Текст книги "Пятно"

Глава 2
Звонок

Кате я писала длинные письма, в которых вспоминала все, что случалось с нами. Это грело, а вот письмо Вите вымотало меня. Я пересказывала бумаге наши общие с Катей истории, и мне становилось лучше. Как мы с ней взяли вино, кружки и поехали на речку, а там выяснили, что забыли дома штопор. И ключей ни у кого не было, чтобы протолкнуть пробку. Тогда Катя порылась в сумочке и достала оттуда тампон. Я не верила, что Катя сможет с его помощью открыть бутылку. У нее оказались сильные пальцы, которыми она вдавливала тампон в пробку, и огромное желание выпить с красивым видом на реку. Да, мы пили вино в тот вечер! Смешно, но в деревянном доме, где мне пришлось провести три с половиной недели, я часто вспоминала этот случай. Женщины со своими штучками могут разобраться с любыми проблемами. Если тогда мы справились, может, и я смогу?

Мы с Витей наконец-то молчим, но уже поздно: столько всего тут разворошили. Нет-нет-нет-нет, разговоры по душам не прописаны бывшим супругам. И мы оба это знаем. У нас никогда не получалось общаться словами, выходили или обида, или развод. Но молчание, установившееся теперь, еще хуже. Оно ложится на нас прессом.

– И чего ты ждешь от меня – исповеди?

– Правды, – говорит Витя котлете, а потом откусывает от нее кусок. На губах блестит жир.

Вот сука, теперь он жрет эти котлеты. Еще и с таким аппетитом. Что же ты их раньше не ел, вместо того чтобы начать этот дурацкий разговор?

– Я готов услышать правду.

– Не тебе говорить мне о правде!

– Да что началось-то? Что на тебя нашло?

– Ты думаешь, что имеешь право требовать от меня честности. Вот что на меня нашло. А сколько раз ты мне врал?

Разговор вырулил на наши отношения. Теперь он идет знакомым маршрутом, реплики заучены так, что каждый из нас может проговорить весь диалог в одиночку. Но когда приходит время ему вскочить с места и рыкнуть: «Все, я сваливаю», а мне кинуть ему: «Скатертью дорога», Витя снова сходит с намеченного пути.

– Я хочу исправить. Ну… Я могу тебе сейчас помочь. Наверное, чем-то.

Фраза «исправить» бьет больно и резко. Вспоминаю совсем не то, что должна бы. Не его вранье, измены, пока я валялась в больнице. Я вообще не думаю о нем или о нас, перед глазами этот деревянный дом, из которого мне чудом удалось сбежать.

– Исправить? Невозможно исправить то, что сделано, как ты не понимаешь? Знаешь, как бы я хотела исправить некоторые ошибки в жизни? Прошлое не открывается, оно на замке, закрыто. С этим придется жить. Нельзя откатить на несколько дней назад и сделать все по-другому. Надо попытаться жить дальше. Нельзя исправить. Невозможно ничего изменить!

Я точно про нас с ним сейчас говорю? Опять Витя терзает эту котлету. Да оставь ты ее уже в покое, ради Христа!

– Думаю, на сегодня хватит.

– Как остынешь, позвони, поболтаем.

– Поболтаем? Вот придурок-то!

– Все, я сваливаю!

– На лестнице смотри не споткнись!

Вот теперь все идет по сценарию.

Наступает ночь, и я остаюсь одна. Только отражение в окнах ходит за мной по пятам. Как бы я ни старалась, мне не удается прятаться за другими людьми. Особенно если я выгоняю их из квартиры. Я плохо сплю, а если забываюсь на три-четыре часа, то на меня накатывает пустая, давящая темнота, кажется, что кислорода нет и я вот-вот задохнусь. Это сны без единого образа, сплошной телесный ужас. Будто бы я не сбежала, а все еще хожу по дому с деревянными стенами и дребезжащими окнами, спускаюсь в подвал. Он не отпускает меня. Вся жизнь, которую я веду после возвращения, лишь ширма, прикрывающая правду. Я никому ее не расскажу, даже Кате: мне не удалось улизнуть. Каждую ночь я возвращаюсь обратно. И если это скоро не кончится, я либо сойду с ума, либо сделаю что-нибудь с собой.

Иногда вглядываюсь в полумрак комнаты, и мне кажется, что в углу стоит фигура с такими длинными руками, что пальцы достают до пола. Я запрещаю себе думать о ней. Прости меня. У кого я прошу прощения, если не у себя самой? Надо просто научиться спать, как люди после травмы ног заново пробуют ходить. И я закрываю глаза. Снова что-то давит. Скоро перестанет хватать кислорода, и я попытаюсь всплыть над темнотой. Оставляю включенным свет, но в мои кошмары он не проникает.

Днем делаю вид, что выспалась, но кого я обманываю? Синяки под глазами стали частью лица. Сегодня самое сложное испытание – забрать машину. Сначала нужно вытащить ее из сугроба, в который она влетела, и тот обнял ее, как родную. Повезло мне, что не разбилась. Хотя как посмотреть.

Я не собиралась ехать на место аварии, сопротивлялась как могла. Думала объяснить, где все случилось, и отправить туда Даню, мужа Кати. Это на его машине я едва не разбилась. Точнее, на Катиной, но купленной на Данины деньги. Сложная история. Даня меня никогда не любил, но после того, как я пропала вместе с их машиной, думаю, невзлюбил еще больше. План отправить их вдвоем казался безупречным, но я не учла того, что люди умеют все портить – из лучших, разумеется, побуждений. Катя решила, что на месте я что-то вспомню, поэтому настояла на моем участии в поездке. После очередной ночи, поспав от силы часа три, встречаюсь с Даней и Катей, и мы едем.

Я помню место, но назло им несколько раз направляю не туда, якобы ошибаюсь поворотом. Заодно поддерживаю легенду о потере памяти. Когда надоедает увиливать – откладывать пытку тоже пытка, – даю верный курс. Мы тормозим у машины, съехавшей с обочины. Девятка упирается бампером в березу. Как математически точно я остановилась в миллиметре от дерева, избежав столкновения. Высокий снег осел минимум вполовину, теперь будет легко дернуть машину. Даня убеждается, что корпус цел, и начинает рассматривать детали: бампер, пороги, двери. Ползает вокруг, приседает, заглядывает под «девятку» – эти упражнения меня не интересуют. Я занята другой задачей: пытаюсь не смотреть на линию горизонта и не думать о ней, хотя все мои мысли крутятся около запретной темы. Боюсь не справиться с собой, как тогда в полиции при виде закрытой двери. Расставляю ноги пошире, будто правда могу упасть, давлю всем весом на землю. Перед глазами маячит береза – хватаюсь за нее взглядом для надежности.

«Тормоза работали? Когда съехала в кювет, подвеску не проверила, не помнишь?» – спрашивает Даня. Никогда он не разговаривал со мной так много. За рощей через поле проглядывает ряд деревенских домов. Они торчат из земли, короткие и широкие, покосившиеся то вправо, то влево, как кривые зубы. Стараюсь не смотреть на них, все крепче привязываясь взглядом к дереву.

– А ключи где?

– Не знаю. Потеряла.

Катя шикает на мужа, ей неловко из-за его прагматичности, вещности и приземленности. Он говорит со мной о машине, а не о том, что я пережила. Не для этого Катя меня сюда везла, она обнимает меня, чтобы исправить Данину холодность. У меня появляется опора.

Даня договаривается с кем-то, что они приедут и вытащат «девятку» на следующий день. Сегодня не смогут.

– Ее еще можно спасти, – улыбается он, когда кладет трубку.

Это не про меня, а про машину. Ряд домов за березовой рощей – взгляд тянется к ним вопреки желанию. Когда все улажено и мы наконец трогаем обратно, Катя смотрит в сторону, от которой я отворачиваюсь. Она замечает дымок над одной из крыш и предлагает заехать туда, поговорить с местными. Может, они знают что-то обо мне, видели или помогут найти тех, кто видел. Не могла же я выжить зимой на улице в течение трех с половиной недель.

– Нет, мы никуда не поедем! – Из меня вырывается чужой голос, со ржавчиной, будто я проталкиваю звуки не через горло, а через старые водопроводные трубы.

Вот я и влипла. Но Даня впервые поддерживает меня: дороги к деревне нет, застрянем еще в снегу, потом не вытолкаем машину. Его безразличие к моим проблемам и потере памяти мне на руку, и мы временно становимся союзниками. Линия домов остается позади, отдаляется с каждой минутой. Просто чтобы убедиться в этом, я быстро оборачиваюсь, но вижу только деревья, бегущие за машиной по обочине. Наконец-то чувствую себя в безопасности. Точнее, не так: хотела бы чувствовать, но что-то во мне ломается.

Настаиваю, чтобы меня высадили как можно скорее, не обязательно довозить до дома, можно прямо тут, я пешком. Не обнимаюсь ни с кем, просто выбегаю из машины: пока-пока. Катя пишет весь вечер, звонит – не беру. Ночью снова не могу уснуть. В полутьме чудятся два красных огонька. Они висят под самым потолком, не двигаются. Сморгнешь – и нет ничего. А потом смотришь – опять появляются. Я боюсь их. По-настоящему боюсь, как мужика, идущего сзади в темном парке, как агрессивного алкоголика, заходящего в один с тобой лифт, как группу орущих, подвыпивших пацанов в пустом вагоне электрички. Я просто болванка человека, которая не справляется. И человека ли. Не получается пристроить тело ни в одну удобную позу. Голова чугунная. Хочется отмечать каждую проведенную так ночь привычной зарубкой на дверной балке, но зачем эти варварские методы, если есть календарь в телефоне. Смартфон я купила сразу же в день возвращения – самый дешевый, подержанный, но это лучше, чем никакого. Разблокирую телефон и забываю зачем. Тыкаюсь в разные приложения: «Телеграм», «ВК», почта, сайты знакомств. Наконец нахожу календарь, в котором красным цветом отмечена дата: 11 марта. День, когда мне удалось сбежать. С тех самых пор я не могу нормально спать – получается, уже девятые сутки. К трем утра понимаю, что все бесполезно: только и удалось забыться минуть на двадцать. Иду в туалет, чтобы занять время, и сижу там, пока босые ноги не замерзают на кафеле. Уже день. Выбираю приложения с медитацией, потом решаю поискать в холодильнике какую-нибудь еду. Еще один день. Включаю свет во всей квартире, чтобы не дать темноте переехать меня. Боюсь предположить, что не смогу спать никогда, и все равно предполагаю, несмотря на страх. Голова – чугун. Голова гудит. Я становлюсь нервная, истончаюсь до пульса и кожи. Не отвечаю на звонки Кати и Вити. Написала, что уехала из города, мне нужно время прийти в себя. Насчитала пять опечаток в сообщении. Плевать. Катя угрожала приехать домой, если я не возьму трубку, пришлось с ней поговорить. У меня тяжелый период, дай время. Она поплакала и просила держать в курсе. Как же я устала. Рассеивается внимание, забываю, зачем иду на кухню. Возвращаюсь в постель и долго смотрю на люстру: выключать ли свет? Решаю, что пора, на часах четыре утра. Несколько дней назад перестала ходить в ванную, смотреться в зеркало, переодеваться. Надо поменять бинты. Сматываю повязку с руки. Через всю ладонь идет косой разрез. Совсем забыла о ране, она не напоминала о себе. Кожа вокруг еще несколько дней назад была воспаленно-красная, теперь почернела по краям. Синтомициновая мазь не помогает. Бегу к раковине смывать гной и запекшуюся кровь, но черное намертво пристало к коже. Пальцы левой порезанной руки стали длиннее, чем на правой. Или я придумываю? Долго складываю ладони вместе – все-таки показалось. Но темное пятно вокруг раны становится все больше, и это точно. Несусь на кухню, открываю ящик стола с приборами и быстро нахожу то, что мне нужно. Нож ложится в руку легко. Отредактировать себя. Холодный металл вжимается в кожу – на большее я не решаюсь. Пока. Проходит пара минут, нож, согретый телом, льнет ко мне, ласковый, как домашний питомец. Скоро я начну меняться, черное пятно распространится по руке и дальше и тогда выдаст меня. Я лишусь друзей. Что же я буду делать в одиночестве? Кто-то звонит в дверь. Вздрагиваю, нож летит на пол, значит, пришел мужик. За дверью Витя, требует, чтобы я открыла. Если посидеть молча, он уйдет. У него же жена, ему нельзя не вернуться домой. И он действительно перестает стучать. В тишине приходит в голову странная мысль, но я хватаюсь за нее. Нахожу телефон и вбиваю знакомый – до недавнего времени собственный – номер. Звоню на телефон, оставшийся там, откуда я сбежала. Боже, надеюсь, он все еще работает. Невозможно усидеть на месте, ноги носят меня от одного угла спальни к другому. Все-таки смартфон не разрядился совсем, раз гудки идут. Остается только ждать, ответит ли. Первый звонок длится бесконечно долго и заканчивается ничем. В горячечном азарте я набираю и набираю много раз подряд. Жарко. Хожу по комнате. Наконец гудок обрывается резко, значит взяли трубку, но я слышу только тишину. Говорить, надо же что-то говорить. Я об этом не подумала. Какое-то слово, прямо сейчас достать из себя. Как извиняться, и извиняться ли? О чем спросить? Дом не отпускает меня, ты знаешь, что делать? Я… Мне правда стыдно, прости. Я говорю все это или думаю?

– Я не могу больше спать.

Решила пожаловаться, как мне тут плохо, ну молодец. Дура. Но что еще сказать, если не правду? И снова тишина. Что делать с ней, чем заполнять?

– Я… Я могу что-то сделать?

– Нет, – слабый голос.

Вздрагиваю и от радости, и от страха. Боюсь, что он положит трубку и никогда больше ее не возьмет.

– Прости меня.

Смотрю на экран, вижу, что секунды идут, и снова подношу телефон к уху, слушаю тишину, которую не знаю чем прервать. Прости меня. Прости меня. Прости.

Глава 3
Дом

Сумрак улицы проникал сквозь окна и смешивался с сумраком кухни. Свеча на столе заставляла ближайшие к себе предметы держать форму, остальное размывалось. В дальнем углу спиной ко всему на свете стояла Настя. Ее силуэт был изъеден подступающей темнотой. Она мыла посуду. Вода лилась прерывисто, потому что в деревенском рукомойнике надо все время толкать кран вверх, а это требовало привычки. В соседней комнате что-то – или кто-то – скребло половицы.

Луна крепко вмерзла в холодное небо и долго не двигалась с места. А может, прошло всего несколько минут, просто они показались такими тягучими? Сложно сказать, ведь во всей округе не было часов. Вечер тянулся вечность. Справедливости ради, никакого другого времени, кроме вечности, здесь и не было. Настя взялась за подсвечник.

Она взялась за подсвечник, и беспокойный свет заплясал, создавая тень в несколько раз больше человека. Голова занимала половину потолка, плечи – всю стену. Настя старалась не смотреть вокруг себя, чтобы не видеть этого. Окна в потрескавшихся рамах были закрыты на щеколды, по краям оклеены белой тканью. Здесь никогда не открывались форточки и очень редко отворялись двери. Настя тихонько, проверяя каждую половицу на скрипучесть, подошла к окну и опасливо выглянула из-за занавески наружу. На улице намело сугробы, которые поднимались выше подоконника, оборванные провода свисали с деревянных столбов, мотылялись на ветру. Так выглядела ее вечность.

Если бы кто-то по странному стечению обстоятельств оказался в тот момент на улице, в молочном фосфоресцирующем свете луны он бы заметил, что наличники с простыми узорами осели вниз, покосились влево-вправо. Стены дома, когда-то окрашенные, вылиняли от времени и дождей. Из-под шелушащейся то тут, то там краски, как обглоданные кости, выпирали бревна. Вот что заметил бы внимательный прохожий, но по единственной в деревне дороге давно никто не ходил. Зимой ее заносило снегом, летом она порастала бурьяном. Соседние дома припадали к земле, стояли с выбитыми стеклами, вместо съехавшей обшивки крыш торчали кое-где ребра стропил. В их комнатах росли молодые березы и клены. Деревня уже много лет была заброшена. Только в одном доме в окне мигал слабый свечной огонек.

Настя подтянула повыше чужие штаны, потому что те постоянно сползали с худого тела, засунула стакан под мышку и спустилась в подвал. В доме было жарко натоплено, а внизу тянуло сквозняком и гуляла зима, кусала острыми, маленькими зубками за теплые и слабые места: щеки, нос и почему-то колени, как их ни прячь и ни укутывай. И все-таки внизу, в хрустящей от мороза чернильной пустоте, было лучше, чем в доме.

Настя держала свечу в руке. Огонь освещал низкий деревянный потолок, земляной пол, стены подвала, сделанные вперемешку из кирпича и камней, и металлический стеллаж с банками. Там же лежала лампочка – совершенно ненужная, ведь электричества в заброшках давно не водилось. Настя поднесла свечу поближе к стеллажу, на банках проступили надписи, сделанные от руки: «вишневое», «слива», «огурцы». Темнота – густая, как плотная жидкость, – сдалась и отползла подальше. Каким бы маленьким ни был огонь, с его помощью Настя протаивала себе путь вперед так же, как легким теплым дыханием топят льдинку.

Рядами, уходящими вправо и влево, стекленели банки, в которых было заточено что-то съестное. Насте можно – нет, ей нужно – было выбрать одну из них и как можно скорее вернуться назад. Вместо этого она пальцами нащупала на одной из полок ржавый, погнутый гвоздь и поставила им засечку на стене. Худое запястье, синие нитки вен, шрам от падения с мотоцикла мельтешили перед глазами. Наконец дело сделано, в ряду появилась свежая, третья, линия. Настя пересчитала несколько раз, хотя и так было видно, что засечек три, и она точно знала, что три, а все-таки не верилось. Время скомкалось, и Настя никак не могла понять – она заперта в деревенском доме дольше или меньше. Всего несколько часов или уже несколько месяцев? Если бы не эта каменная стена, она бы потерялась во времени окончательно. Иногда полагаться на свои ощущения опасно, они слишком зыбкие. Больше пользы может принести кривой гвоздь в руке.

Настя обошла стеллажи с банками и сделала пару шагов в темноту, которая посторонилась, пропустила ее со свечой в руке – лишь затем, чтобы навалиться сзади. В пятно света попал деревянный ящик с прикрытой крышкой. Настя нагнулась, попыталась его открыть одной рукой, но не удержала. Крышка слетела на земляной пол и гулко загрохотала. Настя испугалась, вздрогнула и едва не задула свечу – единственное, что защищало ее от окружающих тьмы, зимы и печали. Она нагнулась к ящику, в котором хранился рассыпанный и пожелтевший от времени рис. Два десятка килограммов, не меньше. Настя аккуратно зачерпнула крупу в стакан, который принесла с собой. Первые несколько раз она боялась наткнуться здесь на мышей – ей казалось, они обязаны были водиться в ящике, набитом едой. Но за то время, что она находилась в доме, не увидела ни одной. Тут нет ничего живого, кроме нее. Разобравшись с рисом, Настя повернула обратно.

По пути, замедляя шаг, взяла с полки первую попавшуюся банку с вареньем. Настя ждала этого ничтожного момента целый день. Собственная жизнь, которая казалась сложившейся и массивной, как многоэтажный дом, как торговый центр у здания администрации, как промзона на окраине, оказалась не крепче чайной чашки. Вывернулась из рук и разлетелась по полу. Жизнь резко перестала быть собственностью и управлялась чужой волей: нельзя было выйти из дома, проспать подъем в семь тридцать утра, много говорить, сидеть без дела, сутулиться, жаловаться. Нельзя! Действия, положение тела и даже мысли были строго регламентированы. Было лишь одно исключение: никто не указывал, с каким вареньем пить чай за завтраком и в обед. Это все еще зависело от Настиного решения. Оно – ничтожное и ни на что не влияющее – значило не меньше, чем согласие выйти замуж и последующий развод, покупка свадебного платья, похороны родителей, переезд на новую квартиру. Этот выбор был таким же судьбоносным, потому что помогал продержаться до вечера, спуститься в подвал и поставить еще одну засечку на балке. Если и не свобода, то хотя бы приятная неопределенность. Настя покрутила банку – что там написано? На этикетке от руки выведено «сливовое». Кислое.

Из подвала вела невысокая, но крутая лестница. Ступеньки были раскиданы широко и почти нависали друг над другом. Приходилось высоко задирать ноги и слепо искать опору. Это требовало привычки, которую Настя не смогла развить. Она спотыкалась всякий раз, как карабкалась наверх. И руками не выходило схватиться: в одной – свеча, в другой – то, что она приготовит себе завтра утром. Настя не падала только по одной причине: слишком боялась сделать что-то не так. Если она свалится в подвал, наделает шума и не дай бог что-нибудь разобьет, то наверняка нарушит какое-то из десятков правил дома. За это ее накажут. Не буди Лихо – есть такая пословица. Настя старалась его не тревожить, хотя было уже поздно, ведь если ты заперта с ним в одном доме, то когда оно до тебя доберется – лишь вопрос времени. К тому же в этом доме Лихо почти никогда не спит. Медленно, боком Настя заползла обратно в дом, поставила банку и стакан с рисом на пол, закрыла люк. Наверху за время ее отсутствия ничего не изменилось: полумрак на кухне, скребущий звук в соседней комнате. Гуляющее пламя свечи гоняло огромные тени по стенам. Настя доделала работу: спрятала припасы на завтра по шкафам, замочила рис. Скребущий звук за стенкой становился все требовательнее, звал. Или ей казалось. Она, по старой привычке, оглянулась в поисках часов – их тут не было. Луна висела на том же месте, будто прилипла. Звезды – застывшая снежная крупа. Придет время – она осыплется с неба на землю и смешается с сугробами. Интересно, звезды такие же хрустящие, если их сжать в руке, и можно ли из них слепить снеговика?

Надо было идти в комнату, да ноги не несли. Настя пыталась справиться с тревогой, которая пульсировала в венах, смешивалась с кровью, слюной и потом. Ощущалась деревянность рук, ног и того, что распласталось между ними. Грудная клетка была забита чем-то сухим и колким, как опилки, и трухлявилась изнутри. Когда Настя боялась, она превращалась в старое, сухое дерево.

Кухня выходила в длинный коридор, он начинался от входной двери и шел навылет через весь дом. На коридор, как бусы на нитку, были нанизаны комнаты – всего две. Дальняя – вытянутый короб с окном на конце. Ее можно было назвать еще одним коридором, если бы там не стояли кровать и шкаф с книгами. Быстрый взгляд: Набоков, Чехов, Пушкин, Рабле, Дюма, Солженицын. Тут Настя ночевала. Слово «жила» не хотелось произносить. Другая – большой зал, откуда доносились скребущие звуки. Комната была забита полинялым, потрескавшимся хламом: сервант, шкаф, книжная полка, стол. На стенах поклеены обои в крупный цветочек – деревенский шик. Посередине комнаты стояло кресло, в котором кто-то был. Не горела свеча, поэтому ничего нельзя было разглядеть, кроме силуэта – черное на черном, поневоле начнешь разбираться в его оттенках. Кресло, в которое силуэт вместился, сидело на нем как наперсток: нелепо, будто взрослый решил проехаться на детском велосипеде. Какая-то туша с широкими плечами, огромной головой в форме булыжника. Сидящего было почти не видно, но и то, что удавалось выхватить взглядом, вызывало тревогу.

Настя все еще стояла в начале коридора и не могла заставить себя приблизиться к комнате с черной фигурой в центре. Ноги будто вросли в половицы и перестали слушаться. Но медлить – значит нарушать правила, а это наказуемо. Поэтому Настя, выдохнув и чуть не затушив свечу второй раз за трудный вечер (только не это), пошла. Шаг – скрип. Второй – скрип. Половицы, такие же трухлявые, как ее грудная клетка, прогибались под ней. Сколько там в ней килограммов, меньше пятидесяти осталось? Настя дошла до зала. В этом доме не было дверей ни в комнатах, ни на кухне. Там жил тот, кто не любил стеснять себя. Зато входных – или правильнее будет сказать выходных, потому что Настя только и мечтает, что сбежать, – целых две. Первая открывается наружу и выпускает жильца в небольшой предбанник, который запирает вторая. Обе двери никогда не бывают распахнуты одновременно. Сначала запирается одна и только потом отворяется другая – таковы правила.

Но это было неважно. Настя стояла на пороге зала и не решалась войти. Свет свечи раздвигал вязкую тьму и касался того, кто сидел в кресле. Голова без волос, да и не голова будто, гигантская, обкатанная морем галька, только черного, дегтярного цвета. Сидящий весь будто был вывернут наружу, темнее ночи за окном и сумрака вокруг. Больше похож на мешок, которому придали сходство с человеческой фигурой. Тяжелые, широкие плечи. Непропорционально длинные руки свисали с подлокотников кресла до самого пола, тонкие пальцы выглядели как ножи, лежали на половицах и медленно скребли их. На полу оставались царапины. Сидящий в кресле открыл глаза – загорелись два маленьких красных огонька, похожие на рыбок. У существа не было имени, Настя звала его Пятном. Разумеется, про себя, обращаться к нему она не смела. Сидящий в кресле перестал шевелить пальцами, стало тихо.

Пятно открыло рот – это было понятно только потому, что темнота условного лица стала еще гуще в нижней его трети, – и вытолкнуло из себя звук. К Настиному удивлению, это был обычный человеческий голос – мужской, с хрипотцой курильщика, принадлежавший человеку лет пятидесяти. Он произносил имя Насти, но ей казалось, что разбирал его по буквам. Настя – стан, наст, сан, натс (шоколадка такая), Яна, Аня, Ася (три других человека!), стая (это Настя, Яна, Аня, Ася вместе). От имени Анастасия слов получалось немногим больше, появлялись парные к существующим детали (к чему тут еще две «а», зачем вторая «с»). Из нового – буква «и». С ее помощью выходили «сани», и больше ничего. Сесть бы в них да уехать отсюда (отсюда: оса, сота, сад – что-то медовое образовалось). Рой мыслей вился в голове, а Пятно тем временем поднялось с кресла. И когда оно встало в полный рост, Настя в очередной раз заметила, как комната ему маломерит. Голова упиралась в самый потолок, ему приходилось сгибаться. Глаза-рыбки не мигая смотрели сверху. Пятно повернуло пустоту лица в одну сторону, затем в другую, словно медленно и лениво говорило «нет». Оно подозвало к себе Настю, снова назвав ее имя. Настя медлила. Она отпустила дверной косяк, за который держалась не для равновесия, а от страха, и ввалилась в комнату. Шаг, еще, сбоку мелькнул второй огонек. Старое разбитое зеркало в раме отразило свет, забликовало. Настя мельком посмотрела в него и увидела едва знакомое свое лицо: глубоко посаженные глаза стали еще глубже, тонкие губы еще тоньше, длинный нос – длиннее, морщина между бровями – заметнее. Это не совсем она, только волосы остались прежними – лежали темными завитками у висков, шапкой прикрывали голову и змеились косой по плечу и спине. По зеркалу снизу доверху проходила трещина, которая делила Настино лицо на две неравные испуганные части. Смазанный взгляд скользнул по себе и снова вернулся в центр комнаты, где подпирала потолок черная туша. Она как раз подняла вверх длинный палец и произнесла главное правило дома. Настя выучила его наизусть, потому что каждый вечер они зубрят его вместе, как молитву. Не выноси из избы. Не выноси из избы. И так по кругу, пока не захочется спать, а затем еще час.

Тут свои порядки: ни одна соринка, ни одна крошка не должна покинуть деревянных стен. Все, что попало в дом, остается здесь, отправляется в мешки и потом сгорает в печи. Не выноси из избы. Не выноси из избы. Хотелось зевнуть, но это было запрещено. Настя снова думала о мышах, которых не было в богатом на еду подполе, которые не скреблись в стенах, не попадались под ноги ранним утром или поздним вечером. Что с ними произошло? Смогли ли они ускользнуть в мир наружный или остались здесь навсегда? Может быть, их сожгли в печи, как и все остальное? Не выноси из избы.

Единственный, кто мог выходить из дома на улицу, – Пятно. Оно приносило дрова из сарая и воду из колодца. Эти вылазки сопровождал странный ритуал. Пятно тщательно осматривало себя перед выходом: заставляло протирать куртку влажными тряпками и потом длинными пальцами-ножами искало пылинки и бросало их в мешок для сора. Одевшись, подходило к порогу и стучало по стене дома – первая дверь отворялась. Когда Пятно выходило в предбанник, дверь закрывалась так быстро, чтобы Настя не успела вырваться за пределы дома даже взглядом. Не случайно в комнатах и на кухне окна были занавешены плотным тюлем. А подходить к ним и тем более открывать было запрещено. Гремел замок. После того как Пятно скрывалось в предбаннике, удары по стене повторялись, и отворялась уже вторая дверь, следом захлопывалась и тоже гремела замком. Не выноси из избы. Не выноси из избы.

Даже если Пятно покидало дом, Настя обязана была выполнять все указания, которые оно оставляло перед уходом. Если ослушается хотя бы в чем-то, Пятно узнает и накажет. Настя боялась не только его, но и самого дома, который, кажется, следил за ней. О побеге страшно было даже думать, вдруг в этом чертовом месте и мысли ни от кого не скроешь. Не выноси из избы. Как же хочется спать.

Соринки, пыль и крошки – это все ерунда. Подумаешь, помешанный на гигиене монстр, который заставлял чистить вещи и мести полы несколько раз в день. Все, что попадало в дом, не могло никогда его покинуть. Настя тоже тут. И когда она повторяла уже в сотый раз – только бы не зевнуть – «не выноси из избы», она выносила себе приговор. Ни Пятно, ни дом не отпустят ее. Она принадлежит этому месту, как кресло, в котором сидело Пятно, как лестница, ведущая в подвал, как обои в крупный цветочек. Не выноси из избы. Настя – тот самый сор, который не принято выволакивать наружу. А как поступали с сором? Его сжигали в печи. Что же все-таки стало с мышами в этом доме, куда они делись? Не выноси из избы.

Пятно сделало знак рукой – и они оба замолчали. Оно отпустило Настю спать, та пошла в соседнюю комнату – вытянутый короб с окном на конце, кроватью и книжным шкафом. Упала на кровать, не подумав или не успев отодвинуть одеяло, и сразу же заснула. Скрипучий матрас жалобно ныл, но терпел чужой вес. Настино лицо было напряжено, будто бы и во сне она была вынуждена повторять опостылевшую фразу «не выноси из избы».