Читать книгу "Дело Ливенворта"

Это был благородный ответ на самый низкий из намеков, и присяжный отступил, пристыженный. Но тут заговорил другой – тот, кто до сих пор не произнес ни слова, однако чья аура отличалась не только превосходством над прочими, но и почти внушительной суровой серьезностью. Он наклонился вперед и торжественным голосом произнес:

– Мисс Ливенворт, человеческий разум не может не создавать догадок. Скажите же, испытывали ли вы когда-либо – с основанием или без него – сознательное подозрение, указывающее на какое-либо одно лицо как на убийцу вашего дяди?

Это было страшное мгновение. Для меня и еще для одного человека – я в этом уверен – оно было не просто страшным, а мучительным. Не дрогнет ли ее мужество? Сохранится ли ее решимость защитить кузину перед лицом долга и по призыву совести? Я не смел на это надеяться.

Но Мэри Ливенворт, поднявшись со своего места, спокойно посмотрела судье и присяжным в лицо и, не повышая голоса, придав ему невыразимо ясное и острое звучание, ответила:

– Нет, у меня нет ни подозрений, ни оснований подозревать кого бы то ни было. Убийца моего дяди для меня не только совершенно неизвестен, но и совершенно не заподозрен.

Это было похоже на внезапное снятие удушающего гнета. Под общий, шумный выдох Мэри отошла в сторону, и на ее место была вызвана Элеонора Ливенворт.

Глава 8. Косвенные доказательства

И теперь, когда любопытство достигло наивысшего пика, когда завеса, скрывавшая эту ужасную трагедию, казалось, вот-вот поднимется, если не будет полностью снята, я почувствовал желание сбежать с места происшествия, покинуть это место, ничего больше не знать. Не то чтобы я испытывал какой-то особый страх перед тем, что эта девушка будет разоблачена. Холодная невозмутимость ее застывшего и бесстрастного лица сама по себе была достаточной гарантией избежания подобной катастрофы. Но если подозрения ее кузины действительно были порождены не только ненавистью, но и знанием, если это прекрасное лицо на самом деле было всего лишь маской, а Элеонора Ливенворт была именно такой, как следует из слов ее кузины и ее собственного последующего поведения, как я могу спокойно сидеть и смотреть, как ужасный змей греха выползает из этой белой розы! И все же очарование неопределенности таково, что, хотя я видел, как на лицах окружающих отражаются мои собственные чувства, ни один человек из всего этого собрания не выказал ни малейшего желания уйти, и меньше всего я сам. Коронер, на которого красота светловолосой Мэри, по-видимому, произвела впечатление не в пользу Элеоноры, был единственным в комнате, кто в этот миг остался невозмутим. Обратившись к свидетельнице с выражением, в котором уважение сочеталось с оттенком строгости, он начал:

– Вам с детства довелось быть близкой к семье мистера Ливенворта, как мне сообщили, мисс Ливенворт?

– С десятого года моей жизни, – тихо ответила она.

Это был первый раз, когда я услышал голос Элеоноры, и он поразил меня: столь похожий и в то же время столь непохожий на голос ее кузины. Сходный по тембру, он был лишен выразительности, звучал без вибрации и смолкал без отзвука.

– С тех пор с вами обращались как с дочерью, не так ли?

– Да, сэр, именно как с дочерью. Мистер Ливенворт был для нас обеих больше, чем просто отец.

– Вы и мисс Мэри Ливенворт – кузины, насколько я понимаю. Когда она вошла в семью?

– В то же время, что и я. Наши родители стали жертвами одной и той же беды. Если бы не наш дядя, мы, будучи детьми, оказались бы брошенными в этом мире. Но он… – тут девушка запнулась, и ее сжатые губы дрогнули, – …но он, по доброте своего сердца, принял нас в свою семью и дал нам то, что мы обе потеряли: родителя и дом.

– Вы говорите, что мистер Ливенворт был вам отцом так же, как и вашей кузине, что он вас удочерил. Значит ли это, что он не только окружил вас нынешним достатком, но и дал понять, что обеспечит вас и после своей смерти – иначе говоря, намеревался оставить вам какую-то часть своего состояния?

– Нет, сэр. С самого начала мне дали понять, что его имущество будет завещано моей кузине.

– Однако степень родства у вас была одинаковой, мисс Ливенворт. Он никогда не объяснял вам причины этой явной субъективности?

– Никакой, кроме собственного желания, сэр.

До этого момента ответы Элеоноры были столь прямолинейны и удовлетворяли слушателей, что казалось, будто постепенно возникающее доверие вытесняет те тревожные сомнения, которые с самого начала окружали имя и образ этой женщины. Но при этом признании, произнесенном спокойным, лишенным страсти голосом, не только присяжные, но и я, имевший куда более веские основания ей не доверять, почувствовали, что подозрение в ее адрес должно быть серьезно поколеблено полным отсутствием мотива, столь ясно вытекавшим из ее слов.

Тем временем коронер продолжал:

– Если ваш дядя был к вам так добр, как вы говорите, вы, должно быть, были к нему очень привязаны?

– Да, сэр, – ее губы сомкнулись в четкую линию.

– Его смерть, следовательно, стала для вас тяжелым потрясением?

– Да, чрезвычайно тяжелым.

– Достаточным, чтобы вы лишились чувств, как мне сообщали, при первом взгляде на его тело?

– Вполне достаточным.

– И все же вы, по-видимому, были к этому готовы?

– Готова?

– Слуги утверждают, что вы были сильно встревожены, обнаружив, что ваш дядя не появился за завтраком.

– Слуги! – язык словно прилип к ее небу. Девушка едва могла говорить.

– Что, вернувшись из его комнаты, вы были очень бледны.

Начинала ли мисс Элеонора понимать, что в сознании человека, задающего ей подобные вопросы, возникли догадки, если не прямые подозрения? Я не видел ее столь взволнованной с того памятного мгновения в комнате наверху. Но подозрительность, если девушка и испытывала ее, мгновенно исчезала с ее лица. Собравшись с силами, Элеонора спокойно ответила, сопроводив слова легким движением плеч:

– В этом нет ничего удивительного. Мой дядя был человеком крайне пунктуальным. Малейшее отклонение от его привычек неизбежно должно было нас встревожить.

– Значит, вы были обеспокоены?

– В некоторой степени – да.

– Мисс Ливенворт, кто обычно следил за порядком в личных покоях вашего дяди?

– Я, сэр.

– Тогда вы, несомненно, знакомы с тумбочкой в его комнате, в которой имеется выдвижной ящик?

– Да, сэр.

– Когда вы в последний раз открывали этот ящик?

– Вчера, – произнесла девушка, заметно задрожав при этом признании.

– В какое время?

– Полагаю, около полудня.

– Был ли пистолет, который мистер Ливенворт обычно там хранил, на своем месте?

– Полагаю, что да. Я не обратила внимания.

– Вы заперли ящик, закрывая его?

– Да.

– Вынули ключ?

– Нет, сэр.

– Мисс Ливенворт, этот пистолет, как вы, возможно, заметили, лежит сейчас перед вами на столе. Прошу вас, взгляните на него.

И, подняв оружие, коронер протянул его девушке. Если он намеревался поразить ее внезапностью этого жеста, то вполне этого добился. При первом же взгляде на смертоносный предмет она отпрянула, и с ее губ сорвался испуганный, но тут же подавленный крик.

– О нет, нет! – простонала мисс Элеонора.

– Я должен настоять на том, чтобы вы взглянули на него, мисс Ливенворт, – продолжал коронер. – Его только что нашли, и все каморы были заряжены.

Мгновенно мучительное выражение исчезло с лица девушки.

– О, тогда… – начала она и, не договорив, протянула руку к оружию.

Но коронер, не сводя с нее пристального взгляда, продолжил:

– И все же из него недавно стреляли. Человек, очистивший ствол, забыл о каморе, мисс Ливенворт.

Девушка не издала ни звука, однако выражение безысходности и полной беспомощности медленно появилось на ее лице, и казалось, что она вот-вот упадет без чувств. Но вдруг молниеносно последовала ее реакция: подняв голову с таким спокойным и величественным движением, какого я никогда прежде не видел, девушка воскликнула:

– Хорошо. И что же из этого?

Коронер положил пистолет на стол. Мужчины и женщины переглянулись. Все словно колебались, не решаясь продолжать. Я услышал рядом с собой дрожащий вздох и, обернувшись, увидел Мэри Ливенворт, устремившую на кузину взгляд, наполненный ужасом. Румянец внезапно залил щеки девушки, словно и она, как и все присутствующие, начала улавливать в Элеоноре нечто, требующее объяснений.

Наконец коронер собрался с духом и заговорил вновь:

– Вы спрашиваете меня, мисс Ливенворт, что же следует из представленных доказательств. Ваш вопрос обязывает меня пояснить: ни вор, ни наемный убийца не стал бы пользоваться этим пистолетом для убийства, а затем утруждать себя тем, чтобы не только очистить его, но и вновь зарядить, заперев после этого в том же самом ящике, откуда он и был взят.

Элеонора не ответила, но я заметил, как мистер Грайс сделал пометку на клочке бумаги, сопроводив ее своим характерным утвердительным кивком.

– И более того, – продолжал коронер с еще большей серьезностью, – ни один человек, не привыкший свободно входить и выходить из комнаты мистера Ливенворта в любое время, не смог бы так поздно ночью отворить дверь, достать этот пистолет из тайника, пересечь комнату и подойти к нему столь близко, как того требуют факты, не заставив его по меньшей мере повернуть голову, чего, с учетом показаний врача, мы допустить не можем.

Это было вопиющее предположение, и все ожидали, что Элеонора Ливенворт будет потрясена. Однако выражение оскорбленного негодования выступило на лице ее кузины. Вскочив с места, Мэри бросила быстрый взгляд на окружающих и уже раскрыла рот, чтобы заговорить, но Элеонора, слегка повернувшись, жестом призвала ее к терпению и ответила холодным, расчетливым голосом:

– У вас нет полной уверенности, сэр, что все было именно так. Если мой дядя по какой-то личной причине выстрелил из пистолета вчера, что, безусловно, возможно, если не вероятно, то последствия были бы теми же, и выводы оказались бы аналогичными.

– Мисс Ливенворт, – продолжал коронер, – пуля была извлечена из головы вашего дяди!

– Ах!

– Она соответствует пулям в патронах, найденных в ящике тумбы, и относится к тому типу, который используется в этом пистолете.

Девушка уронила голову на руки, ее взгляд устремился в пол – вся ее поза выражала полный упадок духа. Увидев это, коронер стал еще строже.

– Мисс Ливенворт, – проговорил он, – теперь мне следует задать вам несколько вопросов о прошлой ночи. Где вы провели вечер?

– Одна, в своей комнате.

– Однако вы видели в течение вечера вашего дядю или кузину?

– Нет, сэр, я никого не видела после того, как ушла из-за обеденного стола… кроме Томаса, – добавила она после краткой паузы.

– И при каких обстоятельствах?

– Он пришел, чтобы передать мне карточку джентльмена, который заезжал.

– Могу я узнать имя этого джентльмена?

– На карточке значилось: мистер Лерой Роббинс.

Это обстоятельство показалось мне незначительным. Однако внезапное резкое движение дамы рядом со мной заставило меня запомнить его.

– Мисс Ливенворт, находясь в своей комнате, вы имеете обыкновение держать дверь открытой?

Девушка вздрогнула, но тут же подавила этот порыв.

– Нет, сэр, не имею.

– Почему же прошлой ночью вы оставили ее открытой?

– Мне было жарко.

– Иных причин не было?

– Я не могу назвать других.

– Когда же вы закрыли дверь?

– Перед тем, как лечь спать.

– До того, как слуги поднялись наверх, или после?

– После.

– Вы слышали мистера Харвелла, когда он вышел из библиотеки и поднялся к себе?

– Слышала, сэр.

– Как долго после этого ваша дверь оставалась открытой?

– Я… я… несколько минут… я… не могу сказать, – добавила девушка поспешно.

– Не можете сказать? Почему? Вы забыли?

– Я забыла, сколько именно времени прошло после того, как мистер Харвелл поднялся, прежде чем я ее закрыла.

– Это было больше десяти минут?

– Да.

– Больше двадцати?

– Возможно.

Как бледно было ее лицо, как она дрожала!

– Мисс Ливенворт, согласно показаниям, ваш дядя умер вскоре после того, как мистер Харвелл его покинул. Если ваша дверь была открыта, вы должны были услышать, если кто-нибудь входил к нему или если раздался выстрел. Скажите же теперь: вы слышали что-нибудь?

– Я не слышала шума, нет, сэр.

– Вы вообще что-нибудь слышали?

– Никаких выстрелов я не слышала.

– Мисс Ливенворт, простите мою настойчивость, но какие-нибудь звуки вы слышали?

– Я слышала, как закрылась дверь.

– Какая дверь?

– Дверь библиотеки.

– Когда?

– Я не знаю, – сказала девушка, истерически сцепив руки. – Не могу сказать. Зачем вы задаете мне столько вопросов?

Я вскочил на ноги. Мисс Элеонора покачивалась и была почти без чувств. Но, прежде чем я успел подойти, она вновь выпрямилась и вернула себе прежнее самообладание.

– Простите, – произнесла она. – Сегодня утром я не в себе. Прошу меня извинить, – и Элеонора вновь спокойно обратилась к коронеру. – Что вы спрашивали?

– Я спросил, – и голос его стал резким и пронзительным, – очевидно, ее манера держаться начала действовать против нее, – когда именно вы услышали, как закрылась дверь библиотеки?

– Я не могу назвать точного времени, но это было после того, как мистер Харвелл поднялся наверх, и до того, как я закрыла собственную дверь.

– И вы не слышали выстрела?

– Нет, сэр.

Коронер быстро взглянул на присяжных, и почти все они отвели глаза.

– Мисс Ливенворт, нам сообщили, что Ханна, одна из служанок, поздно ночью направилась к вам в комнату за каким-то лекарством. Она приходила?

– Нет, сэр.

– Когда вы впервые узнали о ее странном исчезновении из дома в ту ночь?

– Сегодня утром, перед завтраком. Молли встретила меня в коридоре и спросила, как поживает Ханна. Этот вопрос показался мне странным, и я, разумеется, стала расспрашивать ее. После короткого разговора стало понятно, что Ханна исчезла.

– Что вы подумали, когда узнали об этом?

– Я не знала, что и думать.

– Какие-либо подозрения не приходили вам в голову?

– Нет, сэр.

– Вы не связали это с убийством вашего дяди?

– Я тогда еще не знала об убийстве.

– А позже?

– О… мысль о том, что Ханна могла знать что-нибудь об этом, вероятно, и мелькнула у меня в голове, не могу сказать.

– Можете ли вы сообщить нам что-нибудь о прошлом этой девушки?

– Не больше того, что уже сказала моя кузина.

– Вы не знаете, что делало ее по вечерам такой печальной?

Щеки Элеоноры гневно вспыхнули – от тона коронера или от самого вопроса?

– Нет, сэр! Ханна никогда не доверяла мне своих тайн.

– Тогда вы не можете сказать, куда она могла направиться, покинув этот дом?

– Разумеется, нет.

– Мисс Ливенворт, мы вынуждены задать вам еще один вопрос. Нам сообщили, что именно по вашему распоряжению тело вашего дяди было перенесено с места, где его нашли, в соседнюю комнату.

Девушка склонила голову.

– Разве вы не знали, что недопустимо тревожить тело умершего человека – вам или кому бы то ни было – иначе как в присутствии и с разрешения надлежащего должностного лица?

– Я руководствовалась не знанием, сэр, – лишь своими чувствами.

– Тогда, полагаю, именно чувства побудили вас остаться у стола, за которым он был убит, вместо того чтобы последовать за телом и проследить за его надлежащим размещением? Или, – продолжал коронер с беспощадной иронией, – вы были слишком заняты в тот момент клочком бумаги, который унесли с собой, чтобы задумываться о приличиях происходящего?

– Бумаги? – девушка решительно подняла голову. – Кто утверждает, что я взяла со стола бумагу?

– Один свидетель поклялся, что видел, как вы склонились над столом, на котором были разбросаны бумаги. Другой – что встретил вас несколькими минутами позже в коридоре, когда вы прятали листок в карман. Вывод напрашивается сам, мисс Ливенворт.

Это был удар точно в цель, и мы ожидали хотя бы тень волнения на лице девушки, но ее надменные губы даже не дрогнули.

– Вы сделали вывод – вам и доказывать факт.

Ответ был исполнен величественного достоинства, и мы не удивились, увидев, как коронер слегка растерялся. Однако, овладев собой, он сказал:

– Мисс Ливенворт, я вновь спрашиваю вас: брали вы что-нибудь со стола или нет?

– Я отказываюсь отвечать на этот вопрос, – спокойно сказала Элеонора, скрестив руки.

– Прошу прощения, – возразил коронер, – но вы обязаны ответить.

Ее губы сжались еще решительнее.

– Когда при мне будет найден какой-либо подозрительный документ, тогда и настанет время объяснить, как он ко мне попал.

Эти слова, казалось, совершенно ошеломили коронера.

– Вы сознаете, к чему может привести ваш отказ?

Девушка опустила голову.

– Боюсь, что да. Сознаю, сэр.

Мистер Грайс поднял руку и мягко закрутил кисточку оконной портьеры.

– И вы все же настаиваете?

Мисс Элеонора сочла ниже своего достоинства отвечать, а коронер не стал на этом настаивать. Теперь всем стало ясно, что Элеонора Ливенворт не только перешла к активной самозащите, но прекрасно осознавала свое положение и готова была его отстаивать. Даже ее кузина, до сих пор сохранявшая видимость самообладания, начала проявлять признаки сильного неконтролируемого волнения – словно одно дело было самой выдвигать обвинение, и совсем другое – видеть его отраженным на лицах окружающих людей.

– Мисс Ливенворт, – продолжал коронер, меняя направление атаки, – у вас всегда был свободный доступ в покои вашего дяди, не так ли?

– Да, сэр.

– Вы могли бы войти в его комнату поздно ночью, пересечь ее и встать рядом с ним, не потревожив его настолько, чтобы он повернул голову?

– Да, – ее руки болезненно сжались.

– Мисс Ливенворт, ключ от двери библиотеки исчез.

Девушка не ответила.

– Было засвидетельствовано, что до обнаружения убийства вы в одиночестве подходили к двери библиотеки. Скажите нам, был ли тогда ключ в замке?

– Его там не было.

– Вы уверены?

– Уверена.

– Было ли что-нибудь необычное в этом ключе – размер или форма?

Элеонора попыталась подавить внезапный ужас, вызванный этим вопросом, небрежно оглянулась на группу слуг за своей спиной и задрожала.

– Он немного отличался от остальных, – наконец признала она.

– Чем именно?

– Рукоятка была сломана.

– Господа, рукоятка была сломана! – подчеркнул коронер, обращаясь к присяжным.

Мистер Грайс, казалось, принял это к сведению: он вновь сделал свой быстрый утвердительный кивок.

– Следовательно, мисс Ливенворт, вы бы узнали этот ключ, если бы увидели его?

Она бросила на коронера встревоженный взгляд, словно ожидая увидеть ключ в его руке, но, не обнаружив его, приободрилась и ответила вполне спокойно:

– Думаю, да, сэр.

Коронер, по-видимому, остался удовлетворен и уже собирался отпустить свидетельницу, когда мистер Грайс тихо подошел и коснулся его руки.

– Одну минуту, – сказал следователь и, наклонившись, прошептал несколько слов коронеру на ухо, затем выпрямился и замер, положив правую руку на грудь и устремив взгляд на люстру.

Я едва осмеливался дышать. Не повторил ли он коронеру слова, которые нечаянно подслушал наверху, в коридоре? Но один взгляд на лицо коронера убедил меня, что ничего столь важного не произошло. Он выглядел не только усталым, но и слегка раздраженным.

– Мисс Ливенворт, – сказал коронер, вновь обратившись к ней, – вы заявили, что вчера вечером не заходили в комнату вашего дяди. Вы подтверждаете это утверждение?

– Подтверждаю.

Он взглянул на мистера Грайса, который тут же извлек из нагрудного кармана странно испачканный носовой платок.

– Тогда странно, что ваш платок был найден сегодня утром в этой комнате.

Девушка вскрикнула. Затем, в то время как лицо Мэри застыло в выражении отчаянного напряжения, Элеонора Ливенворт сжала губы и холодно ответила:

– Я не вижу в этом ничего особенно странного. Я была в этой комнате сегодня рано утром.

– И вы уронили его тогда?

Мучительный румянец залил ее лицо, и она не ответила.

– В таком виде? – продолжал коронер.

– Я ничего не знаю об этом пятне. Что это такое? Дайте посмотреть.

– Через минуту. Сейчас нас интересует другое: как этот платок оказался в покоях вашего дяди.

– Есть множество возможностей. Я могла оставить его там несколько дней назад. Я уже сказала, что часто заходила в его комнату. Но прежде всего позвольте мне убедиться, что это действительно мой платок, – и Элеонора протянула руку.

– Полагаю, ваш, – заметил коронер, – мне сообщили, что в углу вышиты ваши инициалы, – добавил он, когда мистер Грайс передал его ей.

Но девушка с ужасом прервала его:

– Эти грязные пятна! Что это такое? Они похожи на…

– …на то, чем и являются, – сказал коронер. – Если вам когда-либо приходилось чистить пистолет, вы должны знать, что это, мисс Ливенворт.

Она судорожно выронила платок и застыла, глядя на него, лежащий у ее ног.

– Я ничего об этом не знаю, господа, – пробормотала Элеонора. – Это мой платок, но… – по какой-то причине она не окончила фразу и лишь повторила: – Право же, господа, я ничего об этом не знаю!

На этом ее показания были завершены.

Кейт, кухарку, вновь вызвали и попросили сказать, когда она в последний раз стирала этот платок.

– Этот, сэр? Этот платок? О… где-то на этой неделе, сэр, – бросив умоляющий взгляд на свою хозяйку.

– В какой день?

– Хотела бы я забыть, мисс Элеонора, да не могу. Он в доме такой один. Я стирала его позавчера.

– Когда вы его гладили?

– Вчера утром, – едва выговаривая слова, ответила Кейт.

– А когда отнесли его в комнату хозяйки?

Кухарка набросила фартук на голову.

– Вчера после полудня, вместе с остальным бельем, прямо перед обедом. Право слово, я не могу иначе, мисс Элеонора! – прошептала она. – Это является правдой.

Элеонора Ливенворт нахмурилась. Эти показания, столь явно противоречившие ее словам, заметно подействовали на девушку. Когда спустя мгновение коронер, отпустив свидетельницу, обратился к ней с вопросом, не желает ли она добавить что-либо в свое оправдание или объяснение, она почти судорожно вскинула руки, медленно покачала головой – и без слов тихо лишилась чувств, осев в своем кресле. В комнате поднялась тревога, во время которой я заметил, что Мэри Ливенворт не поспешила к кузине, предоставив Молли и Кейт делать все возможное, чтобы привести ее в чувство. Через несколько минут это удалось настолько, что они смогли вывести Элеонору из комнаты. Когда они это сделали, я заметил, как высокий мужчина поднялся и последовал за ними. На мгновение воцарилась тишина, вскоре нарушенная нетерпеливым движением нашего маленького присяжного, который встал и предложил прервать заседание на сегодня. Это, по-видимому, совпадало с намерениями коронера, и он объявил, что следствие откладывается до трех часов следующего дня, выразив надежду, что все присяжные будут присутствовать.

Затем последовала всеобщая суматоха, в результате которой через несколько минут в комнате остались мисс Ливенворт, мистер Грайс и я.