Читать книгу "Дело Ливенворта"

Продвигаясь вперед со спокойным и решительным видом человека, сознающего, что от его слов может зависеть жизнь и смерть, мистер Харвелл занял свое место перед присяжными. Он держался так авторитетно, что мог расположить к себе кого угодно из присутствующих, что для меня, не слишком довольного им при нашей первой встрече, это стало поистине достойным удивления и похвалы. Не обладая, как я уже сказал, какими-либо отличительными чертами лица или телосложением, приятными или отталкивающими, секретарь был тем, кого по внешности можно было бы назвать человеком пессимистичным, с бледными правильными чертами лица, темными, хорошо приглаженными волосами и простыми бакенбардами, присущими всем заурядным личностям. Однако, в осанке молодого человека чувствовалось определенное самообладание, которое во многом компенсировало недостаток выразительности в его облике. В самом деле, в этом человеке не было ничего примечательного, как и в тысяче других, которых вы ежедневно встречаете на Бродвее, если не считать сосредоточенности и серьезности, которые пронизывали всю его фигуру. Серьезности, которая в тот момент, быть может, и не бросилась бы в глаза, если бы не казалась постоянным, привычным выражением лица человека, успевшего за свою недолгую жизнь увидеть больше горя, чем радости, испытать меньше удовольствий, чем забот и тревог.

Коронер, для которого внешность свидетеля, по-видимому, не имела никакого значения, без промедлений обратился к нему:

– Ваше имя?

– Джеймс Трумен Харвелл.

– Род занятий?

– В течение последних восьми месяцев я занимал должность личного секретаря и помощника мистера Ливенворта.

– Вы ведь тот человек, который последним видел мистера Ливенворта живым, не так ли?

Молодой человек вскинул голову так надменно, что его лицо практически полностью преобразилось.

– Конечно, нет, поскольку я не тот человек, который его убил.

Этот ответ, вносивший нечто вроде легкомыслия или шутливости в допрос, серьезность которого мы все уже начинали осознавать, вызвал мгновенную враждебность присутствующих к человеку, способному при уже открывшихся и еще предстоящих к раскрытию фактах этого дела так легко прибегнуть к подобной интонации. По комнате пробежал гул неодобрения, и этим единственным замечанием Джеймс Харвелл утратил всю поддержку, которую прежде приобрел своей сдержанной осанкой и твердым взглядом. Он, по-видимому, и сам это понял, ибо поднял голову еще выше.

– Я имел в виду, – воскликнул коронер, явно раздраженный тем, что молодой человек сделал подобный комментарий, – что вы были последним, кто видел мистера Ливенворта до того, как он был убит неустановленным лицом.

Секретарь скрестил руки на груди, скрывая ли тем самым охватившую его дрожь или просто выигрывая мгновение для раздумья – я тогда не мог определить.

– Сэр, – ответил он наконец, – я не могу ответить на этот вопрос ни «да», ни «нет». Весьма вероятно, что я был последним, кто видел его в добром здравии и расположении духа. Однако в доме таких размеров нельзя быть уверенным даже в столь простом обстоятельстве.

Заметив неудовлетворенное выражение на лицах присутствующих, молодой человек медленно добавил:

– Моя служба требует поздних встреч с мистером Ливенвортом.

– Ваша служба? Как его секретаря, разумеется?

Он серьезно кивнул.

– Мистер Харвелл, – продолжил коронер, – должность личного секретаря в нашей стране не является обычной. Объясните, пожалуйста, в чем заключались ваши обязанности на этом посту. Иначе говоря, зачем мистеру Ливенворту был нужен такой помощник и как он вас использовал.

– С удовольствием. Мистер Ливенворт был, как вам, возможно, известно, человеком с огромным состоянием. Связанный с различными обществами, клубами, учреждениями и тому подобным, а также широко известный своей щедростью, он ежедневно получал множество писем, как с просьбами, так и иного характера, которые входило в мои обязанности вскрывать и отвечать на них. Его личная корреспонденция всегда имела особую отметку, отличавшую ее от прочей. Но этим мои обязанности не исчерпывались. В молодые годы мистер Ливенворт занимался чайной торговлей и совершил не одно путешествие в Китай, вследствие чего был глубоко заинтересован вопросом международного сообщения между этой страной и нашей. Считая, что в ходе своих поездок он узнал многое, что, будь оно известно американскому обществу, способствовало бы лучшему пониманию этой нации, ее особенностей и наилучших способов взаимодействия с ней, он уже некоторое время работал над книгой на эту тему. Моей задачей в течение последних восьми месяцев было помогать ему в ее подготовке, записывая под его диктовку по три часа каждый день. Последний час обычно приходился на вечер, приблизительно с половины десятого до половины одиннадцатого, ибо мистер Ливенворт был человеком чрезвычайно методичным и привык упорядочивать свою жизнь и жизнь окружающих с почти математической точностью.

– Вы говорите, что по вечерам обычно писали под его диктовку. Занимались ли вы этим, как обычно, и вчера вечером?

– Да, сэр.

– Что вы можете сказать о поведении и внешнем виде мистера Ливенворта в то время? Было ли в них что-нибудь необычное?

По лбу секретаря пробежала тень.

– Если он, по всей вероятности, не предчувствовал своей гибели, с какой стати что-либо должно было измениться?

Это дало коронеру возможность отплатить за предшествующие комментарии, и он довольно сурово заметил:

– Обязанность свидетеля – отвечать на вопросы, а не задавать их.

Секретарь покраснел, и счет, можно сказать, сравнялся.

– В таком случае, сэр, – продолжил он, – если мистер Ливенворт и испытывал какие-либо предчувствия, он ими со мной не поделился. Напротив, он казался даже более поглощенным своей работой, чем обычно. Одними из последних его слов ко мне были: «Через месяц мы отправим эту книгу в печать, не так ли, Трумен?» Я особенно хорошо это запомнил, потому что в ту минуту он наполнял свой бокал вином. Мистер Ливенворт всегда выпивал один бокал вина перед сном, и в мои обязанности входило в последний раз, перед тем как оставить его, принести из шкафа графин с хересом. Я уже стоял, держась рукой за ручку двери, ведущей в коридор, но, услышав эти слова, подошел ближе и ответил: «Я очень на это надеюсь, мистер Ливенворт». «Тогда присоединяйтесь ко мне и выпейте бокал хереса», – сказал он, жестом предложив мне достать еще один бокал из шкафа. Я так и сделал, и он сам налил мне вина. Я не особенно люблю херес, но случай был приятный, и я осушил бокал до дна. Помню, мне даже стало немного неловко, потому что мистер Ливенворт поставил свой бокал, не допив наполовину. В таком же виде – наполовину полном – мы нашли его сегодня утром.

Как молодой человек ни старался, будучи человеком сдержанным, владеть собой, здесь его, по-видимому, захлестнул ужас первого потрясения. Достав платок, он вытер лоб.

– Господа, это было последнее действие мистера Ливенворта, которое я когда-либо видел. Когда он поставил бокал на стол, я пожелал ему спокойной ночи и вышел из комнаты.

Коронер, с присущей ему невосприимчивостью к любым проявлениям чувств, откинулся назад и окинул молодого человека испытующим взглядом.

– И куда вы направились затем?

– В свою комнату.

– Вы встретили кого-нибудь по дороге?

– Нет, сэр.

– Слышали или видели что-нибудь необычное?

Голос секретаря чуть понизился.

– Нет, сэр.

– Мистер Харвелл, подумайте еще раз. Готовы ли вы поклясться, что вы никого не встретили, ничего не слышали и не заметили ничего, что до сих пор удерживалось бы в вашей памяти как необычное?

Лицо секретаря приняло встревоженное выражение. Дважды он открывал рот, чтобы заговорить, и дважды закрывал его, так и не произнеся ни слова. Наконец, собравшись с силами, он сказал:

– Я видел одну вещь – пустяк, слишком незначительный, чтобы упоминать о нем, – но все же это было необычно. Когда вы заговорили об этом, я невольно вспомнил эту деталь.

– Какую именно?

– Всего лишь приоткрытую дверь.

– Чью дверь?

– Мисс Элеоноры Ливенворт. – Теперь его голос опустился практически до шепота.

– Где вы находились, когда это заметили?

– Точно сказать не могу. Вероятно, у двери своей комнаты, так как я нигде не останавливался. Если бы не это страшное событие, я бы никогда больше об этом не вспомнил.

– Войдя к себе, вы заперли дверь?

– Да, сэр.

– Как скоро вы легли в постель?

– Сразу же.

– И до того, как вы заснули, вы ничего не слышали?

Снова та же неопределимая заминка.

– Почти ничего.

– Ни шагов в коридоре?

– Возможно, я слышал шаги.

– Вы слышали их?

– Я не могу поклясться, что слышал.

– Как вам кажется, слышали?

– Да, кажется, слышал. Если говорить всю правду, то я помню, что как раз в тот момент, когда начинал дремать, услышал в коридоре какой-то шорох и шаги, но это не произвело на меня никакого особого впечатления, и я уснул.

– А дальше?

– Спустя некоторое время я внезапно проснулся, словно что-то меня встревожило, но что именно – шум или движение – сказать не могу. Помню, что приподнялся в постели и огляделся. Однако, не услышав больше ничего, я вскоре вновь поддался одолевавшей меня сонливости и крепко заснул. До утра я больше не просыпался.

На просьбу рассказать, как и когда ему стало известно об убийстве, мистер Харвелл во всех подробностях подтвердил рассказ, ранее поведанный дворецким. Эта тема была исчерпана, и коронер перешел к вопросу о том, обратил ли секретарь внимание на состояние стола в библиотеке после того, как тело было перенесено.

– Отчасти, да, сэр.

– Что на нем находилось?

– Обычные предметы: книги, бумаги, перо с засохшими чернилами, а также графин и бокал, из которого пил мистер Ливенворт накануне вечером.

– И больше ничего?

– Больше ничего не припоминаю.

– Что касается графина и бокала, – вмешался присяжный с часами и цепочкой, – не говорили ли вы, что последний был найден в том же виде, в каком вы видели его, когда оставляли мистера Ливенворта сидящим в библиотеке?

– Да, сэр.

– А между тем он имел обыкновение выпивать полный бокал?

– Да, сэр.

– Следовательно, почти сразу после вашего ухода должно было произойти какое-то вмешательство, мистер Харвелл.

На лице молодого человека внезапно проступила холодная, синеватая бледность. Он вздрогнул и на мгновение выглядел так, словно его поразила какая-то ужасная мысль.

– Это не следует из сказанного, сэр, – с трудом выговорил секретарь. – Мистер Ливенворт мог бы… – но внезапно умолк, как будто был слишком потрясен, чтобы продолжать.

– Продолжайте, мистер Харвелл, мы вас слушаем.

– Мне нечего добавить, – ответил он глухо, словно борясь с сильным волнением.

Поскольку молодой человек не отвечал на вопрос, а лишь добровольно пытался дать объяснение, коронер оставил это без внимания. Однако я заметил, как не одна пара глаз с подозрением скользнула из стороны в сторону, словно многие почувствовали, что в этом волнении содержится некая загадка. Коронер же, по своей привычке легко игнорируя и эмоции, и общее возбуждение, которое они вызвали, продолжил:

– Находился ли ключ от библиотеки на своем месте, когда вы покинули комнату прошлой ночью?

– Не знаю, сэр, я не обратил внимания.

– Следовательно, следует предположить, что он был там?

– Полагаю, да.

– Во всяком случае, утром дверь оказалась запертой, а ключ исчез?

– Да, сэр.

– Значит, тот, кто совершил убийство, выходя, запер дверь и унес с собой ключ?

– По-видимому, так.

Коронер повернулся к присяжным с серьезным выражением лица.

– Господа, – сказал он, – вокруг этого ключа, по-видимому, существует тайна, которую необходимо раскрыть.

В ту же минуту по комнате прокатился общий одобрительный ропот. Один из присяжных вскочил и предложил немедленно начать поиски, но коронер, обратив на него взгляд, который я бы назвал усмиряющим, постановил, что дознание должно продолжаться обычным порядком, пока не будут выслушаны все устные показания.

– Тогда позвольте задать еще один вопрос, – вновь вызвался неугомонный присяжный. – Мистер Харвелл, нам сказали, что после взлома двери библиотеки сегодня утром две племянницы мистера Ливенворта последовали за вами в комнату.

– Одна из них, сэр, мисс Элеонора.

– Мисс Элеонора – это та самая, которую называют единственной наследницей мистера Ливенворта? – вмешался коронер.

– Нет, сэр, это мисс Мэри.

– Именно мисс Элеонора, – продолжил присяжный, – распорядилась перенести тело в соседнюю комнату?

– Да, сэр.

– И вы подчинились этому распоряжению, помогая перенести его?

– Да, сэр.

– Так вот, проходя через комнаты, заметили ли вы что-нибудь, что навело бы вас на подозрение относительно убийцы?

Секретарь покачал головой.

– У меня нет никаких подозрений, – твердо сказал он.

Почему-то я ему не поверил. Не знаю, был ли тому причиной его тон, или то, как он судорожно сжал рукой рукав – а руки нередко выдают больше, чем лицо, – но я почувствовал, что на этого человека нельзя положиться в подобном утверждении.

– Я хотел бы задать мистеру Харвеллу один вопрос, – сказал присяжный, который до сих пор не принимал участия в допросе. – Мы выслушали подробное описание того, что выглядит как обнаружение убитого человека. Но убийство никогда не совершается без мотива. Известно ли секретарю, был ли у мистера Ливенворта какой-нибудь тайный враг?

– Мне об этом неизвестно.

– Все в доме, по-видимому, находились с ним в добрых отношениях?

– Да, сэр, – ответил молодой человек, однако в этом утверждении прозвучала едва уловимая нотка несогласия.

– Между ним и кем-либо из домочадцев не было разногласий, насколько вам известно?

– Я не готов так сказать, – ответил он с явным смятением. – Разногласия – вещь очень тонкая. Возможно, они были…

– Между ним и кем именно?

Долгая пауза.

– С одной из его племянниц, сэр.

– С какой именно?

Молодой человек снова вызывающе вскинул подбородок.

– С мисс Элеонорой Ливенворт.

– Как давно эти разногласия стали заметны?

– Не могу сказать.

– Причина вам неизвестна?

– Нет, сэр.

– И степень этого чувства – тоже?

– Нет, сэр.

– Вы вскрываете письма мистера Ливенворта?

– Да.

– Не было ли в его переписке в последнее время чего-либо, что могло бы пролить свет на это преступление?

Казалось, секретарь никогда не ответит. Размышлял ли он над ответом или же окаменел – невозможно было понять.

– Мистер Харвелл, вы слышали вопрос присяжного? – осведомился коронер.

– Да, сэр. Я думал.

– В таком случае отвечайте.

– Сэр, – сказал он, обернувшись и глядя присяжному прямо в лицо, при этом открыв моему взгляду свою незащищенную левую руку, – в течение последних двух недель я, как обычно, вскрывал письма мистера Ливенворта и не могу припомнить в них ничего, что имело бы хотя бы отдаленное отношение к этой трагедии.

Он лгал, и я понял это мгновенно. Судорожно сжатая рука, на миг колеблющаяся, а затем словно решившаяся довести ложь до конца, раскрыла мне все.

– Мистер Харвелл, – заметил коронер, – это, несомненно, соответствует вашему убеждению. Однако, переписка мистера Ливенворта все равно подлежит тщательному просмотру.

– Разумеется, – ответил секретарь небрежно. – Это вполне справедливо.

На этом допрос мистера Харвелла был на время завершен. Когда он сел, я отметил для себя четыре обстоятельства. Во-первых, сам мистер Харвелл по не названной им причине сознавал существование подозрения, которое стремился подавить даже в собственном сознании. Во-вторых, к этому подозрению каким-то образом была причастна женщина, поскольку он слышал не только шаги, но и шорох на лестнице. В-третьих, в дом поступило письмо, которое, будь оно найдено, могло бы пролить свет на происходящее. И, наконец, имя Элеоноры Ливенворт с трудом сходило с его губ. Этот, по-видимому, черствый человек всякий раз выдавал заметное волнение, когда ему приходилось его произносить.

Глава 4. Улика

Когда была вызвана кухарка дома, дородная, румяная особа поспешно выступила вперед, и на ее добродушном лице отразилось такое смешение усердия и тревоги, что ни одному из присутствующих стоило немалых усилий удержаться от улыбки. Заметив это и приняв за комплимент – ибо она была женщиной не менее, чем кухаркой, – она тотчас присела в реверансе и, приоткрыв рот, уже готова была заговорить, как вдруг коронер, нетерпеливо приподнявшись на своем месте, резко перебил ее:

– Ваше имя?

– Кэтрин Мэлоун, сэр.

– Ну что ж, Кэтрин, как давно вы служите у господина Ливенворта?

– Уж добрый год миновал, сэр, с той поры, как я, по рекомендации миссис Уилсон, пришла к самой этой парадной двери, и…

– Оставим дверь. Скажите лучше, почему вы ушли от этой миссис Уилсон?

– Так это ж она меня оставила, когда в тот самый день, как я по ее рекомендации пришла к этой самой парадной двери, она уплыла в Старый Свет…

– Ну-ну, это не важно. Значит, вы служите в семье мистера Ливенворта год?

– Да, сэр.

– И были довольны? Считали его хорошим хозяином?

– Ох, сэр, лучше уж хозяина мне и не встречалось, чтоб злодею тому пусто было, что его убил. Такой он был щедрый да добрый, сэр, что не раз я говаривала Ханне…

Тут она вдруг оборвала себя, с комически-испуганным всхлипом оглядываясь на других слуг, точно человек, по неосторожности проговорившийся. Коронер, заметив это, поспешно спросил:

– Ханне? Кто такая Ханна?

Кухарка, старательно придавая своему округлому лицу вид безразличия, смело воскликнула:

– Она уж? Да так, горничная при дамах, сэр.

– Но я не вижу здесь никого, подходящего под это описание.

– Вы не упоминали никого по имени Ханна среди домочадцев, – сказал он, обернувшись к дворецкому Томасу.

– Нет, сэр, – ответил тот с поклоном и покосился на краснощекую кухарку. – Вы спрашивали меня, кто находился в доме в момент обнаружения убийства, и я вам ответил.

– А-а, – протянул коронер с иронией, – вижу, к полицейским судам вы привычны.

И, вновь обратившись к кухарке, которая все это время с тревогой водила глазами по комнате, он спросил:

– Так, где же эта Ханна?

– Ее тут нет уж, сэр.

– Как давно?

Кухарка судорожно перевела дыхание.

– С прошлой ночи.

– В котором часу прошлой ночи она ушла?

– Клянусь, сэр, не знаю. Я ничего не знаю об этом.

– Ее уволили?

– Не по моей части знать уж, ее вещи здесь.

– Ах, вещи здесь. А когда вы заметили ее отсутствие?

– Я не замечала. Вчера ночью она была здесь, а сегодня утром – нет, вот я и говорю, что ушла.

– Хм! – произнес коронер, медленно окинув взглядом комнату, тогда как все присутствующие выглядели так, словно в глухой стене внезапно распахнулась дверь.

– Где спала эта девушка?

Кухарка, до того мявшая в беспокойстве передник, подняла голову.

– Мы все спим наверху, сэр.

– В одной комнате?

– Да, сэр.

– Она была в комнате вчера вечером?

– Да, сэр.

– В котором часу?

– Было уж десять часов, когда мы все были в комнате, я слышала, как часы били.

– Вы заметили в ее внешнем виде что-нибудь необычное?

– У нее зуб болел, сэр.

– Ах, зуб болел. Ну и что дальше? Расскажите все, что она делала.

Но тут кухарка разрыдалась и заголосила:

– Ничего она не делала, сэр. Это не она, сэр… Ничего не сделала уж, не верьте такому. Ханна – хорошая девушка, честная, сэр, каких поискать. Я готова поклясться на Святом Писании, что она и пальцем не тронула замок двери хозяина. С чего бы ей? Она только вниз сходила к мисс Элеоноре за каплями от зубной боли, лицо у нее так ужасно ныло, и, о сэр…

– Полно, полно, – перебил ее коронер. – Я не обвиняю Ханну ни в чем. Я лишь спросил, что она делала после того, как пришла в вашу комнату. Вы говорите, она спускалась вниз. Как скоро после того, как вы поднялись?

– Правда уж, сэр, не могу сказать, но Молли говорит…

– Не важно, что говорит Молли. Вы видели, как она спускалась?

– Нет, сэр.

– Видели, как она вернулась?

– Нет, сэр.

– Видели ее сегодня утром?

– Нет, сэр, как же мне было видеть, коли она ушла?

– Но вчера вечером вы заметили, что она страдала от зубной боли?

– Да, сэр.

– Очень хорошо. Теперь расскажите, как и когда вы впервые узнали о смерти мистера Ливенворта.

Однако ответы кухарки на этот вопрос, при всей их избыточной многословности, почти не содержали полезных сведений, и коронер уже был готов отпустить свидетельницу, когда один из присяжных, вспомнив ее прежнее признание – что она видела мисс Элеонору, выходившую из библиотеки через несколько минут после того, как тело мистера Ливенворта перенесли в соседнюю комнату, – спросил, не было ли у ее хозяйки чего-нибудь в руках.

– Не знаю, сэр. Верите ли! – внезапно воскликнула кухарка. – Кажется, было. Да, теперь вспоминаю: у нее был листок бумаги. Я видела, как она положила его в карман.

Следующей свидетельницей стала Молли, горничная с верхнего этажа.

Молли О’Фланаган, как она себя назвала, была румяной, черноволосой, бойкой девушкой лет восемнадцати, которая при обычных обстоятельствах без труда ответила бы с надлежащей живостью на любой вопрос, заданный ей. Но страх порой способен сокрушить и самое крепкое сердце. И Молли, оказавшись теперь перед коронером, выглядела совсем не беспечно: ее природный румянец побледнел при первом же обращенном к ней слове, а голова упала ей на грудь в смятении столь неподдельном, что его невозможно было ни скрыть, ни неверно истолковать. Поскольку ее показания главным образом касались Ханны – того, что она знала о ней и о ее загадочном исчезновении, – я ограничусь кратким изложением сказанного.

Насколько было известно Молли, Ханна была именно тем, за кого себя выдавала: необразованной ирландкой, приехавшей из деревни, чтобы служить горничной и швеей при двух леди Ливенворт. Она служила в доме уже некоторое время, еще до появления самой Молли, и, хотя по натуре была необычайно замкнутой и отказывалась рассказывать что-либо о себе или о своем прошлом, ей все же удалось стать всеобщей любимицей. Впрочем, характер у нее был меланхоличный, склонный к задумчивости. По ночам она часто вставала и сидела в темноте, предаваясь раздумьям. «Точно какая-нибудь барышня!» – с возмущением добавила Молли. Поскольку такая привычка казалась странной для девушки ее положения, у свидетельницы попытались выведать более подробные сведения. Но Молли, тряхнув головой, ограничилась повторением одного и того же: Ханна вставала по ночам и сидела у окна – и больше она ничего об этом не знает. Отвлеченная от этой темы, во время обсуждения которой в ней вновь проявилась некоторая резкость характера, Молли перешла к событиям минувшей ночи. Ханна, по ее словам, уже два дня или больше страдала от опухшей щеки, а после того, как они накануне вечером поднялись наверх, боль так усилилась, что Ханна встала с постели и оделась. Здесь Молли подвергли тщательному допросу, но она настаивала на том, что Ханна полностью оделась, вплоть до того, что привела в порядок воротничок и ленту, затем зажгла свечу и объявила о своем намерении спуститься вниз к Элеоноре Ливенворт за помощью.

– Почему именно к мисс Элеоноре? – спросил один из присяжных.

– Потому что она всегда раздает слугам лекарства и всякое такое.

Побуждаемая продолжать, Молли заявила, что рассказала все, что знала. Ханна не вернулась к завтраку и в последствии в доме ее так и не нашли.

– Вы говорите, она взяла с собой свечу, – сказал коронер. – Она была в подсвечнике?

– Нет, сэр, просто так, без подсвечника.

– Зачем ей была свеча? Разве в коридорах мистера Ливенворта не горит газ?

– Так и есть, сэр, но мы гасим газ, поднимаясь наверх, а Ханна боится темноты.

– Если она взяла свечу, значит, та должна лежать где-нибудь в доме. Кто-нибудь видел бесхозную свечу?

– Не знаю, сэр.

– А это не она? – раздался голос у меня за спиной.

Это был мистер Грайс, и он поднял так, чтобы всем было видно, наполовину сгоревшую парафиновую свечу.

– Да, сэр! Господи, где вы ее нашли?

– В траве, во дворе, – спокойно ответил тот, – примерно на полпути к кухонной двери.

Сенсация. Наконец-то – улика! Было найдено нечто, что, казалось, связано с загадочным убийством. В одно мгновение задняя дверь стала главным объектом внимания. Свеча, найденная во дворе, служила доказательством не только того, что Ханна вскоре после того, как спустилась из своей комнаты и покинула дом, но и того, что она вышла через заднюю дверь, находившуюся, как мы теперь вспомнили, всего в нескольких шагах от железной калитки, ведущей на боковую улицу. Но Томас, вновь призванный для дачи показаний, повторил свое утверждение, что не только задняя дверь, но и все нижние окна дома в шесть часов утра он нашел надежно запертыми и задвинутыми на засов. Неизбежный вывод напрашивался сам собой: кто-то затворил дверь после ухода девушки. Кто? Увы – именно этот вопрос и становился теперь самым серьезным и роковым.