Текст книги "Испанский садовник. Древо Иуды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ispanskiy-sadovnik-drevo-iudy-245544.jpg)
Автор книги: Арчибалд Кронин
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 14
Четыре часа спустя в Каса Бреза доставили телеграмму из Парижа.
БУДУ ЗАВТРА 17:30. ДО МОЕГО ПРИЕЗДА СОХРАНЯЙТЕ СПОКОЙСТВИЕ. ПРЕДАННЫЙ ВАМ ГАЛЕВИ.
Профессор сдержал слово. На следующий день, когда на станции Сан-Хорхе резко затормозил дневной поезд, низенький, по-пуритански аккуратный человек с бледным лицом, пронизывающим взглядом маленьких, глубоко сидящих на узком лице глаз, с эспаньолкой на небольшом подбородке, одетый в черный дорожный плащ и примятую темную шляпу, проворно выскочил из вагона и обхватил застывшие пальцы Харрингтона Брэнда своими мягкими ладошками.
– Мой бедный друг!
Этим обращением доктор словно желал сказать консулу, чью угрюмую раздражительность он распознал с первого же взгляда: «Я здесь. Больше беспокоиться не о чем».
Погода испортилась, они отъехали от станции под моросящим дождем, пелена которого растушевала очертания гавани и совсем заслонила серое неподвижное море.
– Я получил ваше письмо, – заметил Галеви, глядя прямо перед собой. – Что, положение ухудшилось?
– Сильно ухудшилось! – тихо и сосредоточенно отозвался Брэнд.
Властно стиснув его колено, Галеви не дал ему договорить.
– Не сейчас, мой друг. У нас будет достаточно времени. Расслабьтесь. Я буду в вашем распоряжении столько, сколько понадобится.
В этом вынужденном молчании они подкатили к вилле, отряхнув с низко свисающих тонких веток мимозы хрустальные подвески капель. Сквозь испарения призрачно виднелись утесы, облака укрывали горы. Воздух жил, наполненный звуками невидимых струй, по капле просачивающихся в сырую, но еще не насытившуюся землю. Сквозь туман с моря доносился заунывный плач рыбачьего рожка, то усиливаясь до тоскливого воя, то вовсе затухая, подобно канувшей в бездну звезде.
А в доме шли последние приготовления: в столовой, гостиной и в большой гостевой спальне пылал огонь, насыщая воздух теплом и ароматом душистого кедра. Магдалина энергично орудовала на кухне, Гарсиа стремительно сновал вверх и вниз по лестнице.
Обед на две персоны, поданный в восемь часов, был близок к совершенству, что побудило профессора, который, вопреки своему чопорному виду, явно не чурался стоящих на столе деликатесов, похвалить консула за хорошую повариху и пожурить за то, что не отдает должное ее искусству. Время от времени, пока при затененных свечах он ел лангуста под соусом эспаньоль, Галеви устремлял на хозяина изучающий взгляд. Вполне понимая глубину страданий Брэнда, он решил не торопиться, невозмутимо следуя своему методу отсроченного наблюдения, оставаясь при этом, как всегда, хозяином положения.
Эжен Галеви, сын шипчандлера из Бреста, приехал в Париж лет двадцать назад неотесанным пареньком, чтобы изучать медицину. Несколько раз потерпев неудачу на экзаменах, он получил диплом об общем университетском образовании.
В то время Шарко находился в зените славы, и в толпе, привлеченной этим блеском, был и молодой доктор Галеви. Он посещал лекции великого человека, не вылезал из его клиники в Сальпетриер и, когда его пару раз выбрали – случайным образом – ассистировать при знаменитых массовых демонстрациях истерии, Галеви решил, что должен специализироваться в психиатрии.
Помимо некоторой смекалки провинциала, позволяющей ему подхватывать выражения и манеры своего кумира, Галеви не обладал никакой квалификацией для подобной работы. Скромное наследство, полученное от отца, позволило ему отправиться в Вену, где он учился у Юнга, прослушал курс в Гейдельберге и провел восемнадцать месяцев в психиатрической лечебнице в Мекленбурге. Вернувшись в Париж, он был принят на основе этого опыта в штат Института неврастении, небольшой клиники, расположенной в Пасси. Кроме того, Галеви начал читать научно-популярные лекции в Академии психогигиены. Постепенно он обзавелся небольшой клиентурой, состоящей из обычных неврастеничек, пациентов с пограничными состояниями и ипохондриков. Манеры его, как и следовало ожидать, улучшились, глаз стал острее, руки более ловкими. Обрядившись в сюртук с высоким черным воротником, этот убежденный холостяк приобрел вид духовного лица. Прирожденный махинатор, он день ото дня расцветал на льющихся ему в уши страхах и жалобных признаниях. Он научился быть жестоким, одним только словом выпытывать тайны и изрекать парадоксальные пророчества с важностью оракула, нисколько не соответствующей его тщедушной фигуре.
Однажды, во время краткого летнего отпуска в Кнокке, его приезд дошел до сведения Харрингтона Брэнда, занимавшего тогда официальный пост в этом бельгийском курортном городке. Консул, страдавший от периодической депрессии, по наитию – самому счастливому в его жизни, как он впоследствии утверждал, – принял судьбоносное решение проконсультироваться с парижским психиатром. Эти две посредственности, несмотря на разницу темпераментов, сразу почувствовали друг в друге родственную душу. Много раз потом обращался Брэнд к этому новому врачу в уверенности, что только он может ему помочь. Во время долгих сеансов на улице Капуцинов крепла дружба между респектабельным, выбитым из колеи чиновником и маленьким фальшивым священником, который методично выслушивал секреты консула, неуклонно усиливая свою власть над ним.
Покончив с обедом, мужчины перешли в гостиную и расположились по обе стороны мраморного камина. Мерцающие языки огня окрасили красными сполохами слабо освещенную хрустальной газовой люстрой большую строгую комнату. Блики, подобно призрачному войску, проносились по иллюзорным гобеленам, причудливым тумбочкам, извилистым столам с витиеватой позолотой. Видя, что его друг больше не может сдерживаться, Галеви значительно, едва ли не повелительно, кивнул, словно разрешая говорить. Утопая в кресле и подперев опущенную, как у аббата-исповедника, голову тонкой рукой, слегка прикрывшей глаза, он приготовился слушать.
Плотно сжатые губы консула моментально разомкнулись, и он разразился беспощадными, полными и исчерпывающими показаниями. Профессор, казалось, не смотрел на него, но сквозь неплотно сомкнутые пальцы не упускал ни одной эмоции своего визави, и хотя его лицо оставалось профессионально бесстрастным, глубоко посаженные глаза были остры, как скальпель. Но когда в заключение Брэнд, порывшись в кармане бархатной, обшитой галуном домашней куртки, протянул ему мятый листок, блеск в глазах профессора был немедленно приглушен. Пока охваченный волнением консул вытирал пот со лба, Галеви не торопясь надел пенсне в золотой оправе и методично дважды прочитал сей «документ». Затем, вытянув губы так, что обнажились бледные десны, он покивал и наконец с важностью произнес:
– Мой добрый друг, не стану отрицать, что эта связь внушает мне серьезные опасения. Не будь я так привязан к вам, то мог бы не придавать ей большого значения. Если бы я не так высоко ценил ваш ум, возможно, я и утаил бы от вас некоторые из ее прискорбных последствий. Но вы, мой друг, человек высших способностей, вы не только отец, но еще и искушенный гражданин мира. Вам известно, что грязь можно обнаружить даже в самых неожиданных местах. Нежнейшие цветы подпитываются навозом, под поверхностью чистейшего лесного озера с белоснежными лилиями скрывается пласт нечистот.
Консул содрогнулся, но Галеви не позволил себя перебить.
– Целомудрие, друг мой… У нас, психиатров, это нелепое слово вызывает улыбку… Сентиментальный символ устаревшей веры. Разве не обнаруживаем мы ежедневно новые запущенные раны, свежие свидетельства человеческой подлости? Разве все мы не слуги наших тел, жертвы ужасов и омерзения своих страстей? Да хоть бы первые непроизвольные действия младенца – с какой чувственной жестокостью впивается он в материнскую грудь! – Профессор бесстрастно пожал плечами. – Что же касается возраста, к которому сейчас приближается ваш сын, вот там действительно мы столкнемся с более темными силами, со странными навязчивыми идеями и тайными желаниями… Очень жаль, что именно в этот период возникла его безрассудная связь со взрослым юношей, да еще испанцем.
Консул застонал и так сжал кулаки, что ногти впились в ладони.
– Вы полагаете, что Николас был серьезно травмирован?
– Боюсь, травма на самом деле имела место, – сдержанно ответил Галеви. – Насколько она серьезна, мне предстоит выяснить.
– Выяснить?
– Разумеется. К моему великому сожалению, я вынужден подвергнуть вашего сына психоанализу.
Охваченный внезапным смятением, консул отшатнулся.
– Но послушайте, – запинаясь, возразил он, – он же совсем еще ребенок, и он так расстроен, так уязвим…
Галеви холодно посмотрел на него:
– Вы сомневаетесь в моем профессионализме?
– Нет-нет, друг мой… Но… Только если вы считаете это необходимым.
– Крайне необходимым! – уязвленно бросил профессор. – Только зондированием подсознания мы сможем выяснить, что произошло в течение тех опасных ночных часов.
– Подождите, Галеви… – Консул схватился за голову.
– Бросьте, друг мой, – сказал Галеви с покровительственной жестокостью. – Мы-то ведь уже не дети.
– Нет. – Брэнд подавленно опустил глаза. – И тем не менее… Вам известно состояние моего здоровья… И то, что я пережил крах своего брака… Постоянное напряжение, связанное с моим служебным положением… Длительные творческие усилия, направленные на мой литературный труд… И над всем этим – всеподавляющая любовь к моему сыну…
– Уверяю вас, я проявлю максимум сострадания, – сухо прервал его Галеви. – У меня есть опыт.
– Я доверяю вам, друг мой, – с трудом произнес Брэнд, страдание которого грозило перерасти в исступление. – Наглая, бессовестная дерзость этого парня – вот что меня бесит.
– Вы не уволили его? – быстро спросил Галеви.
Консул, зажмурившись, помотал головой.
– Хорошо, – одобрил профессор. – Мы, конечно, подвергнем его крайне тщательному допросу. Кроме того, мне необходимо допросить ваших слуг. Вы не возражаете?
– Нет. Это чудесная пара. Но тот, другой… Хосе…
Произнеся ненавистное имя, консул окончательно потерял контроль над собой. С вылезающими из орбит глазами, он подался вперед, яростно стукнул кулаком по подлокотнику кресла и закричал:
– Он должен быть наказан!
Наклонив голову, профессор вонзил в него прощупывающий взгляд. Потом откинулся на спинку кресла и соединил кончики пальцев; странная улыбка заиграла в складках его желтых щек – улыбка того, кому известны позорные тайны людей, избранного свидетеля их притворных личин, хранителя душ.
– Несомненно, друг мой… Вы правильно сделали, что вызвали меня.
Глава 15
К утру дождь прекратился, к небу вернулась его обычная безмятежность, а обновленная земля нежилась в лучах яркого солнца. Николасу, задумчиво глядящему на сад из окна спальни, которое он, набравшись храбрости, слегка приоткрыл, сладкий аромат воздуха, очищенного алхимией утренней зари, предвещал изменения к лучшему. Возможно, сегодня его выпустят из унылого заточения в своей комнате. Теперь, когда здесь профессор Галеви – накануне он с затаенным интересом прислушивался к звукам, сопровождавшим приезд гостя, – настроение отца смягчится. В обществе парижского доктора консул всегда был в прекрасном расположении духа.
Между тем, равнодушно съев свой обычный завтрак, одетый в рубашку и брюки, Николас сосредоточенно высматривал сигнал Хосе из-за сарая с инструментами – быстрый взмах руки по направлению к верхнему окну, который целых два дня вынужденной разлуки был единственным средством общения между ними. Этот энергичный, обнадеживающий жест, наполненный смыслом и симпатией, оказывал целительное воздействие на сердце мальчика. Он знал, что Хосе его не забыл. Этого было достаточно. Что бы с ним ни случилось – приступы болезни, исполнение ужасных угроз Гарсиа, даже гнев отца, – ничто не имеет значения, если Хосе остается его верным, его любящим другом.
Было уже почти десять часов. Хосе, разравнивая граблями размытую дождем подъездную дорожку, начал медленно перемещаться в сторону сарая, за которым его не могли увидеть из окон нижнего этажа. Сердце Николаса забилось в радостном ожидании, но тут в коридоре раздались шаги, и почти сразу же дверь распахнулась, впуская отца и профессора Галеви. Мальчик настороженно развернулся, вспыхнувший на его лице румянец придавал ему виноватый вид.
– Доброе утро, дитя мое, – приветливо кивнул Галеви.
– Доброе утро, сэр, – ответил Николас. – Доброе утро, папа.
Последовало молчание, показавшееся мальчику зловещим. Его взгляд метался от отца к доктору и обратно.
Консул кашлянул и сдавленно заговорил:
– Николас, раз уж нам выпало счастье принимать у себя профессора Галеви, я попросил его осмотреть тебя, чтобы я мог быть спокоен по поводу состояния твоего здоровья. – Он бросил взгляд на Галеви. – Как я понимаю, мне лучше оставить вас вдвоем.
– Не беспокойтесь, дружище, мы отлично поладим, – быстро ответил профессор и, дождавшись, когда за консулом закрылась дверь, тем же игривым тоном обратился к Николасу: – Кое о чем мы даже папе не хотим рассказывать. А теперь, мой мальчик, ложись на кровать, и мы сможем поговорить без помех.
Николас недоуменно смотрел на профессора. Привычный к врачебному ритуалу, производимому над его хрупким телом – профессору действительно случалось его осматривать, – мальчик на этот раз был неприятно удивлен странной манерой доктора. Когда он послушно улегся, то сразу понял, что осмотр, манипуляции со стетоскопом, все эти постукивания и прощупывания, сопровождаемые успокаивающим бормотанием и выверенными жестами, были всего лишь умело поставленным спектаклем, призванным развеять подозрения. Его опасения подтвердились, когда Галеви наконец встал и, закрыв обе ставни, воскликнул:
– Солнечный свет очень утомляет глаза! Вот! Так гораздо приятнее, правда?
В наступившем полумраке он вернулся, сел у изголовья кровати и слегка прикоснулся ко лбу мальчика.
– Николас, мы с тобой давно знакомы, – весело сказал он. – Не сомневаюсь, что ты видишь во мне скорее друга, чем врача. Ты ведь меня совсем не боишься?
Почувствовав, что от него ждут ответа, Николас, глядя в потолок, буркнул:
– Нет.
– Хорошо, – более сдержанно ответил профессор. – Я хочу, чтобы ты чувствовал себя со мной свободно, так, будто разговариваешь с другим мальчиком… Впрочем, – желтые зубы профессора над седой эспаньолкой обнажились в заговорщицкой улыбке, – ты уже большой мальчик… Это полностью меняет твои взгляды… Твои мысли о жизни. Именно о них я и хотел бы узнать… Ты можешь, не стесняясь, рассказать мне все, даже самое ужасное. Вот о чем ты, например, думаешь сейчас?
– Не знаю, – помолчав, ответил Николас.
– Ну-ка, дружище! – мягко подбодрил его профессор. – Природа не терпит пустоты. Не верю, что в твоей умной головке ничего нет… Хи-хи! Да это же ящик Пандоры, из которого мы с тобой собираемся извлечь много чудесного. Представь, что ты поднимаешь крышку этого ящика. Что ты видишь сейчас, что чувствуешь?
– Я чувствую ваши пальцы у себя на лбу. Они как вата, – с неловкостью ответил Николас. – Еще я вижу полосы света на потолке. Это от щелей в ставнях.
– Отлично! – похвалил его профессор. – Продолжай.
– Что?
– Все, что хочешь… Изложи мне ход твоих мыслей… После ставень…
– Ну… я не знаю, – с сомнением произнес Николас. – Они как бы создают у меня впечатление, что я в тюрьме. Тут так темно и везде эти полосы, так и хочется выйти отсюда.
– А если бы ты вышел, что бы ты сделал?
– Пошел бы на рыбалку, – не задумываясь, ответил Николас.
– На рыбалку? – повторил «психиатр» тоном человека, которого ничем не удивить.
– Да, именно это я и сделал бы. Я сел бы в славный старый дребезжащий автобус и поехал бы в горы. – Под поглаживающими пальцами по узкому запрокинутому лицу мальчика расплылась мечтательная улыбка. – Потом я спустился бы в зеленую долину и сидел бы на солнышке у мельницы, глядя на примулы, дикие ирисы и пробковые дубы. Я закинул бы удочку и целый день ловил бы в запруде рыбу. И может быть, мне попалась бы еще большая форель.
– Ты, конечно, пошел бы один? – тихо спросил профессор.
– Конечно нет! – Улыбка стала шире, и Николас заговорил без малейшего смущения: – Со мной пошел бы Хосе. Это он меня научил.
– Научил чему? – выдохнул Галеви.
– Рыбачить, естественно. Он прекрасный рыбак. И лучший игрок в пелоту в Сан-Хорхе. Но он этим не хвастается. И он так тяжело, ужасно тяжело работает в саду…
– Ты от Хосе в восторге? – с безмерной учтивостью предположил профессор.
– Да, да, конечно!.. – воскликнул мальчик. – Хосе – мой друг.
В недолгом молчании ярко вспыхнули пылинки в полосах света. Пальцы «ясновидца» все так же размеренно двигались, а журчащий голос продолжал:
– Когда твой отец был в отъезде, ты поехал с Хосе на речку. А что вы делали после рыбалки?
– Я отдыхал.
– С Хосе?
– Ну да, Хосе лежал рядом на траве. Там было так хорошо, так тепло на солнце.
– Еще бы, – с тайной гримасой произнес этот духовник от дьявола. – Я понимаю. Меня это не шокирует, дитя мое. Ты не должен пугаться, что рассказал мне об этом.
– А почему я должен пугаться? – удивился Николас. – Я ничего плохого не сделал. Я рассказываю вам все как было.
Профессор закусил губу и раздраженно воскликнул:
– Нет ничего плохого в том, чтобы нарушить запрет отца?!
– Я не собирался нарушать, это все из-за Гарсиа.
– К этому мы еще вернемся, – сказал Галеви. – А сейчас… Ты признался, что ты от Хосе в восторге.
– Это то, что я чувствую, – серьезно ответил Николас.
– Тебя никто и не обвиняет, дитя мое. – К профессору вернулся его успокаивающий тон, он снова почувствовал себя на знакомой и безопасной почве. – Я знаю, тебе нравится, когда Хосе рядом, когда он прикасается к тебе. Например, сейчас тебе было бы приятнее, если бы это он был здесь и гладил твои волосы…
– Да, намного приятнее… – сказал Николас и покраснел от своей невольной грубости.
Профессор, довольный этим проявлением стыда, не обиделся. Повседневная работа давно приучила его равнодушно принимать гораздо худшие оскорбления, даже самую гнусную брань, которую могло обрушить на него извращенное сознание. Единственное, чего он хотел, – воспользоваться этим детским смущением в собственных целях.
– Ты хочешь, чтобы он был с тобой рядом… Прикасался к тебе… – Он доверительно улыбнулся. – Поэтому ты и пошел к нему домой?
Николас неловко пошевелился, будто желая увидеть лицо своего «следователя». Большая темная комната, решетка пляшущих над ним золотистых лучей, мягкий непрерывный массаж висков – все это давило на него, повергая в апатию, в которой полное согласие с непонятными вопросами казалось единственно верным и легким.
– Хосе мне и правда очень нравится…
– В смысле, ты его любишь, – мягко намекнул профессор.
– Ну да, я люблю его. – Румянец Николаса усилился. – Но домой к нему я пошел из-за Гарсиа.
Галеви хохотнул. Он хорошо знал силу этого краткого проявления насмешки – она, как неожиданный укол кинжала, протыкала покров притворства, который все его сочувствие не смогло проткнуть.
– Гарсиа… Вечно Гарсиа! – презрительно бросил он. – Не верю ни единому слову!
– Не важно, верите вы или нет, – гордо ответил Николас, – потому что это правда.
И снова разговор прервался, причем неожиданно для профессора, почувствовавшего, как под его непроницаемую кожу медленно заползает волна враждебности. Этот наивный и столь непредвиденный отпор оказался крайне невыносимым для человека с его опытом. Он не верил Николасу. В его вселенной, в мире, где он двигался и дышал, нормальности не было места. Жизнь представляла собой душные джунгли, где невидимые силы корчились и извивались в мерзкой черной грязи. Что ж, он уже имел дело с нашкодившими детьми, и ему в конце концов удавалось расколоть их броню. У него был с десяток трюков, один хитрее другого, чтобы завлечь упрямца в ловушку.
Выдержка вернулась к нему. Подкупающе улыбаясь Николасу, он для усиления своего священнодействия завладел его рукой.
– Дитя мое… я огорчен твоим непониманием, я вовсе не мыслил в терминах правды и лжи. Зачем тебе обороняться? Я на твоей стороне. То, что называют злом, не более чем инстинкт, наследие миллиона лет первобытного существования. Может быть, тебя смущают эти громкие слова, так это нам совсем ни к чему. Ты должен понять, что ангелов больше не существует и твой поступок человеку простителен. Опасность заключается в его сокрытии. Как только ты мне в нем признаешься, он превратится в ничто и мы вместе сможем над этим посмеяться.
– Над чем посмеяться? – спросил Николас сквозь зубы.
– Например, над этим, – произнес Галеви, показывая мальчику исписанный листок.
Николас весь напрягся, словно ожидая удара, затем его тело обмякло, и он отвел затуманившийся взгляд.
– Ничего страшного в этом нет, – быстро сказал Галеви, успокаивая его. – Но почему ты не был откровенен, когда писал это? Ты наверняка говорил Хосе гораздо более красивые слова, когда вы были одни… Например, у него дома… Вы были вместе всю ночь…
– Мы ничего не говорили, – отвернувшись, глухо произнес Николас.
– Мое дорогое дитя, – прошептал этот прелат сатаны, приблизив щеку к подушке мальчика, – вы же были там только вдвоем… в темноте…
Николаса пробрал озноб, он смутно ощущал, как из тени на него неудержимо надвигается непонятное, но чудовищное зло, внушая страх и отвращение. В какое темное царство позора и омерзения его ведут? Ему хотелось вскочить с кровати, выбежать из комнаты, скрыться. Но овладевшая им слабость не пускала, заставляя его уступить и вызывая желание просить о пощаде. А впрочем, какая разница? Что мешает ему согласиться, вкусить от отравленного плода, предложенного ему этим человеком? Но тут он услышал властный приказ, исходящий из самой глубины его существа. Непроизвольно сжав кулаки, он с усилием вырвался из чужих рук и непокорно сел на кровати. Он был очень бледен, сердце дико колотилось, однако он храбро смотрел профессору в лицо, будто защищал свою жизнь:
– Я не знаю, что вы хотите от меня услышать, но я не собираюсь этого говорить. Я сказал вам, что пошел с Хосе только потому, что Гарсиа напугал меня. Можете спросить Магдалину, если хотите. Она вам расскажет. Я уже просил папу поговорить с ней.
Профессор прикрыл разочарование холодной улыбкой. Он встал, будто принимая долгожданный вызов.
– Очень хорошо. Спросим Магдалину.
Сидя очень прямо и часть дыша, Николас увидел, как профессор дважды дернул за шнурок с кисточкой, из отдаленных закоулков дома слабо донесся звонок. Через пару минут напряженной тишины на служебной лестнице послышались тяжелые, неторопливые шаги поварихи.
Стук в дверь. Она вошла.
– Магдалина, – сказал профессор, – предполагается, что во время недавнего отсутствия вашего хозяина в доме имели место некоторые нарушения. Во-первых, остался ли Гарсиа в Барселоне в субботу ночью?
Неподвижно стоя в дверях, женщина исподлобья взглянула на профессора. Руки, слегка припорошенные мукой, были отведены в стороны от черного платья.
– Нет, – ответила она. – Гарсиа все время был здесь.
Николаса пронзило током. Он рванулся вперед. В изумлении, с трудом произнося слова дрожащими губами, он умоляюще воскликнул:
– Магдалина!..
– Тише, пожалуйста! – Галеви снова повернулся к поварихе. – Во-вторых, устроил ли Гарсиа в воскресенье ночью пьяную оргию?
– Нет, сеньор… – Ее неподвижное лицо словно было вырублено из дерева. – Гарсиа не пьет.
– Значит, он не бил вас и не напугал Николаса?
Она мотнула головой:
– Гарсиа – хороший человек. Это все знают. Он никогда в жизни меня не бил.
– Ох, Магдалина!.. – душераздирающе крикнул Николас. – Как ты можешь?! Ты же знаешь, что он тебя ударил. В буфетной. Ты так плакала! Это было ужасно. И у него был нож… – Он замолчал, охваченный тошнотворным страхом.
– Достаточно, Магдалина, – сказал Галеви. – Спасибо, что уделили нам время.
Какое-то мгновение повариха не двигалась, будто не веря, что ее отпустили. Во время допроса бычьи глаза Магдалины были тупо устремлены на профессора, но теперь на секунду метнулись в сторону Николаса. Она не утратила самообладания – опущенные уголки губ не шевельнулись, – но вдруг, с неожиданной резкостью, развернулась и вышла.
Потрясенный этим предательством, Николас с плачем рухнул на подушку, слезы градом катились по его лицу.
– Хосе… – прерывающимся голосом прошептал он. – Где ты, Хосе?.. Что они хотят с нами сделать?
Профессор Галеви с неопределимым выражением лица сделал шаг вперед и остановился. Поглаживая бородку, со склоненной набок узкой головой, он напоминал воинственного хорька. Нет, решил он, больше ни слова. Немного одиночества, еще несколько слез, и последнее сопротивление рухнет. Тихонько убедившись, что ставни по-прежнему плотно закрыты, под звуки приглушенных рыданий он на цыпочках вышел из комнаты.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?