Читать книгу "Ольга. Огонь и вещая кровь"

7. Ответ василевсу

Халкидон

На следующий день Любояр и вчерашний угрюмый стражник, чьё имя Леонтию показалось похожим имя святого мученика Флора (хотя это и было кощунством, но именно так его запомнил патрикий), пришли в жилище императорского посла ближе к полудню. Леонтий, успевший посетить с утра храм и вкусить трапезу, читал книгу. Утром, во время похода в храм, он попросил этого самого Флора принести ему что-нибудь из дворцовой библиотеки. Леонтию надо было отвлечь мысли от предстоящих встреч и с росскими варварами, и с логофетом дрома7474
  Министр иностранных дел в Византии.


[Закрыть]. Рос в очередной раз любезно выполнил просьбу. Он принёс Леонтию книгу эпиграмм разных эпох и авторов, собранных воедино Константином Кефалой. И надо сказать, этот сборник хорошо развлёк Леонтия.

Когда Любояр с Флором переступили порог его жилища, василик как раз пытался перефразировать эпитафию: «Близ Византийской земли, омываемой морем, богатым рыбой, много легло город спасавших мужей» так, чтобы в ней упоминался один-единственный муж. Он перебирал сочетания слов, дабы они ладно сложились в строчку: «дни завершил», «голову сложил»…

– Высокочтимый патрикий, следуй за мной, – вежливо распорядился Любояр, и спасавший город Византий муж со вздохом пошёл за варварами.

На дорожке, ведущей к домику, Леонтий увидел осёдланных коней.

– Разве мы направляемся не к архонту Ельгу? – удивился Леонтий. Дворец был совсем рядом. Для того чтобы попасть туда, лошади не требовались.

– Нет.

– К стратигу Сфенгу?

– Нет. Но ты увидишь их обоих. Мы едем на ипподром.

– Зачем?

– А зачем ездят на ипподром? Чтобы развлечься. – Любояр улыбнулся непринуждённо, словно заправский интриган-царедворец, а Флор, как показалось патрикию, ухмыльнулся.

Ипподром Халкидона был в несколько раз меньше константинопольского, но форму имел обычную для такого рода арен – в виде вытянутой подковы. Леонтия посадили на одно из почётных мест, недалеко от архонта Олега. Любояр и Флор сели по обе стороны от Леонтия. Посол огляделся. Большинство увиденных вчера вождей росов, включая стратига Сфенга, присутствовали здесь. К удивлению Леонтия, на трибунах было много ромеев.

– И кто же с кем будет состязаться? – спросил он у Любояра.

– Сейчас всё узнаешь. Гляди туда, – Любояр кивнул в сторону ристалища.

Леонтий посмотрел на арену и увидел на спи́не – полукруглом возвышении в центре ипподрома – богато одетого ромея. Леонтий узнал эпарха Халкидона. Он оповестил собравшихся, что состязания будут происходить между всадниками – росскими и фракийскими воинами.

– Фракийцы? – удивился Леонтий.

– Пленники, – пояснил Любояр. – Их захватили в Сосфенионе. Тебе же наверняка известно.

– Известно, – подтвердил Леонтий, вздохнув. – Отчасти из-за этого я здесь. Либиар, а почему вы не разрушили Халкидон и не убили жителей, как в Хрисополе?

– Халкидон не сопротивлялся – открыл ворота, выплатил выкуп. Мы и Никомедию не разрушали. Более того, позволили её жителям – тем, кто смог заплатить, – переселиться в Никею7575
  Современный город Изник в Турции.


[Закрыть]. Те же, кто упорствовал, – все разделили участь Хрисополя.

– А Никею вы, выходит, не захватили? – полувопросительно предположил Леонтий. – Там ведь мощные стены…

– Не стали и пытаться, – ответил Любояр равнодушно. – Никомедия нам нужна для слежки за дорогой на восток. В Никее же и впрямь слишком толстые стены, и она далеко от моря. А добычи мы и так взяли с лишком. Незачем ради неё губить воинов. Давай лучше посмотрим скачки, патрикий.

Прежде чем направить взор на ристалище, Леонтий покосился на Сфенга. Если судить об этом человеке по рассказу патрикии Агаты, идея наблюдать за дорогой на восток из Никомедии принадлежала ему.

Скачки начались, и вокруг поднялся невообразимый шум. И росы, и ромеи, которым эпарх, а значит, и северные захватчики публично разрешили болеть за своих и делать ставки, орали не хуже столичных «синих» и «зелёных»7676
  Партии болельщиков на скачках.


[Закрыть].

Фракийцы, одетые в светлые туники, шли с росами, облачёнными в одеяния в красных оттенках, что называется, ноздря в ноздрю. Фракийцы были отличными всадниками. Но Леонтий помнил, какие трюки вытворяли в Киове касоги.

Страсти накалялись, и большинство болельщиков не смогли усидеть на месте. Сам архонт Олег вскочил на ноги и напряжённо сжал руку в кулак. Бритоголовый касожский борец ревел, как разъярённый бык. Щеголеватый светловолосый северянин азартно потрясал кулаками каждый раз, когда всадники проходили очередной круг. Самоцветы в его перстнях вспыхивали и переливались на солнце. Леонтий ещё раз посмотрел на Сфенга, облачённого ныне в нарядный плащ из багряного шёлка с грифонами. Росский стратиг, которого, по словам Агаты, уместнее было бы назвать доместиком, с места не поднялся. Взирал с любопытством – зрелище занимало, но не захватывало его. Голова у этого человека была холодной…

На последнем состязательном круге Сфенг всё-таки встал. Упёр руки в бёдра, прикипел взором к арене, затаив под усами довольную улыбку. Двое всадников, одетых в красное, вырвались вперёд и с каждым скоком коней всё больше и больше удалялись от преследователей.

– Гумза-а-аг! – грянул касожский борец, когда первый росский всадник пересёк финальную черту.

– Жела-ан! – заорал кто-то следом имя второго победителя из росов.

И всё потонуло в радостном бешеном крике. Росы шумели, возбуждённо обсуждали гонку, поздравляли друг друга, хлопали по плечам. Откуда-то по рядам пошла чаша с вином, к которой все росы прикладывались по очереди. Княжич Олег и вместе с ним несколько воинов, в том числе касожский борец и черноглазый отрок, сидевший рядом со Сфенгом, спустились с трибун на ристалище. Отрок нёс в руках богато украшенную саблю. Олег и победитель-касог обнялись, отрок вручил касогу саблю.

Победители и програвшие столпились у центрального возвышения ипподрома. Некоторое время Леонтий не мог разглядеть подробности того, что там происходило. Затем процессия взошла на возвышение. Леонтий побледнел, увидев, что фракийских воинов связали по рукам. Фракийцев мигом поставили на колени. Княжич Олег, касожский борец, победитель Гумзаг и ещё какие-то незнакомые Леонтию воины зашли им за спины.

Блеснули на солнце занесённые над шеями фракийцев клинки мечей и сабель. Росы застыли в ожидании: первым полагалось ударить княжичу, а он медлил. Го́ловы Олегу прежде рубить не приходилось.

– Славу Перуну! – крикнул Сфенг, перекрыв зычным голосом шум на трибунах.

– Славу Перуну! – грянули прочие, и меч Олега опустился на шею фракийца. Княжич не смог единым ударом отсечь голову. С усилием он выдернул меч и ударил вновь. И вновь. После третьего удара голова отделилась от туловища.

Вслед за княжичем ударили остальные. Эти бывалые воины рубили умело. Отсечённые головы фракийцев полетели с возвышения вниз, а истекающие кровью тела рухнули на пол. Ромеи на трибунах испуганно загудели, но никто не бросился с ипподрома прочь. Как-то очень быстро появились слуги, унесли тела, вытерли и засыпали песком кровь. Касоги вскочили в сёдла, принялись исполнять конные трюки – вертелись на скаку и так и сяк, стреляли в привязанный к шесту бурдюк с песком. Трибуны зашумели одобрительно.

– Вы ради этого меня сюда привели? – Леонтий холодно посмотрел на Любояра. Он имел в виду, конечно, не выступление касогов, а предварившую его казнь.

– Пленники знали о своей участи, – невозмутимо ответил Любояр. – Мы обещали сохранить им жизнь, если выиграют. Они проиграли.

– Я хотел бы уйти, – ледяным голосом сказал Леонтий.

– Рано, патрикий, рано, – ухмыльнулся сидящий слева Флор. – Продолжение действа впереди.

– Мы ещё не дали ответ василевсу, – чеканно добавил Любояр.

На трибуну вернулся бледный, залитый кровью, поддерживаемый оружниками княжич. Его обтёрли мокрыми рушниками, помогли сменить облаченье. Сфенг поднёс Олегу широкую чашу с вином. Княжич взял её дрожащими руками, смущённо улыбнулся своей слабости.

– Добрую требу сотворили Златоусому7777
  Перуну.


[Закрыть]! – Сфенг ободряюще хлопнул Олега по плечу.

Княжич припал к чаше, долго и жадно пил. Когда оторвался, восславил росского бога. Глаза его заблестели лихорадочным возбуждением.

А представление продолжалось. После касогов зрителей развлекали актёры. Жонглёры подбрасывали разноцветные мячи в воздух, заклинатели огня раздували пламя факелов, мимы играли сценки, непристойное содержание которых было понятно безо всякого перевода. Росы оглушительно гоготали. Чаши и кувшины с вином ходили по трибуне с завидным постоянством. Варвары начинали хмелеть.

После перерыва на ипподром вывели новых людей со связанными руками. Среди них Леонтий с трудом узнал сильно исхудавшего патрикия Фоку, эпарха Хрисополя, мужа бедной Агаты, а кроме него патрикия Мирона, стратига скутатов из тагмы Хрисополя, и ещё нескольких знатных ромейских мужей. Это были те самые пленники, жизнь которых росы хотели обменять на торговые льготы. Их усадили на ослов лицом к хвосту и, подхлестнув животных, пустили их по кругу арены.

– Так вот каков ваш ответ василевсу… – скорбно заключил Леонтий. – Надо полагать, сих уважаемых и знатных мужей ждёт казнь?

– Раз служба знатных мужей не нужна василевсу, они послужат нашим богам. – Любояр равнодушно пожал плечами.

– После их казни обсуждать станет нечего, – холодно заметил посол. – И я не про уход вашего войска из Ромейского царства, а про любые прочие отношения между нашими державами. Надеюсь, архонт Ельг и стратиг Сфенг осознаю́т это…

– Вам есть ещё что терять, – усмехнулся Любояр. – А значит, нам всегда будет что обсудить.

– А сами-то вы не боитесь потерять всё, когда придёт войско с востока?

– Не больно-то торопится ваше войско, – вновь хмыкнул Любояр. – К слову, среди пленников есть и гонцы-лазутчики, посланные вами на восток. Их смерть будет ужасна, а головы взденут на шесты в назидание прочим. И разве не так поступил василевс Роман с нашими воинами, пленив их?

– Вы слишком уверены в себе, Либиар, – покачал головой Леонтий.

А потом началась бойня… Простым отсечением головы были казнены немногие из пленников. Остальные подверглись истязаниям. Кровь лилась рекой, крики и стоны заглушались звуками цимбал и дудок, зрители смотрели с любопытством. Чернь всегда любила подобные зрелища.

Бледный, покрывшийся испариной Леонтий отводил глаза и сжимал зубы. Не сказать, чтобы он не видел ничего подобного ранее. Ромеи тоже знали толк в пытках и наказаниях. Устраивали целые парады позора и поругания для преступников. Выкалывали глаза, отсекали руки, носы, детородные органы. Распинали на деревьях, вздёргивали на виселицах, сжигали заживо. Всё это было делом обычным. Но ныне подобное происходило с лучшими ромейскими мужами всего лишь в каких-то четырёх милях от Константинополя. И окажись Леонтий по несчастливому стечению обстоятельств в любом из столичных предместий, дерзнувших противостоять росам и затем захваченных ими, быть ему сейчас самому на этой арене. Вот что так впечатлило его.

Хотя кое-чего из того, что творили варвары, Леонтий и представить себе не мог. Изощрённые истязания, которым подверглись тайные гонцы, выглядели в высшей степени жутко. Их резали заживо, умело извлекая из тел рёбра. А руководил этим изуверством тот самый слегка захмелевший щёголь с перстнями…

– Ладно, пойдём, провожу тебя, патрикий, – сжалился Любояр. – Посажу на твой хеландий, коли он пришёл. А коли нет – отправлю на ладье. Будет с тебя нашего гостеприимства.

После ипподрома воеводы отправились во дворец. В триклинии7878
  Пиршественный зал.


[Закрыть] Иерия был накрыт роскошный, украшенный слоновой костью и серебром стол.

Уставшие, возбуждённые после развлечений и казней, захмелевшие от выпитого натощак вина, воеводы ели жадно. Вгрызались крепкими зубами в куски мяса, снимали пальцами и ножами с костей нежную белую мякоть морской рыбы, поливали её соком душистого овоща цедроса7979
  Лимон.


[Закрыть] и закусывали жемчужного и золотистого цвета сырами, чудны́ми, вымоченными в рассоле ягодами – каперсами и оливками. Пробовали другой диковинный овощ с тёмно-синей кожурой, запечённый на огне, и не менее диковинное любимое греками блюдо авготарахо – сжатую в бруски подсоленную высушенную икру кефали. Запивали всё пряным вином с анисом и розой. Шумно обсуждали давешние события, громко смеялись.

Рядом со многими воинами сидели актрисы, танцовщицы и подруги, обретённые в греческой земле. Акробаты и мимы, увязавшиеся с ипподрома, устроились прямо на полу. Воеводы иногда угощали их, бросая куски со стола. Лицедеи, как всегда, были там, где сытно кормили и щедро платили, не тяготясь мыслью о том, чья рука это делает.

Свенельд, занимавший место во главе стола, справа от княжича, исподволь поглядывал на своё разудалое воинство. За время, проведённое в Греческом царстве, гридни обжились здесь, перестали дивиться всему подряд. Распробовали диковинную еду, приправленную пряностями, обзавелись пёстрыми шёлковыми облачениями, привыкли к великолепию утопавших в цветах, обращённых к морю каменных палат, храмов, вилл, удобству и роскоши их внутреннего убранства.

Русские дружины проникли сюда, вглубь греческой земли, на Пропонтиду, по реке Риве. Они пошли вверх по реке, не мешкая, едва князь Киевский отдал руковоженье войском Свенельду. Рива была не слишком широкой, зато почти везде текла по ровной местности и не имела крутых порогов. И вскоре ладьи стояли не только в устье Ривы на Греческом море, но и неподалёку от того места, где находился императорский дворец Даматрис8080
  Дворец византийских императоров на азиатской стороне Босфора, в современном местечке Самандыр.


[Закрыть]. Его возвёл в прежние времена один из императоров, любивший и знавший военное дело настолько, что даже книгу о нём написал8181
  Император Маврикий. Является автором книги «Стратегион».


[Закрыть].

Даматрис занимал внушительную по размерам площадь, был окружён казармами и располагался в двадцати вёрстах от Халкидона и вблизи от защищавших его холмов, два из которых являлись высочайшими вершинами побережья Пропонтиды. На обоих находились сторожевые крепости, одна из них была сигнальной. К ней после захвата дворца двинулся Свенельд с частью своего нежданно для греков появившегося войска. Другую часть дружины он отправил на Хрисополь. Сурожане и варяги помогли пешему войску с моря. Внезапность нападения вновь принесла успех. Хрисополь не смогла удержать даже размещённая там закованная в броню тагма. Лишив защиты восточную сторону Боспора и север Пропонтиды, Свенельд укрепил дозорами побережье и тем перерезал сообщение между западом и востоком Греческого царства. Задумав взять под наблюдение дороги, ведущие на восток, стал продвигать войско вглубь Никомедийского залива.

Книгу императора Маврикия Свенельд, конечно, не читал. Не настолько хорошо он знал греческую грамоту. В своих действиях руководствовался наитием и воинским опытом, но, наверное, не слишком бы удивился, если кто-нибудь назвал бы его ратные замыслы словом из учёных трудов – стратегией, а иначе – искусством полководца.

Свенельд долго не позволял войску расслабляться и предаваться грабежам. Лишь после захвата Никомедии они стали воевать только ради добычи. И времени им вполне хватило, чтобы к нынешней поре набрать в греческой земле изрядно всякого добра. Бо́льшая его часть была переправлена в устье Ривы, на берег Греческого моря.

В триклинии появился Любояр. Свенельд поднялся из-за стола и сделал знак следовать за ним. Они вошли в пристрой, подобный апсиде8282
  Примыкающий к основному объёму пониженный выступ здания.


[Закрыть] при храме, примыкающий к триклинию и отделённый от него занавесью.

– Ну что наш посол? Достаточно напуган? – спросил Свенельд, опустившись на мягкую скамью с изголовьем.

– Даже слишком, воевода, как по мне… – проворчал, не скрывая недовольства, Любояр. Он сел рядом со Свенельдом. – Ранее он был расположен к нам. Во многом благодаря княгине. Но нынче… Нет у него больше повода замолвить за нас слово. Нет у нас боле дружественного человека во дворце.

– Что нам его слово, Любояр? – безразлично отозвался Свенельд, поглядев куда-то в сторону. – Кто его станет слушать? Романа и долгая осада не убедила дать нам того, за чем мы пришли. И Леонтий ни в чём его не убедит.

– Думаешь, нагнав страху, мы добьёмся желаемого?

– Мы попытались. Но если начистоту, не думаю, – ответил Свенельд, немало удивив Любояра. – Коли Леонтий сильно напуган, о своём страхе оповестит всех и каждого, а там, глядишь, и до василевса дойдёт. Это, конечно, хорошо. Но не только ради стращания греков было нынешнее веселье. Вчера на совете ты сам слыхал: половина воевод голосовала за предложение Романа. Натащили добра столько, что и не увезти. Чего, мол, ещё желать? Пора по домам. Я ведь и сам рад был бы убраться. Просто чую – нельзя. Ведь не за портами и мисками пришли.

– Да, – вздохнул Любояр. – Не за портами… Но после нынешнего нас ждёт битва у Иерона. Тьма народа может погибнуть, если ветер не сменится. Да если и сменится… равно погибнут многие. А коли мы не уберёмся до подхода главного войска, всем несдобровать. Одна надёжа на твою придумку с кострами. Может, подержит греческих воевод на месте до осени. Но надёжа некрепкая…

– Всех-то не хорони. Кто-то да выживет. Хотя бы те, кто стоят в устье Ривы.

– Да ты прям успокоил, воевода! – фыркнул Любояр, шумно выдохнув.

– Роман не принял нас всерьёз, понимаешь? – с несвойственной ему горячностью сказал Свенельд. – Ну, пошкодили малость в Греческом царстве, пограбили, покуда войско греков и корабельная рать за тридевять земель. И что? Победили? Да ни шиша подобного… Греки воевать ещё даже не начали. Не считают они нас себе ровней. Да что тебе объяснять – сам понимаешь… Терпят нас, что блох надоедливых. Роман ясно дал понять. А значит, не видать нам торгового ряда как своих ушей.

Любояр повернул голову и посмотрел на Свенельда.

– Ты помнишь, воевода, как я радел за тебя во главе войска. И нет мне повода не верить в тебя. И приказов я твоих не нарушал доселе и не стану впредь. Но порой мне кажется – тобой правит не здравомыслие, а страсть к победам. Ты будто сам с собой стязаешься: какого ещё врага одолеешь? Прыгнешь выше головы или нет? Греки называют подобное словом «мания»… Не заиграться бы…

– Не было б у Вещего «мании» – не было б у нас ряда с греками. Нос не вешай, боярин, – хмыкнул Свенельд. – Рано ещё. Повоюем. Я ведь и сам в небесный чертог не спешу. Есть кое-что, что здесь держит крепко…

Когда они вернулись в триклиний, челядь принесла блюда с горами душистых плодов и прочие сладости, в приготовлении которых греки были очень искусны. Любояр едва сел за стол, не успел ещё прикоснуться к снедям, как воеводы стали наперебой просить его перевести басни греческого сказителя – так русские воины называли переписчика книг, пленённого в Хрисополе.

– Дайте хоть пожрать! Алвад пускай переведёт! – огрызнулся Любояр.

Молодой сурожец Алвад, внук Гудти и двоюродный брат Фудри, немного знал греческую молвь. Его мать, наполовину гречанка, крестила Алвада и даже сумела добиться того, чтобы сын некоторое время учился у пресвитера христианского храма в Таматархе-Тмутаракани.

– Да Алвад токмо про Ахиллеса и умеет! – выкрикнул смоленский воевода. – Это мы уж слыхали! И сами расскажем!

Из-за Ахиллеса переписчик книг и остался жив. Во время захвата города он попал под горячую руку красивого светловолосого варвара. На счастье писаря, этим варваром оказался Алвад, разумевший греческую молвь в достаточной мере, чтобы понять отчаянную мольбу: «Не убивай меня, герой Ахиллес!» и суметь спросить: «Что ещё за Ахиллес?!» Писарь принялся рассказывать и тем сохранил себе жизнь. Благодаря своему ремеслу переписчик хорошо знал историю Ромейского царства. Русские воины слушали вечерами его рассказы, словно басни и стари́ны.

Пока Любояр снедал, решили развлечься музыкой. Эгиль исполнил на северном языке новую песнь – о том, как коварные греки пытались сжечь русов жидким огнём. В тот печально-памятный день скальд лишился своей харпы8383
  Струнный смычковый инструмент.


[Закрыть]. Греческий музыкант подыграл ему на кифаре8484
  Струнный щипковый инструмент, род лиры.


[Закрыть]. В переложении Эгиля битва происходила немного иначе, нежели в яви. Отважные русы, даны и свеи метко попали копьями прямо в жерла огненосных труб и заперли путь смертельному пламени. Оценить эту военную хитрость Эгиля смогли немногие из присутствующих: северную молвь мало кто из них понимал, а те, кто понимал, и не думали оспаривать подобное ви́дение событий.

Вслед за новым творением Эгиль исполнил старое – песнь о лебедино-прекрасной деве и во всех смыслах печальной битве за неё. Услышав первую вису, Свенельд напряжённо выпрямился на своём месте, почувствовав мгновенное желание врезать по наглой исландской морде. Усмиряя гнев, он обвёл глазами воевод и увидел, что почти никто из них не понял, что это была та самая песнь, прогневившая князя Киевского на прошлогодних ловах в Печерске. Северной молвью они не владели, а в сопровождении кифары песнь и вовсе была неузнаваема. Кажется, даже сидевший подле касогов Желан не узнал её – по крайности, вида он не подал. Впрочем, того, что песнь прогневила Игоря, многие не поняли и тогда.

И всё равно в другой раз Свенельд доходчиво бы объяснил кулаками Эгилю, что не стоит петь при нём это, но нынешний пир омрачать ссорой было нельзя. Да и не пристало воеводе всего русского войска кулаками махать на пиру. Свенельд сжал зубы, поиграл желваками и наградил скальда мрачным взором. Эгиль, к сожалению, не смотрел на него. Свенельд перевёл взгляд на Сигфрида. Тот будто только того и ждал. Приложил руку к сердцу, почтительно склонил голову и поднял кубок – мол, пью за тебя, воевода. Свенельд надменно и показательно отвёл глаза. Сигфрида это не смутило. Он поднялся с места сам и поднял сидевшего рядом Тормуда. Вдвоём они направились к Свенельду.

– Окажи нам честь, конунг! – воскликнул Сигфрид, льстиво назвав Свенельда наивысшим северным титулом. – Позволь выпить за твоё здравие, да продлят боги твои дни!

– Я не конунг, а воевода, – холодно процедил Свенельд, покосившись на княжича.

– Не по крови конунг, но по воинским заслугам! – со свойственной ему напыщенностью ответил Сигфрид.

– Ладно. – Свенельд поднялся с места, взяв в руки кубок. – Окажу тебе честь. Выпью с тобой, настойчивый хёвдинг. Отойдём-ка в сторону…

Тормуд не пошёл с ними, вернулся на своё место. Он сидел рядом с подругой – гречанкой из знати, с которой не расставался со дня захвата Хрисополя. Кажется, он даже не заподозрил подвоха в том, что Сигфрид внезапно повёл его к Свенельду. И песне Эгиля значения не придал. Хотя уж кто-кто, а Тормуд-то понимал слова. Однако пылкий, влюблённый взгляд гречанки занимал его гораздо больше.

– Вот же голубки, – не преминул съязвить Сигфрид. – Присядем вот здесь? – ладожанин указал на лавку-клинэ – на таких, если верить картинам на стенах, греки возлежали во время иных пиров.

– Чего ты от меня хочешь, Сиги? – спросил Свенельд, присаживаясь. – Нарываешься на драку?

– Куда мне с тобой драться, Свенельд… – отмахнулся Сигфрид. – Жить мне ещё не надоело. Я просто увидел, что ты осерчал, воевода, – ладожанин понизил голос. – Песнь не понравилась? Но ведь она не оскорбляет ни тебя, ни князя Киевского. Если только этого дурачка Желана, возомнившего себя великим всадником, – сказал Сигфрид с ехидством.

– Князь уже был оскорблён этой песней. А мне из-за неё пришлось расстроить княгиню, – произнёс Свенельд ровным голосом, внутренне усмехнувшись уловке Сигфрида. Пройдоха знал, что насмешка над Желаном придётся ему по душе. Нехитрый приём сработал – гнев Свенельда утих.

– После той трёпки, что ты устроил недоумку-женишку, все думают, что сокол, унёсший княгиню-лебедь – это князь. Тем паче сокол – его родовой знак… – Ладожанин значительно помолчал. – Но знай: по нашей задумке под соколом разумелся иной муж. Конунг не по крови, а по воинским заслугам… – Сигфрид выразительно посмотрел на Свенельда и, дождавшись ответного хмурого взгляда, хитро прищурился. – Не жги меня взором, конунг. Я не вчера родился, чтобы не догадаться, отчего ты так отделал бедолагу Желана… И я вполне понимаю тебя. Моя племянница редкостно хороша собой и умна. И она достойна подле себя иного мужа, нежели этот неудачник Ингор…

– А хочет ли она иного мужа? – сумрачно вымолвил Свенельд.

Боковым зрением он уловил, как глаза Сигфрида сначала изумлённо расширились, а затем вспыхнули почти восторженно. Гордый, неприступный воевода вдруг приоткрыл свою душу, почти сознался, что имел-таки слабость… А ведь Сигфрид только того и добивался.

Свенельд приложился к кубку. Он не хотел обсуждать княгиню с её свейским дядюшкой. Да и дядюшкой ли вообще… Слова сорвались случайно. Или нет? Ладожане имели зуб на Игоря, он бы мог использовать это. Как? Он пока ещё и сам не знал. Во всяком случае, он задал вопрос не для того, чтобы получить ответ. Его он уже слышал.

– Ты сомневаешься в себе, конунг?! – воскликнул Сигфрид. – Не ожидал от тебя! Или ты уже знаешь? – осёкся он под взглядом Свенельда. – Ты спрашивал у неё? И ответ не пришёлся тебе по душе? Я угадал? – Хитрый свей обладал звериным чутьём. – Если так, то ведь это было прежде, чем ты стал конунгом и вернулся на Русь с добычей, славой и войском!

– Ещё не вернулся…

– Мы вернёмся, конунг! И я сам спрошу у неё…

Свенельд выпил вино и поднялся. Он поставил кубок на стол и направился к выходу из триклиния. Княжич возглавляет пир. И ему, Свенельду, можно уйти. Довольно на сегодня посиделок. У кого-то в этом войске голова должна оставаться трезвой.

В спину летел голос Любояра. Он всё-таки стал переводить сказы греческого писца. Сегодня грек повествовал об императрице Феодоре, той, по чьему приказу был построен дворец, где они пировали ныне. О бывшей блуднице и актрисе, ставшей самой могущественной женщиной Романии, русские воеводы и их греческие подруги слушали, затаив дыхание.

«Если ты желаешь спасти себя бегством, это нетрудно. У нас много золота, и море рядом, и суда есть. Но смотри, чтобы тебе, спасшемуся, не пришлось предпочесть смерть спасению…» Эти слова из какой-то знаменитой речи Феодоры заставили Свенельда остановиться. Он повернулся в дверях и через весь зал посмотрел на Любояра. Тот посмотрел в ответ и усмехнулся. Казалось, сами боги сейчас говорили с ними.

– Древнее изречение гласит: «царский пурпур – лучший саван», – закончил Любояр.

И теперь на Свенельда пристально поглядел Сигфрид.