Читать книгу "Ольга. Огонь и вещая кровь"

8. Коварный варвар

Халкидон

Свенельд шёл по галерее дворца в направлении покоев – он жил здесь не чаще, чем в прочих воинских станах, – шёл и полной грудью вдыхал запах моря, проникавший в открытые окна, и слушал шум волн.

Греческое царство. Благодатный край! Здесь было море – тёплое, изобильное рыбой, и щедрая земля, приносившая по два урожая в год. Здесь с древних времён собирались, копились и сохранялись знания многих народов, благодаря которым учёные люди создавали полезные вещи вроде влажного огня и водяных часов.

В свой первый приезд в Романию Свенельд подумывал остаться здесь. Патрикия из Царьграда, его тогдашняя полюбовница, уговаривала его, обещала помочь. Она учила его читать и писать – сначала развлекалась, образовывая юного варвара, а позже поверила: ему под силу возглавить этерию и встать рядом с троном. Это сулило выгоды и ей. Он остался бы, если бы не ожидавшая его месть.

Когда он вернулся в Царьград с сурожанами, узнал, что патрикия умерла вскоре после его отъезда. Её смерть отозвалась в сердце нежданной болью… Свенельд усмехнулся. Похоже, умные и честолюбивые жёны уже тогда привлекали его. Она умерла, а он всё ещё не исполнил месть. Его задержали Киев и Предслава… Предслава, не стоившая и мизинца гречанки. Но не будь в его жизни Предславы, не было бы и Киева.

Его вдруг неодолимо потянуло на Русь. Так захотелось поглядеть в синие глаза, о которых он теперь вспоминал всякий раз, видя море. Зачем же он продолжал войну? Из-за «мании», о которой говорил Любояр? Из-за тщеславия? Чтобы вернутся не просто удачливым воином, а победителем, бросившим к ногам княгини Греческое царство, и тем покорить её? И потом последовать дальше… Поддержанному войском, самому взойти на престол? На то ведь ему намекал Сигфрид.

Вёльва предсказала: он поведёт за собой людей, будет править ими, но его не назовут королём, не укутают в вековой памяти саваном под названием «царский пурпур»… Он верил прорицательнице. Так отчего он остался? Может, всё же блазнилось пересилить судьбу? Прыгнуть выше головы? Нет, не ради тщеславия он продолжал войну. Просто не мог то, за что брался, сделать наполовину…

Это всё колдовская песнь Эгиля. Она посеяла в душе смятение, желание вернуться, разгорячила кровь. Надо всего лишь утолить плотские желания и продолжать делать то, что он должен. Он не отринет мысль о лебяжье-белой красавице и обо всё прочем, просто отложит…

Свенельд миновал арку, достиг конца галереи. Сопровождавший воеводу Дохша забежал вперёд, распахнул перед ним дверь. Воевода переступил порог, оказался в прихожей, ведущей в две опочивальни-китона. Из одной вышел слегка растрёпанный Фролаф.

– Фрол, сыщи и приведи Агатку, – бросил Свенельд.

– Уже, – хмыкнул Фролаф. – Только что пришла, возжелав тебя видеть. Я разрешил ей остаться в твоём покое.

– Хорошо, – кивнул Свенельд.

– Гречанка гневается за супружника, – предупредил Фролаф насмешливо. – Я и сам заметил, да и служаночка успела шепнуть, – добавил он как-то мечтательно.

Свенельд невольно покосился на оружника, отметил его растрёпанный вид:

– Завтра с утра смотр в Скутарах, и сразу после учебных боёв уезжаем. Не забывайся, Фрол…

– Уж я-то не забудусь, ярл, не беспокойся, – ответил Фролаф, а в глазах явственно отразилось: «Смотри сам не забудься».

Гречанку Агату, супругу казнённого ныне эпарха Хрисополя, прислали Свенельду Фудри и Тормуд. Ему, как главе войска, полагались самые знатные пленницы. Постоянно занятый делами военными Свенельд, возможно, не скоро бы обратил взор на гречанку, если бы Агата сама не привлекла внимание. Колотя в дверь покоя, куда была поселена, она кричала, требуя встречи с ним, а будучи допущена к Свенельду, пала в ноги, умоляла не убивать брошенного в темницу сына, освободить юную дочь, посланную в дар княжичу. Предлагала взамен золото и себя, чем немало позабавила его. Как будто он и так всем этим не обладал! Он велел ей подняться и оценивающе оглядел свою греческую добычу. От её тела исходил аромат благовоний, из-под головного покрывала выбивались шелковистые чёрные кудри. Белые, гладкие руки, молитвенно сцепленные на пышной груди, не знали тяжёлой работы. Агата была не слишком молода. Судя по возрасту её детей, она уже миновала рубеж тридцатилетия, но, как большинство знатных жён, холивших и лелеявших свою красоту, выглядела моложе. Густые чёрные ресницы пленницы дрогнули, она наградила Свенельда ответным взглядом. В ярких тёмных глазах он увидел вовсе не страх. Любопытство.

Свенельд не насиловал женщин – даже бесправных пленниц и холопок. Плотские утехи, полученные через принуждение, претили ему. Да и не было ему в том надобности: охочих до его ласк доброволиц подле него хватало всегда. Ему нравилось, когда жёны ясно осознавали, чего желают от него и что готовы дать взамен. А знатная любовница могла быть полезной не только на ложе.

Едва Свенельд вошёл в китон, на него тотчас обрушился шквал негодования.

– Варвар, убийца! Ты убил моего мужа! – яростная, словно фурия из греческих басен, Агата подлетела к Свенельду и ткнула пальцем ему в грудь. Золотые браслеты звякнули на запястье. – Ты нарушил данное мне слово! За которое я заплатила своей честью!

Свенельд захлопнул дверь и изучающе оглядел подругу. Агата была одета в узорчатую далматику трехцветного шёлка, подпоясанную парчовым поясом. Парчовая же шапочка на волосах составляла поясу пару. Поверх неё был наброшен мафорий, через нежную невесомую ткань которого просвечивали золотые серьги. Гречанка пришла выяснять отношения в богатом наряде и дорогих украшениях.

– Я обещал не убивать твоих детей, и я сдержу слово, – спокойно сказал Свенельд, положив руку на талию Агаты. – Их никто не тронет. Как и твои угодья, и тебя саму. Про мужа речи не было… Но знай, ради тебя я велел не пытать его и не вздевать его голову на шест. Похоронишь его как подобает…

– О! Я должна ещё и благодарить тебя! – задохнувшись от возмущения, воскликнула Агата и ударила Свенельда кулаком в грудь. – Бесчувственный варвар!

– Не замечал ранее, чтобы тебя тревожила его судьба. – Свенельд выпустил гречанку из объятий и отошёл к столу. – С чего вдруг такая ярость?

– Он был хорошим мужем! Не так искушён, как ты, но честен! Со мной, по крайности! А ты использовал меня! Выведывал всякое, пускал в ход мои связи! – продолжала возмущаться Агата, заламывая руки. – А теперь сделал вдовой и завтра уезжаешь из Халкидона! – последнее восклицание прозвучало почти жалобно.

– Я на войне, милая. А твой муж – мой враг. Был… – бесстрастно уточнил Свенельд и принялся раздеваться. Разомкнув застёжку, он небрежно сбросил плащ, неспешно расстегнул и положил на стол ремень с оружием. Агата, как-то вмиг утихнув, завороженно следила за его движениями.

– Иди сюда, покажу кое-что. – Свенельд взял со столешницы мешочек из дорогой ткани и вынул из него нечто блестящее, тотчас притянувшее к себе гречанку. – Это тебе.

Агата поводила пальчиком по его ладони, расправив украшение.

– Ожерелье? – Она вскинула глаза. Свенельд кивнул. – Украл его, как и всё остальное в Романии? – спросила гречанка с вызовом. Игра в гордую ромейскую госпожу и презренного варвара ещё не была закончена.

– Я ничего не краду у греков. Я беру добычу. Ценой жизни и крови моих воинов, – ответил Свенельд, допустив в голос холода и раздражения.

Гречанка многое себе позволяла, возомнив об их отношениях невесть что. Конечно, начало их связи было страстным и бурным. И потом он помог Агате – вернул ей дочь, выпустил из темницы сына, перевёз её детей к родичам в безопасную Никею, её саму поселил в одном из дворцовых покоев, дарил подарки. Однако в его изначальной ненасытности было виновно лишь долгое воздержание. А баловать и ублажать своих женщин ему самому нравилось…. И ведь гречанка действительно оказалась полезна ему. Она делилась сведениями о знатных ромеях, о положении дел в столице, писала по его просьбе знакомцам в Никомедию – город, который он позже захватил.

– Я заказал ожерелье у Захария-аргиропрата8585
  Мастер-ювелир.


[Закрыть] из Никомедии, – Свенельд смягчил голос. – Можешь спросить у него при случае. Нарочно для тебя…. На память о нашей… – он на миг запнулся, – любви… – Хорошо, что у греков имелось много слов, обозначавших разновидности этого чувства. Константинопольская наставница когда-то просветила его на сей счёт. Он сказал не страстное «эрос», а спокойное «филио».