Читать книгу "Дело Ливенворта"

Глава 5. Показания эксперта

В разгар всеобщего подавленного настроения, вызванного внезапным открытием, неожиданно раздался резкий звонок. Все взгляды тотчас обратились к двери гостиной, как раз в этот же миг медленно отворившейся, впуская некого молодого человека и офицера, которого коронер час назад столь таинственным образом отослал. Безупречно аккуратный вид незнакомца, умный взгляд и общая уверенность сразу выдавали в нем того, кем он и являлся, – доверенного клерка солидного торгового дома. Молодой человек шагнул вперед без малейшей неловкости, хотя на него с живейшим любопытством были устремлены все без исключения взгляды, и, слегка поклонившись коронеру, сказал:

– Вы посылали за представителем фирмы «Бон и K°».

В зале мгновенно вспыхнуло сильнейшее волнение. «Бон и K°» была хорошо известной лавкой по продаже пистолетов и боеприпасов на Бродвее.

– Да, сэр, – отозвался коронер. – У нас имеется пуля, которую мы просим вас осмотреть. Вы профессионал вашего дела?

Молодой человек, лишь слегка приподняв выразительную бровь и небрежно взял пулю в руку.

– Можете ли вы сказать, из пистолета какой марки она была выпущена?

Он медленно перекатил пулю между большим и указательным пальцами, затем положил на стол.

– Это пуля тридцать второго калибра, – ответил молодой человек. – Обычно такие продаются к маленьким пистолетам фирмы «Смит энд Вессон».

– Маленький пистолет! – воскликнул дворецкий, вскакивая с места. – Хозяин держал такой в ящике прикроватной тумбочки. Я не раз его видел. Мы все об этом знали.

Волнение, особенно среди слуг, стало неудержимым.

– Верно! – раздался чей-то низкий голос. – Я сам однажды видел, как хозяин его чистил.

Это был повар.

– В ящике тумбочки? – уточнил коронер.

– Да, сэр, у изголовья кровати.

Офицера немедленно послали осмотреть тумбочку. Через несколько минут он вернулся, неся небольшой пистолет, который положил на стол коронера со словами:

– Вот он.

Все присутствующие тотчас вскочили на ноги. Лишь коронер, передавая оружие клерку, спросил:

– Это та самая марка, о которой вы говорили?

– Без сомнения, – ответил тот. – «Смит энд Вессон». Вы можете убедиться сами, – и принялся его осматривать.

– Где вы нашли этот пистолет? – спросил коронер у офицера.

– В верхнем ящике бритвенного столика, стоявшего у изголовья кровати мистера Ливенворта. Он лежал в бархатном футляре вместе с коробкой патронов. Один из них я принес для сравнения, – и он положил патрон рядом с пулей.

– Ящик был заперт?

– Да, сэр, но ключ находился в замке.

Волнение в комнате достигло высшей точки, и раздался общий возглас:

– Заряжен ли он?

Коронер, нахмурившись и приняв величественный вид, заметил:

– Я как раз собирался задать этот вопрос, но прежде прошу соблюдать порядок.

Мгновенно воцарилась тишина. Любопытство было слишком велико, чтобы кто-нибудь осмелился ее прервать.

– Итак, сэр! – произнес коронер.

Клерк вынул барабан и поднял его.

– Здесь семь камор, и все они заряжены.

По залу пробежал разочарованный ропот.

– Но, – тихо добавил он, внимательно осмотрев лицевую сторону барабана, – заряжены они не все давно. Из одной из этих камор недавно был произведен выстрел.

– Откуда вы это знаете? – вскричал один из присяжных.

– Откуда я это знаю, сэр? – ответил молодой человек, обращаясь к коронеру. – Будьте добры, осмотрите состояние пистолета. Сначала взгляните на ствол. Он чист и блестит, не обнаруживая следов недавнего выстрела. Это потому, что его почистили. А теперь посмотрите на лицевую сторону барабана. Что вы там видите?

– Я вижу слабую полоску копоти возле одной из камор.

– Именно так. Покажите это господам.

Пистолет тут же передали по рядам.

– Эта тонкая полоска копоти на краю одной из камор и есть улика, господа. Пуля, выходя, всегда оставляет след. Тот, кто стрелял, помнил об этом, почистил ствол, но забыл про барабан.

С этими словами молодой человек отступил в сторону и скрестил руки на груди.

– О мой боже! – раздался грубый, простодушный возглас. – Да это же поразительно!

Восклицание принадлежало деревенскому мужику, который зашел с улицы и теперь стоял в дверях, разинув рот. Это было грубое, но все же не совсем нежеланное вмешательство. По комнате пробежали смешки, и мужчины и женщины словно вздохнули свободнее. Когда порядок наконец был восстановлен, офицера попросили описать расположение тумбочки и расстояние от нее до библиотечного стола.

– Библиотечный стол находится в одной комнате, а тумбочка – в другой. Чтобы попасть от одной к другой, нужно было бы пересечь спальню мистера Ливенворта по диагонали, пройти через проход, отделяющий одну комнату от другой, и…

– Одну минуту, – перебил коронер. – Как расположен этот стол по отношению к двери, ведущей из спальни в коридор?

– Можно войти в эту дверь, обойти прямо у подножия кровати к тумбочке, взять пистолет и затем пройти примерно половину пути к проходу, так и не будучи замеченным никем из тех, кто сидел или стоял в библиотеке.

– Пресвятая дева! – в ужасе вскричала кухарка, набрасывая фартук себе на голову, словно желая отгородиться от страшной правды. – У Ханны ни за что не хватило бы духу на такое. Ни за что, ни за что!

Но мистер Грайс, положив на плечо женщины тяжелую руку, усадил ее на место, одновременно укоряя и успокаивая ее с поразительной ловкостью.

– Прошу прощения, – жалобно повторяла она окружающим, – но это была не Ханна, нет!

Клерк вскоре был отпущен, и собравшиеся воспользовались случаем немного сменить свое местоположение, после чего вновь был вызван мистер Харвелл. Тот поднялся с заметной неохотой. Очевидно, предшествующие показания либо разрушили какую-то его теорию, либо, напротив, с пугающей ясностью укрепили нежелательное подозрение.

– Мистер Харвелл, – начал коронер, – нам известно о существовании пистолета, принадлежавшего мистеру Ливенворту, и при обыске мы нашли его в комнате. Знали ли вы, что он владел таким оружием?

– Знал.

– Было ли это общеизвестно в доме?

– По-видимому, да.

– Каким образом? Мистер Ливенворт имел обыкновение оставлять его на виду?

– Не могу сказать. Я могу лишь рассказать, каким образом сам узнал о его существовании.

– Хорошо, расскажите.

– Однажды мы говорили об огнестрельном оружии. Я питаю к нему некоторый интерес и давно мечтал о карманном пистолете. Когда я как-то раз сказал мистеру Ливенворту об этом, он поднялся со своего места и принес мне этот самый пистолет.

– Когда это было?

– Несколько месяцев назад.

– Значит, он владел этим пистолетом уже довольно долго?

– Да, сэр.

– Это единственный случай, когда вы его видели?

– Нет, сэр, – секретарь покраснел, – я видел его еще раз.

– Когда?

– Около трех недель назад.

– При каких обстоятельствах?

Секретарь опустил голову, и на его лице внезапно проступило напряженное, страдальческое выражение.

– Не могу ли я взять паузу, господа? – спросил он после минутного колебания.

– Это невозможно, – ответил коронер.

Лицо молодого человека побледнело еще сильнее.

– Я вынужден упомянуть имя одной дамы, – нерешительно произнес он.

– Нам очень жаль, – заметил коронер.

Молодой человек резко повернулся к нему, и я невольно удивился, как мог когда-то счесть его заурядным.

– Мисс Элеонора Ливенворт! – воскликнул он.

При этом имени все вздрогнули, кроме мистера Грайса. Тот был погружен в тесную и доверительную беседу со своими кончиками пальцев и, казалось, ничего не заметил.

– Разве не противоречит правилам приличия и тому уважению, которое мы все питаем к этой леди, очернять ее имя? – продолжал мистер Харвелл.

Но коронер настаивал на ответе, и тогда молодой человек вновь скрестил руки – жест, означавший решимость, – и низким, напряженным голосом начал:

– Дело лишь в следующем, господа. Около трех недель назад, однажды после полудня, мне пришлось зайти в библиотеку в необычное для меня время. Подойдя к каминной полке, чтобы взять перочинный нож, который я по неосторожности оставил там утром, я услышал шум в соседней комнате. Зная, что мистера Ливенворта нет дома, и полагая, что дамы тоже вышли, я позволил себе выяснить, кто этот незваный посетитель. Каково же было мое изумление, когда я увидел мисс Элеонору Ливенворт, стоявшую у кровати своего дяди с его пистолетом в руке. Смущенный своей бестактностью, я попытался уйти, не будучи замеченным, но напрасно: как раз в тот миг, когда я переступал порог, она обернулась и, назвав меня по имени, попросила объяснить ей устройство пистолета. Господа, чтобы сделать это, мне пришлось взять его в руки. И это, сэр, второй случай, когда я видел или держал пистолет мистера Ливенворта.

Секретарь вновь опустил голову и в неописуемом волнении ожидал следующего вопроса.

– Мисс Элеонора попросила вас объяснить ей устройство пистолета. Что вы имеете под этим в виду?

– Я имею в виду, – слабо продолжил он, пытаясь перевести дух и напрасно стараясь сохранить спокойствие, – как его заряжать, целиться и стрелять.

По лицам всех присутствующих внезапно пробежала вспышка возбуждения. Даже коронер заметно взволновался и некоторое время молча смотрел на склоненную фигуру и бледное лицо стоявшего перед ним человека с выражением удивленного сострадания.

– Мистер Харвелл, – наконец проговорил коронет, – желаете ли вы что-нибудь добавить к только что сделанному заявлению?

Секретарь печально покачал головой.

– Мистер Грайс, – прошептал я, схватив его за руку и притянув к себе, – умоляю вас, уверьте меня…

Но он не дал мне договорить.

– Коронер сейчас потребует вызвать молодых дам, – быстро сказал следователь. – Если вы хотите исполнить свой долг по отношению к ним, будьте готовы, вот и все.

Исполнить мой долг! Эти простые слова привели меня в чувство. О чем я думал? Не сошел ли я с ума? Имея в голове лишь трогательный образ прекрасных кузин, склонившихся в скорби над останками человека, который был им дорог, как отец, я медленно поднялся и, когда было затребовано присутствие мисс Мэри Ливенворт и мисс Элеоноры Ливенворт, выступил вперед и заявил, что, как друг семьи – маленькая ложь, которая, надеюсь, мне будет прощена, – прошу позволения сходить за дамами и проводить их вниз. В тот же миг на меня устремился с десяток взглядов, и я испытал то смущение, какое ощущает человек, который каким-то неожиданным словом или поступком внезапно привлек к себе сосредоточенное внимание всей комнаты. Однако просимое разрешение было почти сразу же дано, и я вскоре смог избавиться от своего весьма неловкого положения. Едва успев это осознать, я уже оказался в коридоре. Мое лицо пылало, сердце билось от волнения, а в ушах все еще звучали слова мистера Грайса:

– Третий этаж, задняя комната, первая дверь у лестничной площадки. Вы найдете молодых дам ожидающими вас.

Глава 6. В новом свете

Третий этаж, комната в задней части дома, первая дверь у лестницы! Что ожидало меня там?

Поднявшись на один пролет, я содрогнулся, оказавшись у библиотеки, которая из-за моего встревоженного воображения казалась мне пропитанной зловещей атмосферой. Я медленно шел вверх, перебирая в уме множество мыслей, среди которых особенно настойчиво звучало давнее наставление моей матери: «Сын мой, помни, что женщина, у которой есть тайна, может быть увлекательным предметом для изучения, но она никогда не сможет быть надежной или даже порядочной собеседницей». Без сомнения, мудрое изречение, но совершенно неприменимое к нынешней ситуации. И все же оно преследовало меня, пока вид двери, к которой меня направили, не изгнал из головы все прочие мысли, кроме одной: я вот-вот встречусь с несчастными племянницами жестоко убитого человека. Я задержался на пороге лишь для того, чтобы собраться с духом перед предстоящей встречей, и уже поднял руку, чтобы постучать, как изнутри раздался глубокий, чистый голос, и я отчетливо услышал эти поразительные слова:

– Я не обвиняю вашу руку, хотя и не знаю другой, которая могла бы или захотела бы совершить это деяние. Но ваше сердце, ваш разум, вашу волю – их я обвиняю и должна обвинять, по крайней мере в глубине своей души. И вам полезно это знать!

Пораженный я с ужасом отшатнулся, прижимая руки к ушам, когда кто-то коснулся моей руки, и, обернувшись, я увидел мистера Грайса. Он стоял рядом со мной, приложив палец к губам, и я лишь уловил тень мимолетных эмоций, слетевших с его спокойного, почти сострадательного лица.

– Ну, ну, – произнес сыщик, – вижу, вы еще не начали понимать, в каком мире живете. Возьмите себя в руки. Помните, они ждут внизу.

– Но кто? Кто это говорил?

– Это мы скоро узнаем.

И, избегая моего умоляющего взгляда, и тем более, не давая никакого ответа, мистер Грайс толкнул дверь и распахнул ее настежь.

В тот же миг нас окутал поток удивительных красок и оттенков. Голубые занавески, голубые ковры, голубые стены. Это было похоже на проблеск небесной лазури в месте, где можно было ожидать только темноту и уныние. Очарованный этим зрелищем, я порывисто шагнул вперед, но тут же снова остановился, пораженный открывшейся передо мной восхитительной картиной. Я увидел великолепную девушку, которая сидела в мягком кресле из расшитого атласа, приподнявшись из полулежачего положения, словно собираясь разразиться громким возгласом. Белокурая, хрупкая, гордая, утонченная, она была похожа на лилию в кремовом одеянии, которое то прилегало к ее стройной фигуре, то мягко колыхалось вокруг нее. Высокий лоб девушки был увенчан слегка приподнятыми бледными локонами, ее одна дрожащая рука сжимала подлокотник кресла, а другая была вытянута и указывала на какой-то отдаленный предмет в комнате. Весь облик этой незнакомки был столь поразителен, столь необыкновенен, что я затаил дыхание, на мгновение усомнившись, вижу ли перед собой живую женщину или же какую-нибудь знаменитую жрицу, вызванную из древних сказаний, чтобы единым величественным жестом выразить высшее негодование оскорбленной женственности.

– Мисс Мэри Ливенворт, – прошептал тот вездесущий голос у меня за плечом.

Ах! Мэри Ливенворт! Какое облегчение принесло это имя. Значит, это прекрасное создание – не Элеонора, что могла зарядить, прицелиться и выстрелить из пистолета. Повернув голову, я проследил за движением ее поднятой руки, теперь застывшей на середине страшного и судьбоносного откровения, – и увидел… но нет, здесь слова мне не помогут!

Элеонора Ливенворт должна быть изображена рукой более искусной, чем моя. Я мог бы полдня говорить о тонкой грации, великолепии, совершенстве форм и черт, которые делают Мэри Ливенворт чудом для всех, кто ее видит. Но Элеонора… Я с тем же успехом мог бы попытаться изобразить биение собственного сердца. Очаровательное, в то же время грозное, величественное, исполненное страданием лицо появилось перед моим взором, и в тот же миг красота ее кузины поблекла в моей памяти, и я видел лишь Элеонору, отныне и навсегда. Когда я впервые взглянул на нее, девушка стояла у небольшого столика, повернув лицо к своей кузине, и одна ее рука покоилась на груди, а другая на столе – весь ее облик выражал некую враждебность. Но прежде, чем внезапная боль, пронзившая меня при виде ее красоты, успела утихнуть, мисс Элеонора повернула голову, и ее взгляд встретился с моим. Весь ужас сложившейся ситуации разом открылся ей, и вместо надменной женщины, выпрямившейся, чтобы принять и растоптать чужие обвинения, я, увы, увидел лишь дрожащее, задыхающееся существо, сознающее, свое положение, и не имеющее ни слова в свое оправдание. Это была жалкая перемена – откровение, разрывающее сердце! Я отвернулся от нее, как отворачиваются от покаяния. Но в ту же минуту ее кузина, которая, по-видимому, вновь обрела самообладание при первом же проявлении чужого волнения, шагнула вперед и, протянув руку, спросила:

– Не вы ли мистер Рэймонд? Как это любезно с вашей стороны, сэр. А вы кто? – обратилась она к мистеру Грайсу. – Вы пришли сказать нам, что нас ждут внизу, не так ли?

Это был тот самый голос, который я слышал за дверью, но теперь смягченный, слащавый, располагающий, почти ласковый.

Я поспешно взглянул на мистера Грайса, желая увидеть, какое впечатление произвел на него этот тон. Очевидно, немалое: поклон, которым он ответил ей, был ниже обычного, а улыбка, с какой он встретил ее серьезный взгляд, – одновременно умоляющей и ободряющей. Сыщик не взглянул на ее кузину, хотя та не отрывала глаз от его лица, и в их глубине таился вопрос, более мучительный, чем любой крик. Зная мистера Грайса, я почувствовал, что ничто не может обещать худшего и быть более многозначительным, чем это откровенное пренебрежение к той, чье присутствие, казалось, наполняло комнату ужасом. Сострадание поразило меня. Я забыл, что говорила Мэри Ливенворт, забыл даже о ее присутствии и, поспешно отвернувшись, сделал шаг к ее кузине, когда рука мистера Грайса, опустившись на мое плечо, остановила меня.

– Говорит мисс Ливенворт, – сказал он.

Придя в себя, я отвернулся от того, что так притягивало меня и в то же время отталкивало, и, заставив себя ответить хоть что-нибудь прекрасному созданию передо мной, подал ей руку и повел к двери.

Лицо Мэри Ливенворт – бледное и гордое – тотчас смягчилось почти до улыбки. И тут позвольте заметить: никогда не было женщины, которая умела бы улыбаться – и не улыбаться – так, как Мэри Ливенворт. Глядя мне прямо в лицо с откровенной и нежной мольбой в глазах, она прошептала:

– Вы так добры. Мне и правда нужна поддержка. Обстоятельства столь ужасны, а моя кузина… – здесь в ее глазах мелькнул слабый отблеск тревоги, – …сегодня какая-то очень странная.

– Хм! – подумал я. – Где же та величественная, негодующая жрица с невыразимой яростью и угрозой во взгляде, которую я увидел, едва вошел в эту комнату? Неужели она пытается увести нас от страшных догадок, принижая значение своих прежних слов? Или же она настолько слепа, что вообразила нас равнодушными к тяжким обвинениям, подслушанным в столь роковой миг?

Но Элеонора Ливенворт, опиравшаяся на руку детектива, вскоре поглотила все мое внимание. К этому времени она тоже обрела самообладание, но не столь твердое, как ее кузина. Шаг ее был неуверен, когда она старалась идти, а рука, лежавшая на его рукаве, дрожала, как лист.

– О, если бы я никогда не входил в этот дом, – сказал я себе.

И все же, не успел я закончить эту мысль, как ощутил в глубине души тайный протест против нее – чувство, не знаю, благодарности ли, что именно мне, а не кому-то другому, было позволено нарушить их уединение, подслушать те значительные слова и – признаюсь ли я? – последовать за мистером Грайсом и дрожащей, колеблющейся фигурой Элеоноры Ливенворт вниз по лестнице. Не то чтобы я испытывал хоть малейшее снисхождение к ее вине. Преступление никогда не казалось мне столь мрачным. Месть, эгоизм, ненависть, корысть – столь отвратительными. И все же… Но зачем вдаваться в разбор своих тогдашних чувств? Они не могут быть интересны. Да и кто способен проникнуть в глубины собственной души или распутать для других тайные нити отвращения и влечения, которые были и остаются для него самого загадкой и чудом? Довольно того, что, поддерживая на своей руке полуобморочное тело одной женщины, но отдавая все внимание и весь интерес другой, я спускался по лестнице дома Ливенвортов и вновь попадал в грозное присутствие тех законных следователей, которые с таким нетерпением ожидали нас. Когда я снова переступил тот порог и встретил жадные лица тех, кого покинул всего на краткое время, мне показалось, будто в промежутке минули целые века: так много может пережить человеческая душа за несколько мгновений, отягощенных непосильным бременем.

Глава 7. Мэри Ливенворт

Случалось ли вам когда-нибудь наблюдать, какое впечатление производит внезапный луч солнечного света, когда он, раздвинув тяжелые дождевые облака, обрушивается на землю? Если да, то вы можете представить себе ощущение, которое вызвало в той комнате появление этих двух прекрасных дам. Мэри обладала красотой, которая при любых обстоятельствах и в любом обществе не могла остаться незамеченной. По крайней мере она – если не ее менее броская, хотя ничуть не менее интересная кузина – никогда не входила в собрание людей, не приковав к себе изумленного внимания всех присутствующих. Но, после того как произошла самая страшная из трагедий, что вы могли ожидать на появление таких красавиц от группы людей, подобных тем, которых я уже описал, кроме всепоглощающего удивления и недоверчивого восхищения? Ничего, пожалуй. И все же при первом возгласе изумления и удовлетворения я почувствовал, как моя душа содрогнулась от отвращения. Поспешно усадив свою теперь уже дрожащую спутницу в самом уединенном месте, какое только мог найти, я огляделся в поисках ее кузины. Но Элеонора Ливенворт, какой бы слабой она ни казалась во время вышеописанного разговора, в этот миг не выказала ни колебания, ни смущения. Опершись на руку детектива, который в присутствии присяжных внезапно напустил на себя убедительный вид, отнюдь не обнадеживающий, она остановилась на мгновение, спокойно взирая на открывшуюся перед ней картину. Затем, поклонившись коронеру с такой грацией и снисходительностью, что тот сразу оказался в положении вежливого гостя этого элегантного дома, мисс Элеонора заняла место, которое ее собственные слуги поспешили для нее приготовить. Она это сделала с такой легкостью и достоинством, что вся эта сцена скорее напоминала торжественный прием, нежели неловкую ситуацию, в которой все мы находились. И хотя это игра была показным притворством, она все же оказала нужный эффект. Перешептывания мгновенно прекратились, навязчивые взгляды исчезли, и на лицах всех присутствующих появилось что-то вроде вынужденного уважения. Даже я, впечатленный ее совершенно иным поведением в комнате наверху, испытал чувство облегчения, и был более чем поражен, когда, повернувшись к даме, сидевшей рядом со мной, увидел, что ее глаза устремлены на кузину с глубинным вопросом, который нельзя было назвать ободряющим. Опасаясь, какое впечатление этот взгляд может произвести на окружающих, я поспешно схватил руку Мэри, безвольно свисающую с края стула со сжатой в кулак ладонью. Я уже собирался попросить девушку быть осторожной, когда коронер медленно и внушительно произнес ее имя, оторвав ее от раздумий. Поспешно отведя взгляд от кузины, Мэри Ливенворт подняла лицо к присяжным, и я заметил на нем отблеск, напомнивший мне мою прежнюю фантазию о жрице. Но он быстро исчез, и девушка с выражением величайшей скромности на лице согласилась откликнуться на требование коронера и ответить на первые несколько предварительных запросов.

Но как же мне передать тревогу того мгновения? Как бы кротка ни казалась эта девушка теперь, я знал, что она способна на великий гнев. Собиралась ли мисс Мэри повторить здесь свои подозрения? Ненавидела ли она свою кузину или же не доверяла ей? Осмелится ли девушка заявить в присутствии свидетелей то, что так легко произносила в уединении собственной комнаты и при одном-единственном слушателе? Хотела ли она этого? По лицу Мэри Ливенворт невозможно было угадать ее намерения, и я, охваченный волнением, вновь обратил взгляд на Элеонору. Но та, пронизанная страхом и дурными предчувствиями, которые я легко мог понять, отпрянула при первом же намеке на то, что ее кузина собирается заговорить, и теперь сидела, закрыв лицо руками, побелевшими почти до смертельной белизны.

Показания Мэри Ливенворт были кратки. После нескольких вопросов, касавшихся главным образом ее положения в доме и ее связи с покойным хозяином, девушку попросили рассказать все, что ей известно о самом убийстве и о том, как оно было обнаружено ее кузиной и слугами. Подняв брови, на которых, казалось, до сих пор никогда не было и тени заботы или беспокойства, мисс Мэри ответила голосом низким и женственным, прозвеневшим в комнате, как колокольчик:

– Господа, вы задаете мне вопрос, на который я не могу ответить, насколько мне известно. Я ничего не знаю об этом убийстве и о его открытии, кроме того, что дошло до меня из других уст.

Сердце мое радостно дрогнуло, и я увидел, как руки Элеоноры Ливенворт упали с ее лба, точно камень, а по лицу ее пробежал мерцающий отблеск надежды, и тут же погас, как солнечный блик.

– Ибо, как бы странно это ни показалось вам, – с горячностью продолжала Мэри Ливенворт, и тень пережитого ужаса вновь легла на ее лицо, – я не входила в комнату, где лежал мой дядя. Я даже не подумала об этом. Единственным моим порывом было убежать от того, что было таким ужасным и душераздирающим. Но Элеонора была там, и она может вам все рассказать…

– Мы допросим мисс Элеонору Ливенворт позднее, – перебил ее коронер, однако необычайно мягким для себя тоном. Очевидно, изящество и грация этой прекрасной женщины уже произвели на него впечатление. – Нас интересует то, что видели вы. Вы утверждаете, что не можете рассказать нам ничего о том, что происходило в комнате в момент обнаружения покойного?

– Нет, сэр.

– Только то, что случилось в передней?

– В передней ничего не происходило, – невинно заметила девушка.

– Разве слуги не проходили через переднюю, и разве ваша кузина не вышла туда после того, как очнулась от обморока?

Фиалковые глаза Мэри Ливенворт раскрылись с искренним удивлением.

– Да, сэр, но это не было чем-то примечательным.

– Однако вы помните, как мисс Элеонора вышла в переднюю?

– Да, сэр.

– С бумагой в руке?

– Бумагой? – Мэри вдруг резко обернулась и посмотрела на кузину. – У тебя была какая-то бумага, Элеонора?

Это мгновение было напряженным до предела. Элеонора Ливенворт, заметно вздрогнув при первом упоминании слова «бумага», поднялась со своего места в ответ на этот наивный вопрос и, приоткрыв губы, словно собиралась заговорить, но коронер, с твердым чувством процессуального порядка, решительно поднял руку и сказал:

– Вам не следует обращаться к вашей кузине, мисс. Лучше скажите нам сами, что вам известно.

Элеонора тотчас же опустилась обратно на стул. На обеих ее щеках проступили розовые пятна, а по залу пробежал легкий ропот – знак разочарования тех, кто был куда больше озабочен удовлетворением собственного любопытства, нежели соблюдением формальностей закона. Считая свой долг исполненным и желая быть снисходительным к столь очаровательной свидетельнице, коронер повторил вопрос:

– Скажите, пожалуйста, видели ли вы что-либо подобное в ее руке?

– Я? О нет, нет. Я ничего не видела.

Когда девушку стали расспрашивать о событиях предыдущего вечера, она не смогла добавь каких-либо новых деталей. Мисс Мэри признала, что за ужином дядя был несколько замкнут, но не более, чем в иные разы, когда его тяготили какие-нибудь деловые заботы. На вопрос, видела ли она его еще раз в тот вечер, девушка ответила отрицательно, пояснив, что была задержана в своей комнате, и что образ дяди, сидящего на своем месте во главе стола, – последнее воспоминание, которое у нее о нем осталось. В нем было столько трогательной, беззащитной и вместе с тем ненавязчивой скорби, что по залу медленно прошел взгляд сочувствия.

Я даже заметил, как лицо мистера Грайса смягчилось. Однако, Элеонора Ливенворт оставалась неподвижной.

– Был ли ваш дядя с кем-нибудь в ссоре? – далее был задан вопрос. – Хранил ли он при себе ценные бумаги или тайные суммы денег?

На все эти вопросы девушка отвечала одинаково – отрицательно.

– Встречался ли ваш дядя в последнее время с каким-нибудь незнакомцем или получал ли за последние недели важное письмо, которое могло бы пролить свет на эту тайну?

В голосе Мэри прозвучало едва заметное колебание:

– Нет, не по моему знанию. Мне о таком ничего не известно.

Но тут, бросив быстрый взгляд на Элеонору, она, по-видимому, увидела нечто, что ее успокоило, и поспешно добавила:

– Думаю, я могу сказать даже больше и ответить на ваш вопрос решительным «нет». Мой дядя имел обыкновение мне доверяться, и я непременно знала бы, если бы с ним произошло что-либо для него важное.

Отвечая на вопросы о Ханне, юная хозяйка дома дала ей лучшую характеристику. Она не знала ничего, что могло бы привести к странному исчезновению служанки или связать ее с преступлением, а также не могла сказать, водила ли та знакомства или принимала посетителей, зная лишь, что никто с подобными притязаниями в дом не приходил. Наконец, когда девушку спросили, когда она в последний раз видела пистолет, который мистер Ливенворт всегда держал в ящике своего столика, она ответила – не после того дня, когда он был куплен. Заботы о покоях дяди лежали на Элеоноре, а не на ней. Это было единственное ее замечание, которое даже для ума, отягощенного подозрениями, подобно моему, могло бы намекнуть на скрытое сомнение или тайное подозрение, и оно прошло бы без внимания, если бы сама Элеонора в этот миг не устремила на говорившую тревожный и пристально-вопрошающий взгляд. Однако настало время вновь заявить о себе любознательному присяжному. Подвинувшись к краю кресла, он втянул в себя воздух с каким-то смутным, почти смешным благоговением перед красотой Мэри и спросил, хорошо ли она обдумала то, что только что сказала.

– Надеюсь, сэр. Я всегда обдумываю все, что мне приходится говорить в такое время, – серьезно ответила девушка.

Присяжный отступил, и я уже ожидал окончания допроса, как вдруг его тяжеловесный коллега с массивной цепочкой для часов, поймав взгляд молодой дамы, осведомился:

– Мисс Ливенворт, составлял ли ваш дядя завещание?

Мгновенно каждый человек в зале насторожился, и даже опрашиваемая не смогла удержать румянца уязвленной гордости, вспыхнувшего на ее щеках. Но ответ ее прозвучал твердо и без тени раздражения.

– Да, сэр.

– Более одного?

– Мне известно только об одном.

– Вы знакомы с его содержанием?

– Да. Он не делал тайны из своих намерений ни для кого.

Присяжный поднял монокль и посмотрел на нее. Ее грация, красота и элегантность были ему безразличны.

– В таком случае, быть может, вы сможете сказать, кто более всего выигрывал бы от его смерти?

Грубость этого вопроса была слишком очевидна, чтобы остаться безмолвно принятой. Не было в том зале ни одного человека, включая меня самого, кто не нахмурился бы с внезапным неодобрением. Но Мэри Ливенворт, выпрямившись, спокойно посмотрела собеседнику в лицо и сдержанно произнесла:

– Я знаю, кто понес от нее наибольшую утрату. Дети, которых он прижал к своему сердцу в их беспомощности и горе, юные девушки, которых он окружил ореолом своей любви и защиты тогда, когда это было им всего нужнее, женщины, искавшие у него покровительства, когда детство и юность остались позади, – вот они, сэр, вот те, для кого его смерть стала потерей, по сравнению с которой все прочие беды, какие еще могут выпасть на их долю, навсегда покажутся ничтожными и маловажными.