Текст книги "Испанский садовник. Древо Иуды"
![](/books_files/covers/thumbs_240/ispanskiy-sadovnik-drevo-iudy-245544.jpg)
Автор книги: Арчибалд Кронин
Жанр: Литература 20 века, Классика
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 8 (всего у книги 31 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
Глава 16
В это утро Харрингтон Брэнд лишь ненадолго заскочил в консульство, в состоянии растущего напряжения пробыл там около часа и, нервно дрожа, заторопился домой, чтобы успеть на ланч с гостем. Теперь, по завершении тягостной трапезы, за которой профессор доложил об осмотре, мужчины сидели в столовой, куда им подали кофе.
– Значит, у вас не осталось сомнений? – прервал затянувшееся молчание консул, задумчиво помешивая кофе.
– Ни малейших! – Профессор с довольным видом отхлебнул из своей чашки. – Перекладывание комплекса вины на другого вполне типично… И то, как его сломило противостояние Магдалины.
Бледный лоб Брэнда свело судорогой.
– Надеюсь, испытание было не слишком суровым для моего мальчика.
– Друг мой, что значат несколько детских слезинок, кратковременное страдание, когда на карту поставлено главное!
– Он больше не страдает? – Брэнд опять попытался найти облегчение беспокойству, пронизавшему его до мозга костей.
– Скорее всего, он крепко спит… Обычная реакция на успешный катарсис… Но вам в любом случае не стоит к нему заходить. Одиночество, возможность поразмышлять – это основная составляющая моего лечения. Повторяю, эти аномальные тенденции, которые, как видно, уже глубоко проросли, нужно искоренить любой ценой.
Консул скомкал под столом салфетку в тугой шар и, не глядя на Галеви, сказал:
– А Хосе?
Профессор, вздрогнув, опустил чашку.
– Утром я тщательно его допросил. Ловок мерзавец! – Поколебавшись, он добавил: – Я знаю, как вы к нему относитесь, друг мой, но что мы можем сделать? Вы не можете подать на него в суд, не причинив огромного вреда Николасу и себе. Одна только огласка… Нет, это немыслимо.
– Нужно что-то делать. – Брэнд угрожающе выплевывал слова, втянув голову в плечи.
– Наберитесь терпения. Дайте парню волю, и он сам себя погубит. Когда я перед обедом говорил с Гарсиа, тот – совершенно случайно – упомянул, что в последнее время из его комнаты пропадали небольшие суммы денег. Гарсиа не слишком распространялся – он для этого слишком сдержан, но я был достаточно проницателен, чтобы понять, что он подозревает в воровстве Хосе.
– Что? – глухо спросил консул, погруженный в горькие раздумья, постепенно смысл слов Галеви дошел до него, и он резко выпрямился, ввалившиеся глаза заблестели. – У Гарсиа украли деньги?.. Этим надо заняться безотлагательно!
И, не дожидаясь ответа Галеви, он позвонил в маленький серебряный колокольчик, стоящий перед ним на столе. Последовала продолжительная пауза. Затем, застегивая на ходу белую куртку и поспешно дожевывая пищу, появился дворецкий.
– Простите, сеньор, – сказал он, – я думал, вы закончили. Мы с Магдалиной…
– Да, Гарсиа, понимаю, – перебил его консул. – Я сожалею, что прервал ваш ланч. Но до моего сведения только что дошло дело чрезвычайной важности. Верно ли, что у вас недавно пропали некоторые суммы денег?
– Пропали, сеньор? – Гарсиа позволил себе вольность слегка пожать плечами. – Из запертого ящика деньги сами собой не пропадают.
– Ах вот как? Значит, их украли?
– Без всякого сомнения, сеньор. Замок был умело вскрыт.
Консул порывисто вздохнул, не веря такой удаче:
– И вы так спокойно об этом говорите.
Гарсиа снова пожал плечами с несколько презрительным выражением:
– Там было немного, сеньор. В общей сложности было украдено тридцать-сорок песо. Моя жизненная философия не позволяет считать это бедой. Более того, мне приходилось жить в больших домах, таких как дом де Аоста, где я вынужден был общаться с нечестными коллегами. Но все же… – Он помолчал, непроницаемые на бесстрастной маске глаза смотрели на консула не мигая. – Но все же, сеньор, я неспокоен.
– Почему?
– Я опасаюсь, сеньор, – ответил Гарсиа, намеренно не сводя с консула туманного взгляда, – что были украдены более ценные вещи.
У Брэнда отвисла челюсть. Галеви с большим интересом подался вперед.
– Да, – продолжал дворецкий, учтиво взглянув на профессора. – Я не хотел говорить, не мое это дело. И причинять кому-то неприятности я тоже не люблю. Но раз уж вы сами об этом заговорили, я спрошу вас, сеньор… На месте ли те ценности, которые вы храните в маленькой шкатулке на туалетном столике?
Консул облизнул губы. Его голос странно изменился.
– Вы имеете в виду мои запонки?..
– И еще ваши маленькие плоские часы с бриллиантами, булавки для галстука с сапфирами, кольцо с печаткой – все самое ценное, – серьезно перечислил Гарсиа. – Я вижу их, когда обслуживаю вас. Никогда не встречал красивее…
Это было правдой. Из личных средств консул щедро подпитывал свое увлечение изысканными ювелирными украшениями. Надетые к парадному костюму на официальных мероприятиях, они выгодно подчеркивали его классические черты и внушительную фигуру, придавая ему вид важной особы.
Консул решительно встал:
– Идите за мной, оба.
Он повел их наверх в свою спальню. Круглая марокканская кожаная шкатулка стояла в центре туалетного столика в окружении желтоватых щеток слоновой кости и тяжелых хрустальных флаконов с лавровишневым лосьоном и одеколоном. Без колебаний консул откинул крышку. Шкатулка была пуста.
– О Боже! – У него перехватило дыхание.
Крайне редко консул позволял себе это восклицание, но сейчас он был потрясен таким неземным чувством, которое иначе было не выразить.
– Довольно опрометчиво с вашей стороны было не запереть ее, – пробормотал за его спиной Галеви.
Брэнд обернулся, лицо его пылало.
– Я доверяю своим людям. Никогда еще в моей жизни… Все мои драгоценности! Подлинные… Дорогие сердцу… Бесценные… Их ничем не заменить… Гарсиа, мой верный Гарсиа, кто это сделал?
Губы дворецкого искривились, он не ответил, но его взгляд, слегка сместившись за спину консула, прошел сквозь распахнутое окно и остановился на саде.
– Да! – воскликнул Брэнд, экзальтированно повысив голос. – Оставайтесь здесь, Гарсиа. Вы пойдете со мной, Галеви? Ваша поддержка была бы очень кстати.
Выйдя из дома, консул в сопровождении друга зашагал по усыпанной гравием дорожке к сараю. Хосе там не было. Убедившись в этом, Брэнд уже готов был направиться к кустарнику, когда его воспаленный взгляд привлекла куртка садовника, бесформенно свисающая с ржавого гвоздя за дверью. С губ консула сорвался сдавленный крик. Он всегда очень гордился своей порядочностью. Но сейчас, подстегиваемый злостью и обидой, он без колебаний шагнул к двери и стал обшаривать карманы куртки, небрежно бросая на земляной пол ненужные предметы, попадающие под руку: клубок шпагата, несколько рыболовных крючков, воткнутых в пробку, сухую горбушку, завернутую в газету, кусок воска и старую костяную ложку. Много карманов было в этой чиненой и полинявшей от дождя одежде, да еще и двойная подкладка, в которой привычному к сельским обычаям парню легко было спрятать и принести домой пойманного зайца или кролика. Казалось, что обыск не принесет результатов, когда с хриплым победным кличем консул извлек из самой глубины пару тяжелых, сверкающих желтых запонок.
– Это мои! – заикаясь, сказал он. – Никаких сомнений – мои! Вы видите? – От волнения он схватил Галеви за руку. – Это всего лишь позолота… Единственная подделка среди моих вещей. Все остальное он сбыл с рук, а эти… потому что они не обладают настоящей ценностью, эти остались у него.
Узкая голова профессора понимающе склонилась.
– Разве я не говорил вам… Но, друг мой… ради вашего здоровья, сохраняйте спокойствие.
– Я отказываюсь сохранять спокойствие! – трагически вскричал Брэнд. – Он причинил мне зло, мне и моей семье, – и вот он наконец в моих руках! Хосе! Немедленно сюда!
Он собирался крикнуть еще раз, но снаружи раздался топот, и в сарай, запыхавшись, вбежал Хосе, срывая на ходу парусиновую кепку.
– Вы меня звали, сеньор?
– Да, звал! – глухо проговорил Брэнд. Ненависть душила его. Дрожащей рукой он протянул позолоченные запонки. – Где ты это взял?
Хосе посмотрел на желтые диски, связанные короткими цепочками, потом поднял темные глаза, растерянно переводя взгляд с Галеви на консула.
– Не понимаю вас, сеньор. Я никогда их раньше не видел.
– Тогда объясни, как они очутились в твоей куртке.
– Этого не может быть, сеньор. – Растерянный взгляд Хосе метнулся к грязному пончо за дверью, будто опасаясь, что оно тоже стало жертвой сверхъестественного злого умысла. – Их там никогда не было.
– Они были там! – резко возразил консул, и кровь бросилась ему в голову. – Я только что нашел их в твоем кармане.
– Нет, сеньор. – В отличие от уверенных обертонов Брэнда слова Хосе прозвучали смущенно и с запинкой.
– Профессор Галеви может это подтвердить.
В сарае повисло напряженное молчание. Побледневший Хосе не мог отвести завороженного взгляда от позолоченных запонок.
– Кто-то их подложил, – наконец произнес он.
С поджатых губ профессора сорвался и был мгновенно подавлен ироничный смешок.
– Классический ответ, – тихо сказал он консулу.
Но консул не услышал. В его ушах все громче звучала победная песнь. Он снова ощутил огонь в груди и заговорил медленно, смакуя каждое слово:
– Я вызываю полицию. А ты пока пройдешь с нами в дом. И не пытайся бежать.
Хосе сильно побледнел, его глаза выражали обиду и боль, губы дрожали. Тем не менее он гордо произнес:
– Мне незачем убегать, сеньор. Полицейский – мой друг. Он знает, что я не вор.
Они направились к дому: впереди консул, за ним Хосе, замыкал процессию Галеви. Хосе был заперт в столовой, а консул лично позвонил в полицейский участок Сан-Хорхе. Ждать пришлось недолго. Не прошло и получаса, как прибыл молодой стройный сержант полиции в темно-зеленой форме и блестящей черной фуражке. Гарсиа проводил его к консулу, на которого военная выправка полицейского произвела благоприятное впечатление.
– Сожалею, что побеспокоил вас, сержант, – начал консул, сразу переходя к сути дела, – но, оказывается, у меня в штате есть вор.
Кратко – самообладание уже возвратилось к нему – консул изложил компрометирующие факты. Услышав имя Хосе, полицейский вмиг утратил вид спокойной бдительности. Когда консул закончил, сержант в нерешительности изучал носки своих ботинок.
– Плохо дело, – произнес он. – Вы уверены, что тут нет никакой ошибки? Я знаю Хосе Сантеро. Может, он и бывает иногда… несдержан, но… украсть?..
Консул выпрямился, приняв обычный официальный вид:
– Вы позволяете личным чувствам влиять на свои служебные обязанности?
– Нет, нет, сеньор, – поспешно ответил сержант. – Давайте сначала с ним поговорим.
Они вошли в столовую, где, стоя, застыв в страдальческом недоумении, их ждал Хосе.
Глава 17
Для Николаса будто солнце выглянуло из-за туч, когда ему разрешили одеться и спуститься в столовую позавтракать вместе с отцом и профессором Галеви. Это было избавлением от полного одиночества, от холодного, впивающегося в грудь края подноса, с которого он ел, не ощущая вкуса, напряженно прислушиваясь, не донесутся ли снизу новые, таящие опасность звуки. Он чувствовал, что отец и профессор что-то от него скрывают, тем не менее напряжение последних дней несколько спало, что было довольно неожиданно, и их общество не было ему неприятно. Профессор, откусывая намазанный маслом гренок, не умолкая, говорил с Николасом, сохраняя на лице уклончивую улыбку, словно вчерашнего допроса никогда и не было. Отец несколько раз незаметно выглядывал из-за листов «Эко де Пари», и в его по-прежнему отстраненном взгляде сквозил намек на примирение. Когда, покончив с завтраком и напряженно выпрямившись на стуле, Николас ожидал его приказаний, консул с деланой строгостью сказал:
– Тебе, наверное, хочется пойти в сад… Ты давно не гулял. – И, повернувшись к Галеви, он так же подчеркнуто сдержанно произнес: – Сегодня я не пойду в офис раньше полудня. Не посмотрите ли заключительную часть моей рукописи, если, конечно, это не слишком утомительно.
– С удовольствием, друг мой! – ответил Галеви, деликатно промокая губы салфеткой.
Они встали. Николас весь дрожал – эти сеансы наверху не прошли для него бесследно, ноги едва держали его. Но он взял себя в руки, спокойно направился к входной двери и в следующую минуту был уже на крыльце.
До чего же хорошо снова очутиться на улице, ощутить себя свободным после заточения! Раздув ноздри, он вдохнул свежий аромат бриза. Разумеется, ни в коем случае нельзя сразу бежать к Хосе! Медленно, стараясь быть как можно незаметнее, Николас брел вдоль травянистого бордюра, останавливаясь через каждые несколько шагов и нюхая цветы. Один из розовых круглых камешков, окаймлявших дорожку, откатился в сторону, и мальчик аккуратно положил его на место. Он наблюдал, как улитка с выставленными рожками тащит куда-то свой куполообразный замок, оставляя за собой серебристый след. Краем глаза он увидел, как из дома появился профессор Галеви, неся в руках клетчатый плед и пакет с драгоценной рукописью о Мальбранше. Когда психолог удобно устроился в шезлонге возле беседки, Николас бочком направился в сторону конюшни, куда его уже некоторое время манил звук рубки дров.
Но там его ждало разочарование. Это Гарсиа, закатав рукава, орудовал мачете, и Николас встревоженно поспешил вокруг каретного сарая к новому рокарию. Рокарий выглядел прекрасно, нежно-зеленые листья папоротника уже покрыли камни с прожилками слюды. Но Хосе и там не было. Ускоренным шагом Николас прошел за олеандрами, пересек заросли мирта, свернул к пустому сараю и катальпе и, наконец, замкнув круг, опечаленно вернулся к беседке.
Уютно укутавшись, с трудом удерживая тяжелую стопку листов, скрепленных полосками металла, профессор, казалось, был так погружен в чтение, что неловко было его беспокоить. Но, поколебавшись, Николас все же решился подойти. Галеви посмотрел на него поверх пенсне.
– Извините, сэр… Вы не видели большую лейку?
– Нет, – добродушно ответил профессор. – А ты?
– И я не видел. Но петунии нужно срочно полить.
– Что ты говоришь?.. Ну так найди ее.
– Я не знаю, где стоит лейка… А если бы и знал, она слишком тяжелая для меня.
– Тогда выбрось это из головы.
– А как же петунии? Кто-нибудь должен о них позаботиться.
– Думаю, с ними ничего не случится.
Николас молча смотрел на профессора, чей взор снова был устремлен на бесценную рукопись. Не поднимая головы, тот произнес:
– Дитя мое, предлагаю тебе продолжить прогулку. Мы побеседуем вечером. А пока прошу меня не беспокоить.
Понурившись, мальчик отошел. Со двора по-прежнему доносились удары мачете, и Николас решил, что сможет незаметно подойти к заднему крыльцу. Вопреки необъяснимому поведению Магдалины накануне, казавшемуся теперь таким далеким и нереальным, он все-таки считал ее своим другом.
А вот и она на крыльце перед открытой кухонной дверью ощипывает лежащую у нее на коленях курицу. В темноте кухни блестят на полках медные кастрюли, в очаге потрескивают ветки розмарина. Николас остановился и, засунув руки в карманы, смотрел на Магдалину сквозь окутавшую ее метель. По резким, злым движениям поварихи он понял, что та не в духе, но все-таки спросил тихо и умоляюще:
– Магдалина… где Хосе?
Она гневно мотнула головой и с силой перевернула бедную птицу на спину, открыв ее синюю натянутую грудь.
– Уходи! Я ничего не знаю. Я не хочу ничего знать. Я день и ночь работаю… Тружусь как рабыня. – Неожиданно голос ее зазвенел и чуть не сорвался. – Ты слышишь меня? Уходи!
Николас ушел. Он пробрался сквозь живую изгородь из увядшей мимозы, шагая прямо по ковру из облетевших цветов, и вышел к утесу. Там, усевшись на каменную ограду, он грустно уставился на пустой залив. Ничего страшного, сказал он себе… Все в порядке… Хосе скоро вернется, его, наверное, послали куда-нибудь с поручением.
Дымок сигареты заставил его обернуться, и, вздрогнув, он едва не свалился. Гарсиа, в сандалиях на веревочной подошве, бесшумно подошел со стороны конюшни с дымящимся окурком в желтых пальцах и встал рядом с Николасом, любуясь видом.
– Море, – изрек он. – Такое величественное. Лежит, как огромный зверь, и лижет свои лапы.
Превозмогая непроизвольную дрожь, мальчик сидел на камне, съежившись.
Дворецкий лучился необъяснимым счастьем, явно не скрывая непривычно приподнятого настроения. Он глубоко затянулся сигаретой, и зрачки его узких глаз сверкнули от удовольствия.
– Полезно побыть одному… Без этих заурядных смешных людей… Наедине с вечностью. Я знаю море. Я прошел все океаны. Я дрейфовал в раскаленном Саргассовом море. Водоросли… водоросли… зеленые водоросли под пеной на поверхности цепляются, как щупальца осьминога. – Отбросив окурок, он вынул из заднего кармана пачку бумаги и холщовый кисет, дернул острыми зубами за шнурок и стал одной рукой сворачивать новую сигарету.
– Я думал, вы были солдатом, – дрожащим голосом сказал Николас.
– Да кем я только не был! И матросом тоже. Не по своей воле. Два года в море! Не веришь? – Он вытащил руку из расстегнутой рубашки и, резко повернувшись, обнажил спину – гладкая кожа была сплошь исполосована белесыми шрамами. – Видишь, как меня секли? Секли, пока кровь рекой не полилась. А за что, спрашивается? Но им так и не удалось меня сломить. Никогда. Мне принесли хлеб и воду, а я сидел в камере, как король на троне.
– В камере? – Николас ахнул. Он был напуган, как птенец, но и очарован не меньше. – Вы были в тюрьме?
Гарсиа вдруг застыл, тяжело уставившись на Николаса. Огонек спички опалил ему пальцы, но он этого даже не почувствовал.
– Не лезь в мои дела, – пригрозил он, затем прикурил и громко захохотал. – Тюрьма… Неплохо было бы в тюрьме, как считаешь?
– Нет… – пролепетал Николас.
– Нет? – засмеялся Гарсиа. – Наконец-то ты правду говоришь! Знаешь испанскую тюрьму, где по стенам течет, а ночью по тебе бегают тараканы, большие, как крысы? Где от одной только вонючей темноты сердце останавливается? А эта высокая стена, на которой стоят люди с винтовками, кажется, отделяет тебя даже от неба. Смотри не попадайся, маленький господин. Будь умный, как я, и оставайся снаружи.
– Да, я буду! – пылко согласился Николас. – Кому захочется попасть в такое место?
– Ого! – еще сильнее развеселился Гарсиа. – Ну ты даешь сегодня, маленький господин. Ясно, никому не хочется. Но иногда тебя вынуждают. Приходит полиция, защелкивает на человеке наручники и забирает. – И, помолчав, он мягко прибавил: – Вот как вчера.
– Вчера? – озадаченно повторил Николас.
– А ты не знаешь? – Гарсиа больше не смеялся, он устремил на мальчика ироничный, бесчеловечный взгляд, его зрачки сузились в точку, почти исчезли, а крапчатые радужки плавали в зеленоватом свете, как водоросли в грязном пруду, мерцая неприкрытой злобой. – Хосе вчера забрали в казармы… Он украл у твоего отца.
Николас отшатнулся, будто его ударили, потерял равновесие и свалился с ограды.
– Нет, нет! – прошептал он, силясь встать на колени.
– Это правда, – провозгласил Гарсиа зловещим шепотом, повергшим мальчика в ужас. – Он в тюрьме. Получит лет пять, не меньше. Твой Хосе – вор! – Он повысил голос и с силой ударил себя кулаком в грудь, как в барабан. – Не будь глупцом, не стой у Гарсиа на пути! Он тебя уничтожит. Человек – среди себе подобных. Король – на троне. Имеющий уши да услышит!
Некоторое время он стоял, откинув голову, резко выделяясь на фоне опалового неба, потом, не говоря ни слова и лишь взглянув на Николаса со скрытой угрозой, повернулся и пошел прочь.
Николас стоял, будто окаменев, с сильно бьющимся сердцем, потерянный и всеми брошенный. Ему стала понятна снисходительность отца, исключительная покладистость профессора, возвышенное настроение Гарсиа – картина утра была завершена. Хосе в тюрьме… Вор… Нет, нет, никогда, думал он с душераздирающей болью, никогда его не заставят в это поверить. Пусть он мал и ничем не может помочь, но его не сломить! Они не заставят его утратить веру в друга.
От этих мыслей его отвлекли голоса, он повернулся и заглянул за ограду. По аллее в сторону виллы шли двое. Старые, в черной одежде и запыленных сапогах, они ковыляли медленно, будто пара ободранных ворон. Тот, что повыше, с линялым черным зонтиком, был одет в черную сутану, и Николас вскрикнул от удивления, сообразив, что это священник. Теперь он разглядел, что вторым стариком был Педро. Не раздумывая, он бросился бежать, обогнул сад, стараясь быть незамеченным, и продрался сквозь кусты как раз вовремя, чтобы встретить гостей на подъездной дорожке.
– Педро, – сказал он, переводя дух, – как ваши дела? Как Хосе? Что вы здесь делаете?
Старик печально махнул рукой:
– Мы идем к твоему почтенному отцу.
– Зачем, Педро? Скажите же мне, где Хосе?
Священник шел медленно, слегка прихрамывая, и опирался на старый зонтик. Бросив взгляд в его сторону, Педро поспешил ответить:
– Мне не следует разговаривать с тобой, Нико. Это может только ухудшить наше положение. Дела плохи. Но я молюсь Богу, чтобы стало лучше. – Снова взглянув вперед, он торопливо прошептал: – Держи, малыш. Не говори ничего!
Он сунул в горячую ладошку клочок бумаги и в следующую минуту уже был рядом со своим спутником, приближаясь к двери.
Николас метнулся в кусты. Прячась, с бьющимся сердцем, он развернул записку.
Дорогой Нико!
Надеюсь, ты получил это. Меня заперли в казармах. Представляешь? Не могу сказать, что я в восторге от этого места. Приходится из кожи вон лезть, чтобы дали потренироваться. Но ничего! Скоро я выйду отсюда, и мы вместе посмеемся над теми, кто так жестоко ошибся. Если сможешь, полей, пожалуйста, новые посадки. И держись подальше от Гарсиа. Не унывай, амиго! Мы с тобой еще порыбачим. Записку лучше уничтожить.
Твой друг,
Хосе.
Николас трижды перечитал письмо. Слезы навернулись у него на глаза, он положил записку в рот, тщательно перетер ее зубами и с усилием мужественно проглотил. Потом, пытаясь сквозь кусты разглядеть, можно ли выйти незамеченным, он с горечью увидел, что Педро и священник не допущены в дом. Гарсиа счел уместным оставить их стоять у двери, а теперь и консул с мрачной миной вышел на крыльцо говорить с ними.
Преодолев страх, Николас опустился на четвереньки и, не обращая внимания на раздираемые в кровь коленки, подполз поближе, чтобы слышать их разговор.
– Сожалеем, что побеспокоили вас, сеньор, – сказал Педро с таким смирением, что Николас чуть не заплакал. – Мы знаем, что вы заняты делами первостепенной важности…
– Я действительно очень занят, – отрезал консул.
– Об этом я и говорю, сеньор. Тем не менее мы решились потревожить вас по очень важному для нас делу. Сам я бедный и невежественный человек, один я бы не решился прийти. Но отец Лимаза был так добр, что пообещал, что вы со мной поговорите.
– Прошу вас, покороче.
Николас не мог этого вынести. Раздвинув кусты, он увидел возвышавшегося над ним отца, будто прибавившего в росте, и Педро с бледными увядшими щеками, нервно сжимающего руки в умоляющем жесте.
– Речь идет о Хосе, моем внуке. Вам известно, что он попал в беду.
Консул нетерпеливо переступил с ноги на ногу, нервно вздернув мясистый подбородок:
– Разумеется, мне это известно. Но от меня ничего не зависит. Почему бы вам не обратиться в полицию?
– Полиция не слушает бедняков, сеньор. Вот если бы вы с высоты вашего положения замолвили словечко…
– Я не имею ни возможности, ни желания вмешиваться в ход правосудия. Ваш внук должен понести наказание за совершенный им поступок.
– Сеньор… его поступок… – пролепетал Педро, – этого-то мы и не можем понять…
– Хосе – хороший парень, сеньор, – наконец-то заговорил отец Лимаза спокойным, умиротворяющим тоном. – Могу вас в этом заверить, ведь я знаю его с рождения.
Взволнованный этими словами, Николас, вытянув шею, смог увидеть часть склонившейся в поклоне фигуры заступника Хосе. Сердце его упало. Старый священник в порыжевшей сутане с пятнами от еды спереди, с нелепым зонтиком, в растрескавшихся грубых сапогах с засохшими на них комьями грязи имел вид очень неубедительного адвоката. Его простое лицо, желтое и морщинистое, портил багровый нарост в углу губ, из-за чего он говорил половиной рта, что делало его речь довольно неразборчивой.
– Я крестил его, сеньор… Дал ему первое причастие… Руководил конфирмацией…
Эти избитые слова, произнесенные таким чучелом, повергли консула в ярость.
– Крайне трогательно! – саркастически фыркнул он. – Вы отлично подготовили его к преступной жизни.
– Все мы грешны, – произнес священник, ничуть не обидевшись и не сводя мягкого взгляда с лица консула. – Но я и в мыслях не могу допустить, что Хосе – вор.
– Значит, мои драгоценности растаяли в воздухе?
– Ничего невозможного в этом нет. И более странные вещи случались под небесами.
– Как же небеса допустили, что запонки оказались в его кармане?
– Да, сеньор, это прискорбный факт. Но Хосе уверяет, что не клал их туда.
Харрингтон Брэнд презрительно усмехнулся:
– Ему трудно будет убедить в этом судью.
– Несомненно, сеньор. Но не мы его судьи. – Он помолчал, словно бесхитростно предлагал располагать им и его скромным опытом. – Я не верю, что Хосе виновен. Но даже если это так… Если он совершил этот ужасный, глупый проступок, разве не будет высшим милосердием простить его?
– Вы меня за дурака держите? – жестко ответил Брэнд, проникаясь мстительным чувством к этому старому идиоту. – Он украл у меня чрезвычайно ценные вещи. Некоторые из них – перстень с сапфиром… часы, полученные мной от посла Швеции, да только эти два предмета – уже невосполнимая утрата. И я должен, ни слова не говоря, позволить себя ограбить?
– Несомненно, сеньор, утрата ваша может быть велика. Но не выше ли цена человеческой души? Говорю вам, я знаю Хосе! Если его отправят в тюрьму – его, так любящего свободу и простор, – даже не знаю, к чему это может привести… в его состоянии…
– Меня это не касается.
– А есть еще и другие слабые и беззащитные существа, – не испугавшись, мягко настаивал священник, как будто уговаривал упрямого ребенка, – о которых тоже надо подумать, они, в чьей невиновности никто не сомневается, будут ввергнуты в печаль и нужду, если вы не смягчитесь. Вы ведь знаете, что на содержании Хосе находятся его сестры и мой друг Педро…
– Ну так вашему другу Педро придется теперь работать самому, – грубо оборвал его консул. – Если целью его прихода было и дальше оставаться бездельником, то, скажу я вам, она не оправдалась.
Последовало молчание. Педро, залившись краской и склонив голову, пробормотал своему попутчику:
– Все бесполезно. Пойдем отсюда.
Отец Лимаза нахмурился. Собрав остаток душевных сил, он выпрямился.
– В последний раз прошу вас, сеньор, проявить великодушие. Не скупитесь на милосердие к нам так же, как вы ожидаете его свыше. Гордость обманчива. Разве не все мы во власти Господа? Во имя Всевышнего, снимите ваше обвинение с Хосе. Если вы этого не сделаете, боюсь, оно приведет к несчастью.
– Я отказываюсь, – резко ответил консул.
Наступила мертвая тишина, прерванная глубоким вздохом старого священника. Николас, скрытый кустарником, не в силах больше был это видеть. Прижав к глазам стиснутые кулаки, он осел на сырую землю, борясь с рыданиями. Ослепнув и почти лишившись чувств, как птица в силке, он услышал, как громко захлопнулась дверь за вернувшимся в дом отцом. Затем медленно, тяжело, словно отмеривая печаль и неутолимую боль, раздался хруст шагов по гравию, и два старика отправились восвояси.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?