Текст книги "Испанский садовник. Древо Иуды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ispanskiy-sadovnik-drevo-iudy-245544.jpg)
Автор книги: Арчибалд Кронин
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 6 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 12
Часом раньше, ничего не зная о том, что произошло за время его отсутствия, Харрингтон Брэнд вышел в Барселоне из идущего на восток поезда. С чемоданом в руке, протиснувшись сквозь кольцо орущих носильщиков и быстрым шагом миновав пассаж, он вышел к отелю «Эстасьон». Нерасторопный клерк определил его в номер на втором этаже, выходящий окнами во внутренний двор. Комната была нехороша, но, вопреки своей привычке, консул не стал возражать – здесь, по крайней мере, было тихо, а это ему сейчас было нужно больше всего. Всю дорогу от Мадрида он не мог собраться с мыслями и сидел, унылый и мрачный, в переполненном купе, поскрипывая зубами и мучительно хмурясь.
– Будете обедать, сеньор?
Брэнд тупо уставился на человека, который привел его в номер.
– Нет, не хочу. – Тут он сообразил, что с утра ничего не ел. – Да… Принесите что-нибудь… Все равно что. Кофе и холодную ветчину.
– Слушаюсь, сеньор.
Человек хотел выйти, но консул его остановил:
– Подождите. Отправьте телеграмму.
Он взял со стола блокнот с бланками и написал:
ГАРСИА, ВИЛЛА БРЕЗА, САН-ХОРХЕ.
ВСТРЕЧАЙТЕ МАШИНОЙ ВОКЗАЛЕ САН-ХОРХЕ УТРЕННИМ ПОЕЗДОМ 7:45 ЗАВТРА ВТОРНИК. ХАРРИНГТОН БРЭНД.
Оторвав бланк, он протянул его коридорному и властно произнес:
– Пусть отправят это немедленно. И передайте, чтобы разбудили меня в шесть утра.
Человек склонил голову:
– Непременно, сеньор.
Когда дверь закрылась, Брэнд со сжатыми кулаками и задумчиво сведенными бровями стал ходить взад и вперед по комнате, в сотый раз спрашивая себя, как могла ввести его в заблуждение формулировка того официального письма. Умозаключение, вынесенное им из письма, было вполне естественным, и ему в любом случае не в чем было себя винить. И все же… Каким же он был доверчивым! Когда он с горечью вспомнил свои разговоры с Деккером и малышом Николасом перед отъездом, в которых блестящее будущее он возвел на надеждах, оказавшихся абсолютно иллюзорными, его бросило в пот.
Невероятным усилием консул взял себя в руки, и этому способствовало осознание усталости при виде своего изможденного, небритого лица в зеркале шкафа. Достав из саквояжа туалетные принадлежности, он отправился в ванную. Пока ванна наполнялась, он побрился, а потом полежал некоторое время в горячей воде, словно пытался растворить в ней физическую боль.
Потом, в халате и тапочках, сел за письменный стол у двери, на котором стоял поднос с едой. Залпом выпил две чашки кофе и съел бутерброд с ветчиной. Насытившись, он встал и позвонил, чтобы убрали.
Официант пришел и ушел, и консул снова остался один, наедине со своими мыслями, со жгучим воспоминанием о собственном унижении. С нервно подергивающейся щекой он вернулся к столу, положил на бювар перед собой несколько чистых листов, взял ручку и начал писать:
Отель «Эстасьон»
Барселона
Понедельник, 22:30
Дорогой Галеви!
Я пишу из отеля, движимый желанием излить Вам – моему другу и врачу – душу, испытывая насущную необходимость в Вашем совете и поддержке.
Вам хорошо известна несправедливость, преследующая мою служебную карьеру, ведь Вы всегда хвалили достоинство и силу духа, с которыми я это терпел. В прошлом месяце я писал Вам об усилиях, прилагаемых мной к тому, чтобы смириться и оптимальным образом использовать свой перевод в Коста-Браву. В пятницу я получил сообщение от Лейтона Бейли, извещающее меня о том, что Джордж Тенни, консул первого класса в Мадриде, перенес эпилептический припадок, в связи с чем необходимо мое немедленное присутствие в столице.
Вы знаете, я лишен самомнения. И никогда не тороплюсь с выводами. Могу Вас заверить, что из формулировки письма было совершенно ясно, что мне предстоит заменить Тенни. Я безотлагательно отправился в Мадрид.
Прибыв на место в субботу, я, к своему удивлению, обнаружил, что увидеться с Бейли невозможно – он уехал за город на уик-энд. Вернувшись в понедельник, он потряс меня, объявив, что я вызван в качестве временного заместителя, что Герберт Мейер, который сейчас находится в Варшаве, должен занять место Тенни и что «я очень обяжу его, если заполню вакансию» до приезда Мейера.
Нет нужды объяснять Вам, какой это был удар! Я не мог принять это как само собой разумеющееся. С излишней горячностью я напомнил Бейли о своих заслугах и превосходных характеристиках. Я указал, что давно назрела необходимость моего повышения, и решительно попросил рассмотреть этот вопрос.
Он ответил не сразу.
– А вы о себе высокого мнения! – сказал он.
Это было слишком! Выпрямившись во весь рост, я официально заявил ему, что у меня есть своя работа в Сан-Хорхе и что там же моя семья в лице больного сына ждет от меня строгого исполнения своих обязанностей, а еще я заявил, что если я не должен занять пост Тенни, то прошу позволить мне покинуть Мадрид.
После моего заявления воцарилось молчание. Я ожидал вспышки гнева, но, к моему удивлению, Бейли заулыбался, будто его неожиданно одолело извращенное чувство юмора.
– Странная вы птица, Брэнд. Наслышан о вас. Вы в посольстве притча во языцех. Но вас надо было увидеть, чтобы поверить. Я, конечно, должен о вас доложить. Но не буду. Возвращайтесь в Сан-Хорхе. И Бога ради, постарайтесь стать человеком. Умерьте свое самодовольство, свое колоссальное себялюбие. Постарайтесь стать хотя бы немного современнее. Это не принесет вам чинов, но прибавит жизненности.
Что можно было ответить на подобную тираду, Галеви?! Я холодно откланялся и без промедления отбыл одиннадцатичасовым поездом. Сейчас, мой добрый друг, негодуя и пребывая в смятении от горечи и безысходности, я уповаю на Вашу щедрость, на Ваше искусство целителя душ.
В этом месте Брэнд, почувствовав, как вздулись на лбу вены, прервался. Надо ли продолжать? Да, ради себя самого, как бы ни было это больно, надо! Как часто в прошлом, расслабившись на кушетке в узком кабинете профессора на улице Капуцинов, где спущенные тяжелые шторы приглушали доносящийся снаружи шум, он, открыто и раскованно выговорившись, находил успокоение, когда, закрыв глаза, подчинялся тихим указаниям сидящего рядом с ним опытного врача.
Сейчас, даже на таком расстоянии, он чувствовал насущную потребность в подобном утешении. Стиснув зубы, он продолжил писать.
Должен рассказать Вам, Галеви, кое о чем, даже рискуя потерять уважение к себе. Когда Бейли говорил мне эти возмутительные слова, у меня закружилась голова и перед глазами возникла странная, ужасная картина – будто это говорит со мной моя жена. В плывущем передо мной тумане я словно увидел, как в ту ночь она выбежала под дождь из квартиры, которую снимала на Тридцать девятой улице в Нью-Йорке. Я последовал за ней туда и часа два ждал снаружи, уверенный, что она принимает любовника. Когда я вышел из тени прямо перед ней, свет фонаря упал на ее бледное лицо и невероятные глаза, и она сказала… Но боже мой, зачем же я снова мучаю себя?! Вы должны помнить этот случай, ведь я же подробно Вам его описал, словно хотел вырвать из сердца, во время своего первого сеанса психоанализа.
Вот видите, друг мой, как глубоко я был задет. И дело не в обидных словах Бейли – они слишком абсурдны, чтобы заслуживать доверия. Но какова была моя реакция на них? Неужели эти до сих пор кровоточащие раны, о которых знаете только Вы и которые Вы исследовали с такой деликатностью, никогда не заживут? Неужели никогда не сбудется мое желание быть любимым – любимым нежно, страстно, безраздельно? Разве я из тех, кому суждено всегда оставаться непонятым, недооцененным и терпеть издевательства от низших личностей? Неужели мой ум и сердце никогда не получат должного признания?
Что меня ждет, дорогой друг?
Не отрицаю, что я в некоторой степени ценю статус, который придает звание консула. Более того, я считаю, что как нельзя лучше подхожу для выполнения служебных обязанностей и функций, возложенных на меня. Тем не менее есть граница, которую даже самого исполнительного человека нельзя заставить пересечь, когда нужно встать и торжественно заявить: «Стоп!»
Вы знаете, что мой труд о Мальбранше практически завершен и, как я полагаю, выйдет в свет в ближайшие три месяца. Нет сомнений в том, что это монументальное произведение, ставшее частью меня самого, вызовет бурю в интеллектуальных и философских кругах на обоих континентах. В связи с этим не следует ли мне оставить службу и полностью посвятить себя литературе? Я располагаю некоторым состоянием – это поможет мне не зависеть от вкусов публики. Но в первую очередь я должен учитывать благополучие и интересы моего дорогого сына.
В такие периоды, Галеви, когда душа погружена в глубокое уныние, я вдвойне благодарен Богу за Николаса. Из того, чем я под защитой профессиональной тайны с Вами делился, Вы знаете, что за свой несчастливый брак я был вознагражден нежной, чистой, безграничной любовью сына. Если я буду свободен и смогу посвятить себя литературе – разве не скажется это благотворно на хрупком здоровье моего ребенка? Мы бы смогли чаще бывать на курортах, подлечить его нервный диатез. Да и моей нервной системе это пошло бы на пользу. Я смог бы полностью посвятить себя сыну, ограждать его от дурных влияний в трудные годы полового созревания… Да, охранять и защищать мой нежный распускающийся цветок.
Принять такое решение я могу, только посоветовавшись с Вами, мой дорогой доктор. Умоляю Вас выполнить обещание посетить Каса Бреза. Вы собирались приехать в июне. Я прошу Вас приехать сейчас или хотя бы в ближайшие пару недель. Вы будете приняты по-королевски. Не расценивайте это как обычный срочный случай в Вашей практике. В клинике Вас может заменить любой из Ваших коллег. Не подведите меня.
Уже почти полночь. Я должен немного поспать, даже если придется принять четыре таблетки из тех, что Вы мне дали и которые, увы, уже почти не действуют. Того, что я написал, достаточно, чтобы уверить Вас в серьезности ситуации. Повторяю: не подведите меня. Жду от Вас ответа в ближайшие дни. А я тем временем успокоюсь, залижу раны, как говорится, и сияющая улыбка Николаса поможет мне прийти в себя.
Ваш преданный и страждущий друг,
Харрингтон Брэнд.
Консул подпер голову растопыренными пальцами и сидел не шевелясь, не считая подергиваний лицевого нерва. В груди мучительно набухало знакомое чувство жалости к себе. И все-таки письмо принесло ему некоторое облегчение – слабый отголосок того чувства очищения, которое он испытывал после катартических сеансов в кабинете профессора Галеви. Он вздохнул, подбородок начал подниматься, постепенно возвращая лицу консула волевое выражение. Неспешно поднявшись, он вышел из номера и опустил письмо в почтовую щель рядом с лифтом.
Час спустя под действием таблеток он спал глубоким сном.
Глава 13
Прибрежный поезд был точен, как никогда. Без четверти восемь утра Харрингтон Брэнд прибыл в Сан-Хорхе и на платформе увидел ожидавшего его Гарсиа.
– Вы получили мою телеграмму, – отметил он, отдавая чемодан и направляясь к машине.
– Да, сеньор. Но почему вы не позволили мне привезти вас из Барселоны? Ради вашего удобства я мог бы за ночь доехать.
Несмотря на мрачное настроение, консулу была приятна эта забота – поистине исключительный парень его дворецкий! Брэнд не часто бывал снисходителен к своим слугам, но, когда Гарсиа укутывал пледом его колени, он ответил:
– Вы хорошо мне служите, Гарсиа, и этим заслуживаете моего взаимного расположения.
Влажные от утренней росы улицы были довольно пустыми, и дорогу до виллы машина преодолела за пять минут. Радуясь возвращению домой и чувствуя, как ослабевает стеснение в груди, Брэнд направился к входной двери. Втайне он надеялся, что Николас встретит его в патио, хотя это и было бы посягательством на им же самим установленные для мальчика правила. Степенно, но все же быстрее обычного он пересек холл и поднялся по лестнице вместе с Гарсиа, несущим за ним чемодан. Сначала он вошел в свою комнату, снял дорожное пальто и вымыл руки, затем с усиливающимся нетерпением открыл дверь, ведущую в спальню сына, и замер в недоумении, улыбка сползла с его лица. Где Николас? Может, он спрятался, чтобы подшутить над отцом? Нет. Постель не тронута. Комната была совершенно пуста.
Консул встревоженно обернулся:
– Гарсиа! Гарсиа! Где мой сын?
Осторожно опустив на пол чемодан, дворецкий выпрямился и бесстрастно уставился в одну точку над головой хозяина.
– Ваш сын, сеньор? Сожалею, но… Его здесь нет.
– Что?!
– Да, сеньор… – Дворецкий говорил медленно, будто тщательно подбирал слова, слетавшие с его губ. – Вчера после обеда… Мы с Магдалиной не успели его остановить… Он ушел.
Оцепенение, овладевшее Брэндом в первое мгновение, быстро переросло в тревогу.
– Куда он пошел? И с кем?
– Я точно не знаю, куда он пошел, сеньор… В город, наверное. – Гарсиа помолчал, в его глазах мерцали язычки тьмы, затем почти неслышно произнес: – Он ушел с Хосе.
– Хосе! – сквозь зубы произнес консул ненавистное имя.
– Он самый, сеньор. Они ушли, смеясь и разговаривая… И держались за руки. – Затем, напустив на себя уверенный вид, Гарсиа добавил: – Не волнуйтесь, сеньор. Они сегодня вернутся, вот увидите. Они провели вместе только одну ночь.
У консула подкосились ноги. Смертельно побледнев, он сел на краешек кровати. Хосе с его сыном… Вопреки его категорическому запрету… А он-то был уверен, что их общению положен конец. Слова «смеясь и разговаривая»… «держались за руки»… «провели вместе ночь» раскаленным железом жгли его мозг. Адов огонь гнева, ненависти, обманутой любви пылал в его груди. Консул стиснул руки. Господи, за что! Именно сейчас, в минуту тяжких испытаний, когда он весь переполнен отцовской нежностью, когда он более всего нуждается в сыновней любви. Нет, нет, этого не может быть… Он не может в это поверить…
– Гарсиа! – лихорадочно вскрикнул он. – Что вы такое говорите! Мой сын, должно быть, пошел к мистеру Деккеру. Тут какая-то ошибка.
Дворецкий, не отводя от него темных горящих глаз, в которых таилась насмешка, пожал плечами:
– Не мне с вами спорить, сеньор. Обо мне всегда говорили, что я свое место знаю. И это место часто было очень высоким. Конечно, если вы полагаете, что я отступаю от истины…
– Нет, Гарсиа. – Брэнд заискивающе взглянул на него. – Я не это хотел… Вы вне подозрений. Но все же… – Он осекся, стиснув лоб обеими руками.
– Сеньору, несомненно, очень трудно в это поверить. – Избавленный от пристального внимания консула, Гарсиа под кажущейся невозмутимостью веселился вовсю. – Я с большим почтением отношусь к сеньору и его сыну. Мне не хотелось причинять сеньору боль. Но если требуются доказательства…
Когда Брэнд с неимоверным усилием поднял голову, Гарсиа протянул ему измятый листок бумаги.
– Я нашел это в саду, сеньор. Там было еще несколько. Но и этого будет достаточно.
Консул машинально взял листок, но карандашные строки расплывались перед его затуманенным взором, и из всего он смог разобрать только слово «люблю». Он не спеша потянулся за очками и с тяжелым сердцем надел их.
Дорогой Хосе, как я люблю, когда мы вместе…
Консул, не отрываясь, дочитал до конца все игривые строчки, которыми так весело перебрасывались Хосе и его сын. Красные пятна вспыхнули и погасли на висках, вытянутое лицо Брэнда побледнело сильнее прежнего. Он почувствовал себя опустошенным до тошноты, и эта внутренняя пустота вдруг взорвалась сильнейшим, удушающим гневом.
Сквозь объявший его красноватый туман проник тихий возглас Гарсиа:
– Они вернулись, сеньор. – Дворецкий указал на окно. – Вот они… в саду.
Не двигаясь с места, консул ответил:
– Благодарю вас, Гарсиа. Можете идти. Я должен немедленно увидеться с сыном.
Некоторое время после ухода слуги он еще сидел, затем резко встал и судорожно задышал, расправляя сдавленные легкие. Непонятно почему, он не мог заставить себя выглянуть в окно. Консул вышел и медленно спустился по лестнице. Как только он оказался в холле, входная дверь распахнулась и в потоке солнечного света в дом вбежал Николас.
Увидев отца, он вскрикнул и резко остановился. Его взгляд моментально померк. И хотя он тут же шагнул вперед, приветливо улыбаясь, консул успел заметить испуг на лице сына и снова ощутил укол в сердце.
– Доброе утро, Николас, – глухо сказал он.
– Доброе утро, папа, – пробормотал мальчик.
– Ты уже позавтракал?
– Да, папа.
– О, тебе везет больше, чем мне. Может быть, если тебе нечего делать, побудешь со мной, пока я завтракаю?
В сопровождении сына консул вошел в столовую и занял место за столом, на который Гарсиа сразу же поставил знакомый поднос с кофейником, фруктами и булочками. Консул на удивление твердой рукой налил себе чашечку кофе. Он не предложил сыну сесть, и тот так и стоял перед ним, подобно подсудимому. Увидев, что все в порядке, Гарсиа бесшумно удалился.
– Приехав утром, – начал консул, – я рассчитывал, видимо слишком самонадеянно, что ты меня здесь встретишь.
– Но, папа… Я не знал, что ты так рано вернешься.
– Конечно нет. – Консул горько усмехнулся. – А кстати… Где ты был?
– У Хосе.
– Ты провел ночь в его доме?
– Да, папа.
Консул разломил булочку.
– Ты же дал мне слово с ним не разговаривать.
– Я и не разговаривал сначала. Потом совсем немного… – Глаза мальчика наполнились влагой. – Но в конце концов мне пришлось разговаривать. Мне было так одиноко… и так страшно.
– В самом деле? Кто же тебя испугал, смею я спросить?
Из-под длинных ресниц Николас украдкой бросил взгляд на дверь буфетной и очень тихо ответил:
– Гарсиа, папа.
– Что?! – вскинулся консул. – Как ты смеешь мне лгать?!
– Я не вру, папа. Он напугал меня, только Магдалина просила ничего тебе не говорить. Поэтому я пошел к Хосе. Поверь мне, папа, пожалуйста!
– Я не верю тебе, – сурово ответил Брэнд. – Ты намеренно выдумал этот вздор с единственной целью меня обмануть.
– Нет, папа, нет! Умоляю тебя мне поверить. – Слезы брызнули из глаз Николаса и покатились по щекам и носу. – Я тебе все расскажу… Гарсиа был ужасен! У него был нож. Он отсек голову моей рыбке. Весь стол был в крови. Я подумал, что он и меня хочет убить. Как же ты не видишь, папа? Он не тот, кем притворяется! Он смеется над нами все время. Он плохой и злой человек, совсем не такой, как ты и Хосе.
– Как ты смеешь объединять меня с этим?! – крикнул консул, кровь ударила ему в голову.
Николас отшатнулся, увидев мертвенно побледневшего отца, и зашелся в рыданиях.
– Ты спятил? – хрипло сказал консул. – Что за чушь ты несешь – ножи, кровь, отрезанные головы. Кто-то подучил тебя оклеветать Гарсиа! Я этого не допущу! Гарсиа безупречен, он исключительно надежный человек, не то что этот твой неотесанный хам.
– Нет, нет, папа, – плакал мальчик. – Хосе хороший.
От ярости консул стиснул зубы. Ему пришлось вцепиться в подлокотники кресла, чтобы удержать себя в руках, вцепиться отчаянно, как в единственное надежное место, как в холодный трон инквизитора.
– Значит, твой друг хороший… – Ему не хватало воздуха. – Он тебе нравится?
– Да, папа.
– Может, ты его даже любишь?
Мальчик кивнул сквозь слезы:
– Разве не должны мы любить всех?
Консул дернулся, как от укуса гадюки.
– Не увиливай! Отвечай: куда он повел тебя вчера вечером?
– К себе домой.
– Где это?
– На Калье Корриенте.
– Ясно. Худшие трущобы в Сан-Хорхе.
– Не совсем, папа. – Николас всхлипнул. – Там очень чисто. И чудесный вид на горы, бабочки и колибри на стенах. Хосе их собирает… вставляет в рамки, которые делает сам. Мы ели олья подрида, я такой вкусноты никогда не ел! Ее сварила Пакита… Мария не могла, потому что она тяжело работает в прачечной… А старый Педро ничего не делает, только вяжет… – Он запнулся и умолк, увидев выражение лица консула.
Николас не понимал, что своей наивной попыткой все объяснить, умилостивить он только сильнее раздул огонь, бушующий в груди отца. Мальчик заплакал пуще прежнего.
– Твой отец был счастлив узнать, как тесно его сын сблизился с этим сбродом. Продолжай. Что еще там было?
Грудь ребенка вздымалась от рыданий.
– Мы играли в эсталлидо, папа… Это карточная игра…
– Кто играл?
– Мы все.
– Кого ты подразумеваешь под «мы все»?
– Хосе и Педро… и я… с Пакитой, Хуаной, Луисой, Еленой и Бьянкой. Ой, извини, папа, я забыл. Мария не играла. Она стелила чистые простыни на кровать.
Прямая фигура в кресле выпрямилась еще сильнее.
– На чью кровать?
– Нашу с Хосе.
Консул оторопел. В избытке чувств он подался вперед, будто подставляя себя под удар.
– Вы с ним… – Он задохнулся и не смог договорить.
Наступила тишина – такая звенящая и стерильная, что Николас даже плакать перестал. Его охватила дрожь. Размытая слезами фигура отца, казалось, росла в его глазах, лоб и щеки заливала желтизна.
– Что… Что я такого сделал, папа?
Консул встал, оттянул душивший его воротник и, покачнувшись, сделал несколько шагов. Ухватившись за каминную полку и не поворачивая головы, он сдавленно произнес:
– Оставь меня… Иди к себе в комнату. Увидимся позже.
Снова тишина – еще более звенящая и стерильная, чем раньше… После ухода сына Брэнд еще долго стоял, склонившись у пустого камина, раздираемый хаотическими мыслями. Наконец он глубоко, со свистом втянул воздух – решение было принято. Да… Это лучшее, это единственное решение. Как бы велики ни были возможности человека, бывают ситуации, когда ему не обойтись без помощи специалиста.
Тяжело, будто собираясь с силами, консул прошел через холл в гостиную, сел к секретеру в нише, вынул ручку и написал:
ПРОФЕССОРУ ЭЖЕНУ ГАЛЕВИ, 219Б УЛИЦА КАПУЦИНОВ, ПАРИЖ, ФРАНЦИЯ.
БРОСАЙТЕ ВСЕ И НЕМЕДЛЕННО ПРИЕЗЖАЙТЕ. ДЕЛО НЕ ТЕРПИТ ОТЛАГАТЕЛЬСТВ. ХАРРИНГТОН БРЭНД.
Он позвонил в колокольчик и, когда Гарсиа вошел, протянул ему листок:
– Поезжайте в город и немедленно отправьте телеграмму.
– Слушаюсь, сеньор.
Брэнд остался сидеть в нише. Звук отъезжающего автомобиля несколько успокоил его. Но неосмотрительно поднятый взгляд проник сквозь оконное стекло, и вновь вспыхнувший в сердце огонь чуть не задушил его.
На краю освещенного газона стоял садовник. Голый до пояса, с широко расставленными ногами и с блестящим на солнце золотистым торсом, он легко размахивал косой. Брэнд смотрел, чуть дыша, словно зачарованный чудесным ритмом, с которым каждый взмах косы врезался в его плоть. Вспотевшие от ненависти пальцы сжали ручку, переломив ее. Но он этого не заметил. Захваченный вихрем вожделения, с расширенными зрачками и шумом в ушах, он смотрел, как чистое сверкающее лезвие взметалось снова и снова, как ятаган, идеальными дугами на фоне далеких синих гор.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?