Текст книги "Осторожно, двери закрываются!"

IV

– Аккуратно, держись за поручни, – говорю я Нюре.

– Qué? Ah! Sí.[2]2
  Что? А! Да.


[Закрыть]

Нюра не говорит по-русски, но понимает – по обстоятельствам. Родители впервые отпустили ее со мной в Москву. Я еду по делам и беру Нюру с собой, на метро мы ездим днем.

Нюра – малолетняя разбойница, у нее рассеянное внимание, при котором, однако, она замечает все, но происходящее местами пропускает, так как видит его в промежутках между игрой в машинки – их у нее целая коллекция, и часть ее она носит с собой в карманах.

– Babu, qué hermoso![3]3
  Бабу, как красиво!


[Закрыть] – говорит Нюра на всех станциях, озираясь вокруг.

«Бабу» – сокращенно от «бабуля», несмотря на свой нежный возраст, у Нюры саркастический темперамент.

Я с ней согласна, все станции – изумительной красоты (теперь, после знакомства с метро других стран, я способна оценить уникальность привычного нам московского метро), и я испытываю заслуженную гордость за свою страну, но перед выходом из дому тщательно планирую маршрут, чтобы все же не попасть с ребенком в час пик.

Нюра из латиноамериканской столицы, где есть метро, но размах московского метро и просторы самой Москвы потрясают Нюру настолько, что временами боюсь, как бы у нее не открутилась голова.

Летом в метро всегда больше гостей столицы. Но в этот раз случай особенный – идет чемпионат мира по футболу. В вагон входит группа латиноамериканцев. Они ошиблись и пытаются разобраться, в какую сторону ехать. Я объясняю им по-испански, они радуются неожиданной помощи на родном языке. Нюра в восхищении от моей осведомленности:

– Babu, tú sabes todo![4]4
  Бабу, ты знаешь все!


[Закрыть]

Мне смешно:

– Миленькая, я же отсюда. И папа твой, ты забыла?

Вот большая группа японцев. Они фотографируют архитектуру станции. Москве к туристам не привыкать. А в метро их водят непременно. Японцы путешествуют большими группами и фотографируют восторженно. В Мадриде они выглядели так же и вели себя одинаково.

– Пикассо? – весело спрашивали они меня в самолете, указывая на мою папку художника.

* * *

Мы садимся с Нюрой на лавочку в центре зала на «Киевской» кольцевой и ждем нарочного – сын мне кое-что передал. Мы всегда пользовались оказией с друзьями и знакомыми, чтобы не тратиться на дорогие пересылки, чтобы было быстрее и надежнее, и всегда делали это по доброте душевной – бесплатно, разумеется. Так было принято, никто бы и не взял денег, еще бы и обиделся, предложи ему.

В этот раз девушка, которая взялась привезти передачу, сразу назвала цену. При этом цена превышала стоимость передачи. Не дрогнув, я дружелюбно согласилась. Сказалась привычка к работе с чужими культурами.

Мы переписывались, пока она совершала переезд и назначала встречу, и переписка с ее стороны всегда носила ровный характер. Поэтому, когда я вижу, как она подходит к нашей лавочке – привлекательная, модная, – я улыбаюсь ей, собираясь не только поблагодарить, но и поинтересоваться ее перелетом. Но девушка без улыбки удостоверяется, я ли это, передает мне конверт, кивает и уходит.

«Интересное явление, – думаю я, провожая ее взглядом. – Надо полагать, постреформенное».

– Бабу, – наконец слышу я Нюру и улавливаю ее озабоченный сарказм: – Es entrega ¿he?[5]5
  Это что, доставка?


[Закрыть]

* * *

Мы с Нюрой живем в Новой Москве, но на той ветке, где нет метро – у нас электричка до «Киевской». Я люблю Подмосковье, это часть моего города – наша дача, дачи родственников и друзей, летняя дача моего детского сада, школьные походы по местам боевой славы и студенческие путешествия по историческим и архитектурным достопримечательностям.

Мне нравится, что на «Киевской» сразу попадаешь в центр. Это благодаря размаху торгово-развлекательного комплекса «Европейский». Когда его строили – с задержкой на несколько лет, – он был большой помехой в нашем маршруте. Но теперь, в своем мерцании огней, рекламы, музыки, толпы курящих и встречающихся снаружи людей, он одним своим видом поднимает тебе настроение, а ведь можно еще зайти внутрь, как минимум в супермаркет «Перекресток», или выполнить массу дел в других магазинчиках с приятностью для себя.

Нюра привычна к роскоши торговых центров, но «Европейский» впечатляет и ее:

– Babu, qué bola más grandiosa![6]6
  Бабу, ну и грандиозный шар!


[Закрыть] – на последних слогах ее голос понижается до драматического хрипа.

* * *

Выбирая место для жилья в Новой Москве, я исподволь выбрала ближе к привычным маршрутам старого жилья на Можайке, поэтому «Киевская» мне – родной дом. «Дом книги» на Новом Арбате, учебный театр Щукинского училища – на Старом, Манеж – на «Библиотеке Ленина», Союз Писателей – на Большой Никитской, нужное посольство – на Мосфильмовской, Пушкинский музей – на «Кропоткинской», Центральный Дом Художника – на «Октябрьской»; все эти привычные и нужные мне маршруты с переездом остались в прежней доступности.

Мое поколение выросло среди названий метро и улиц советского периода, поэтому я безбожно путаюсь в центре Москвы среди возвращенных исторических названий: Полянка, Солянка, Ордынка, Якиманка, – хотя сами названия знаю с младых ногтей по классической русской литературе. Что говорить о названиях новых станций метро, строящегося с космической скоростью и к моему полному восторгу, – я их просто игнорирую, полагаясь на схему метрополитена и поиск в интернете.

Москва уже не город, а мегаполис. Это закономерно, но грустно. В мегаполисе нет того городского единства, когда можно пойти вечером в театр и вернуться домой хоть и поздно, но сегодня. Город и пригород для меня более органичны, потому что обозримы… Мне нравится тот пригород, который развивается не как часть Москвы, а как город-спутник и связан транспортом с Москвой. Как, например, Красногорск. В его современной городской централизованной структуре сохранилась прелесть заросшего зеленью Подмосковья: тишина малолюдной улочки, палисадник с вишневыми деревьями, дом, выстроенный пленными немцами, в окне… – и я теряю ощущение времени… – герань за тюлевой занавеской.

* * *

Когда наши родственники забирают Нюру в гости, я еду по делам, не беспокоясь о часе пик.

Толпа в метро бывает разной.

При приближении часа пик скорость движения пешеходов в метро нарастает. На полной скорости толпа спускается – и я с ней – по широкой лестнице перехода, и в какой-то момент я оступаюсь и начинаю падать…

…Но совершенно неожиданно меня подхватывает чья-то крепкая мужская рука, на ходу ставит меня на ноги, а ее владелец теряется впереди в толпе.

Я спасена, а спасителя и след простыл, я даже не успела его увидеть.

Его удивительная помощь на полном ходу, совершенная автоматически, возвращает меня к основам общежития моего народа, заложенным в детстве:

– Придерживай ветки, чтобы не хлестнули по лицу идущего сзади.

– Не съедай все, оставляй хоть небольшой кусочек для других.

– Нашел кошелек с деньгами, отнеси в стол находок.

И я снова чувствую толпу – своим народом: чувство, забытое мной в современном обществе за последние тридцать лет.

– Аккуратно, держись за поручни, – уже в вагоне слышу я рядом мягкий женский голос, обращенный к ребенку…

…И вижу, как берусь за ближний ко мне вертикальный блестящий, в котором отражаюсь, как смешной карлик.

Наташа Штайн. «Следующая станция»

Глава 1. Захухря

«Осторожно, двери закрываются, следующая станция – «Сокольники». Уважаемые пассажиры, при выходе из поезда не забывайте свои вещи».

Вот люблю я этот сексуальный баритон, напоминающий мне не забывать свои вещи. Хотя бы в метро я ничего не забываю, и всё благодаря этому мужику с эротичным голосом. Я вечно всё везде теряю, то ключи в квартире, то лифчик у женатого любовника, то очки на работе, то телефон в кафе. Забывать очки – это вообще верх тупости, потому что я без них ничего не вижу. Моя рассеянность мне мстит – я здороваюсь с деревьями у подъезда, принимая их в мутном тумане за соседей. Бабушка называла меня «захухря», а это совершенно несправедливо. Потому что захухрями в старинные времена называли рассеянных нерях. А я рассеянная аккуратистка. И вообще, может, у меня миссия такая – всё забывать? Может, мои многочисленные очки, кошельки и телефоны кого-то счастливым сделали? А может, я делаю счастливыми тех людей, которые возвращают мне мои вещи? Наученная горьким опытом, я наклеиваю на обратную сторону телефона контакт мамы для связи в случае потери. Возвращают не всегда, но когда возвращают, люди кажутся ужасно счастливыми. Дело совсем не в вознаграждении, обычно его у меня почему-то не берут. Хотелось бы думать, конечно, что из-за моей неземной красоты, но, скорее всего, из жалости. Телефончик у меня самый что ни на есть скромненький. Смею утверждать, что люди обожают делать добрые дела – возвращать потерянные вещи, спасать ближнего и видеть радость на лице спасённого от причинённого добра.

Что делать с потерянным лифчиком? Может, это сознательная потеря, то бишь подсознательная?

Вот бы было хорошо, если бы такой баритон-напоминалка, как в метро, сопровождал меня в нужный момент.

«Уважаемая Елизавета, следующая станция – «Замужество», при выходе из порочных объятий не забывайте лифчики у женатых любовников».

А ещё лучше, если бы у меня был муж с таким вот добрым и заботливым голосом, который бы помогал мне ничего не забывать.

«Милая, мы занимались любовью на твоём офисном столе, ты ничего не забыла? Ключи, телефон, деньги, хорошее настроение, лифчик?»

Мечтательница. Таких мужиков не бывает. В моей жизни не бывает. У других бывает, а у меня нет.

Глава 2. Зато

Зато у меня есть Вова, и Вова он только для меня. А для других большой начальник, Владимир Викторович, с придыханием и опущенным долу взглядом. Ну ладно, вру. Вова он не только для меня. Он Вова ещё для жены. Но он её не любит. Просто там дети, статус, связи, деньги, и есть риски всё это потерять из-за развода. Вова, короче, не способен на подвиг ради любви, а также на напоминалки глубоким баритоном. Потому что голос у него высокий и скрипучий. Всё остальное – тело, глаза, душа – красивое, а вот голос подкачал.

Хотя, может, способен? Притащил же он меня вчера к себе домой? Ну и что, что мы были пьяными в хлам. Ну и что, что жена в отпуске за пять тысяч километров от дома. Вчера состоялось событие. Я ждала его пять лет. Он показал мне, как живёт. Хорошо живёт. Как нормальный успешный человек. В десятикомнатном особняке. Только ремонт там ужасный. Дорогая безвкусица. Я тоже, может быть, в особняке на лоне природы не прочь жить с любимым мужчиной. Жалко, что никто не спрашивает, чего я хочу. В холле дома целая стена в его фотографиях. В основном с женой. Которую он не любит, как мне кажется. Потому что мне кажется, что он любит меня. Хотя по фоткам и не скажешь, что не любит. Очень даже счастливая пара как будто. Можно ли так изображать, не любя? Мой Вовка талантище, он может.

Глава 3. Завелась

– Сволочь твой Вовка, захухря ты несчастная, – выползает голос бабушки из подсознания, – едешь в метро с похмелья, и что-то он не догадался тебе даже такси вызвать.

– А в метро удобней и быстрей.

– И куда это ты торопишься в таком-то состоянии?

– Тихо, бабушка, следующая станция – «Замужество». Он меня вчера в свой семейный дом привёл.

– Вот радость-то какая. Привёл он её в свой дом, через пять лет отношений. На станцию «Замужество» тогда через пятьдесят приведёт. Если приведёт. Жди.

– Ну бабуль. Я же его люблю. И он несчастен в браке, он жену не любит.

– Не смеши. Все женатые гуляки рассказывают любовницам, что они в браке несчастны. Ммм, а когда это он тебе говорил, что жену не любит? Не припоминаю. Хотя даже если и говорил, за него не стыдно. Это его дело, что он там плетёт и как он себя ведёт. А про тебя… Ладно б ты только телефоны да ключи теряла. А вот то, что ты совесть потеряла, захухря, вот это плохо. Что ты потеряла в чужом доме? Напилась – веди себя прилично.

– Да это не я напилась, это он напился. И знаешь, ба, он, когда утром увидел меня у себя в спальне – испугался.

– Вот то-то и оно.

– И как-то как будто незаметно меня по-быстрому из дома выставил. Но мне-то всё заметно, я же его как облупленного знаю. Вот чего он боится?

– Да ничего он не боится. Вон принц Чарльз на Камилле женился, которую все ненавидели. Трон мог потерять. И плевать ему на трон – потому что любовь. А у вас какая там любовь? Гульба. Ну, может, ещё привык к тебе. Интересно ему молодую любовницу иметь.

– А зачем он мне квартиру купил? Я же не просила.

– Чтоб ты ему должна была. Ты ж совестливая у меня. А может, компенсация за молодость.

– А что с лифчиком делать?

– А ничего не делай. Поздно уже, захухря.

С кем я говорила? Со своей совестью. Совести-бабушке не стыдно рассказывать правду. Она поймёт. Пожурит, поругает, а поймёт. Что делать? Да пошло всё. И Вовка в том числе. Вместе со своей женой. Брошу его. В горле ком, который прорывает поток слёз. Мне жалко себя, потому что совесть-бабушка права – станции «Замужество» с Вовкой не будет. И станций «Счастливая семья», «Роддом», «Детский сад» и «Настоящая любовь», «Забота», «Стакан воды» тоже не будет. Потому что у Вовки в жизни эти станции есть с женой. Со мной ему не надо. Со мной у него станции «Похоть» и «Гулянки». А годы идут, и мне уже тридцать. Ни карьеры, ни семьи, ни детей, только Вовка и трёхкомнатная квартира в Сокольниках. А вдруг он меня бросит, вдруг я ему надоем, найдёт помоложе – в похмельную голову стрелой втыкается мысль. Вдруг, вдруг, водички попей, пройдёт. Но подлая стрела подло засела, и вытащить её не получается. Что я буду делать? Кому я нужна? Да всем нужна. Я красивая, умная, образованная, да, да, по образованию я художник-иллюстратор. С пятилетним стажем работы, между прочим. Кем? Да секретаршей у Вовки. Ха-ха-ха. Далеко я пойду с такой карьерой. Я так задумалась, что не обращаю внимания на двигающиеся потоки людей в сторону двери вагона. Вот чёрт, мне же выходить. Вскакиваю с места, бегу, расталкиваю разные людей, возмущённые, злые, понимающие пассажиры уступают мне дорогу, и я выскакиваю в двери в последний момент.

Глава 4. Забыла

Смотрю в стекло отъезжающего поезда, наполненное лицами, и среди лиц я вижу что? Свою красную сумочку. Её держит в руках симпатичный молодой мужчина, очень симпатичный молодой бородатый мужчина. Одет он, правда, в какую-то растянутую футболку с как будто грязным принтом, короче, как хипстер или как обсос, как сказала бы моя подруга Инна. А мне нравятся хипстеры и бородачи. Такие свободные анти-Вовки. Вовка всегда отглаженный, костюм, галстук, белая или голубая рубашечка, выбритый, даже когда пьяный или голый, гладкий до скучности. А тут полная противоположность и свобода. Хипстер делает мне какие-то знаки, показывая на сумочку, но я ничего не понимаю и тупо машу удаляющемуся поезду. Пропала сумка в руках хипстера. Ну и ладно, подарит мою сумчонку какой-нибудь девчонке. Хотя почему девчонке? Он, может быть, мой ровесник. С этими модными бородами не поймёшь, кому сколько лет.

Как-то на выставке в «Гараже» познакомилась с бородачом, взгляд умный, речи мудрые. И выставка серьёзная – «Прохожий» от Люси Маккензи и Беки Липскомб, не попса какая-то, а серьёзное вдумчивое мероприятие, подходила этому мужику как антураж. Если бы Люси была мужчиной, я бы подумала, что этот бородач и есть переосмысливатель странных, порой диких манекенов, представленных в зале. Короче, я думала, мужику не меньше сорока. А ему оказалось двадцать! В одном я не ошиблась: он один из художников выставки. И где он столько мудрости набрался, в бороде? Глупый каламбур. У искусства нет возраста.

Глава 5. Загул

Буквально в тот же вечер мы пошли с подругами в клуб. И Инка познакомилась с другим бородачом, с энергичным хохмачом.

– Ему лет двадцать пять, не больше, – поумничала я, наученная утренним выставочным опытом.

– Полтинник не хочешь?

– А что, прекрасный возраст. Вовке полтинник, горяч, свеж и бодр, как утренняя роза.

– Ну с розой ты, подруга, перебрала. Вовка, конечно, в прекрасной форме, но он не двадцатилетний мальчик. Кстати, ты слышала, говорят, женщине столько лет, сколько её мужу.

– В смысле? Мне что, полтинник? – я наигранно возмущаюсь.

– Ну, начнём с того, что Вовка тебе не муж.

Подколола, сучка, не удержалась.

– За это десять лет скидки? Хочешь сказать, что мне минимум сорок из-за того, что моему любовнику пятьдесят?

– Это не я придумала. Так говорят.

– Говорят, что в Москве кур доят.

– Ну не дуйся, детка, ты же знаешь, что я не люблю Вовку. Ты достойна лучшего. Лучшего мужика, лучшей работы, лучшего отношения, в конце концов.

Я задумываюсь и в задумчивости луплю мартини, закусывая оливкой. Алкоголь поступает в кровь, и трезвая печаль сменяется безудержной пьяной радостью.

– Я так тебя люблю, Инка. К чёрту безвозрастных бородачей, к чёрту Вовку. Гуляем!

Глава 6. Замечталась

Я плетусь домой, растерзанная своими мыслями и потерей любимой сумочки. Парень с рыжей бородой и весёлыми глазами сейчас пойдёт домой к своей невесте или жене, почему-то я уверена, что у этого парня есть именно невеста или жена, и по-другому у него не может быть. У него такой взгляд. Порядочного человека, что ли. У таких парней не бывает любовниц и двусмысленных ситуаций. Хотя… Может, у него нет никого, может быть, он в поиске. Может? Конечно, может. Тогда он подарит мою хорошенькую сумочку сестре или маме. От этой мысли губы непроизвольно растягиваются в улыбке. Я тереблю свои волосы, думая о нём. А это значит, что парень мне понравился. Как хорошо, что мне может кто-то нравиться. А вдруг я ему тоже понравилась? И он будет меня искать, чтобы как будто отдать мне сумочку, а на самом деле у него любовь с первого взгляда. Может он специально прихватил мою сумочку, чтобы познакомиться? Что там было, в этой сумке? Помада, зеркало, блокнот для набросков, карандаш. Нет, ничего совершенно, чтоб можно было бы найти меня. Ничего. Жалко. Такая красивая история могла получиться. А получилась глупая потеря сумки. Как всегда. Хорошо хоть ключи с телефоном в кармане. Открываю дверь в свою белую квартиру. Иду в ванную. Смотрю на себя в зеркало. Ага, понравилась я ему. Пять раз. На голове чёрт знает что, невнятная, наспех собранная дулька, опухшее от бессонной ночи и глупых слёз лицо. Красавица, влюбляйся не хочу. Особенно с первого взгляда. Спать хочу. Телефон раздражается звонком. Владимир Викторович звонить изволят. А хоть обзвонитесь. Сегодня я занята, у меня любовь с бородатым хипстером из метро. Спать!

Глава 7. Зачем?

Сегодня Маша приезжает. Зачем я вчера так напился? Уберите солнце, бесит. Владимир Викторович сглотнул слюну, шершавый язык с трудом отправил вязкую жидкость в глотку. Во рту кошки насрали. Он усмехнулся этому выражению, возникшему откуда-то издавна и из далёкой прошлой жизни. И Лизку зачем-то сюда притащил. Надо завязывать и с алкоголем, и с Лизкой. Белые простыни смяты, в пятнах. В комнате стойкий запах перегара. Вытащил себя из кровати, сделал пять приседаний. Отпускает. Сделал ещё десять. Кровь задвигалась по организму. Стало легче. Теперь в ванную, под контрастный душ. Раз – горячая. Открыл рот, заглотнул горячей воды. Гадость и наслаждение. Гадость, что из крана, гадость, что горячая, но как же вкусно залить жидкость в обезвоженный алкоголем организм. Переключил на ледяную. Уф, тело встряхнулось, мозг заработал, глаза открылись. Хорошо. Выпить бы ледяной. Нельзя, горло слабое. Болеть нельзя. Ещё восемь раз. Горячая-холодная-горячая-холодная. Три-четыре-пять-шесть-семь-восемь. Вышел свежий и бодрый. Отпустило. Прошёл в гардероб, уютное сооружение полок и шкафов, в котором аккуратными ровными рядами выложены, вывешены одежды – справа Машины, слева его. Зачем-то открыл шкаф жены – вот оно, что ему сейчас нужно – запах любимой женщины успокаивал чувство вины перед ней же. Выдернул из ровного ряда вешалок идеально выглаженную голубую рубашку. Маша любит голубой цвет, любит голубые рубашки. Когда-то, когда они ещё были студентами, она сказала, что мужчины в светло-голубом выглядят благородно. И он всегда надевал голубое, когда особенно хотел ей нравиться или когда был виноват. Хотел выглядеть благородным, хорошим в её глазах. Вернулся намытый, надушенный, в чистом белье и одежде в спальню. Оглядел её трезвым взглядом. Тьфу. Спальня, в которой живёт он, Владимир Викторович Б., руководитель серьёзной компании, супруг достойной женщины, которая положила жизнь к его ногам, сделала всё, чтоб он стал тем, кем стал, отец сына, который начинает звёздную дипломатическую карьеру, не может и не должна выглядеть так. Так выглядела и пахла спальня его отца и мачехи. Твою мать, а это что? Из-под подушки торчит что-то чёрное с золотом. Потянул. Из-под льняной ткани выполз укором в разврате и пьянстве Лизкин бюстгальтер. Красивый. Внизу зажужжал пылесос. Домашняя работница Нина заступила на смену. Быстро сдёрнул наволочку с подушки, воровато, суетливо не по-мужски засунул шедевр от Agent Provocateur в наволочку, запихал кое-как это добро за пазуху. Глянул на своё отражение в зеркало, поправил пиджак, прихлопнул сторону, в которой лежал завёрнутый в наволочку Лизкин лифчик, чтоб не торчало. Спустился вниз.