат, нам домой пора, правда?
В закатном зареве, сияющем над заснеженным склоном, их дом был виден издалека. Он стоял в самом конце улицы, даже немного на отшибе – Лера из-за этого его и выбрала. А еще ей понравился фонарь над входом, похожий на острый колпачок.
Темнело здесь быстро, как только солнце пряталось за дальней горой, и это Лере тоже нравилось. Сразу начинался вечер, и каждого вечера она ждала с таким волнением, как будто в каждый вечер происходило что-то необыкновенное.
Оно внутри ее было – необыкновенное. Едва проснувшись утром, Лера уже прислушивалась: не исчезло ли оно? И улыбалась – то ли оттого, что находила в себе счастье, то ли просто почувствовав Митино плечо под своей щекой.
Аленка так напитывалась за день горным воздухом, что начинала клевать носом уже в ресторане «Цауберберг», куда они ходили ужинать. Даже сказку не требовала на ночь рассказать, даже не просилась посидеть со взрослыми!
Каждый вечер наступали эти часы – когда они сидели вдвоем в большой комнате внизу, смотрели на огонь, разговаривали, или молчали, или Митя играл что-нибудь пленительное, не дающее ее душе покоя.
– Жалко, что гитары нет, правда? – спросила как-то Лера.
– Да? – Митя не смог сдержать улыбку. – Не скажу, что мне прямо-таки жалко, но…
– А мне – очень! Так бы ты мне спел что-нибудь…
– А так только на скрипке скриплю, – усмехнулся Митя. – Ладно, подружка, я тебе и так спою, без гитары. Что тебе спеть?
Это Лере было все равно – что. Душу ей с самого детства переворачивал его голос – таинственное обещание, звучащее в каждом слове.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?