Текст книги "Осторожно, двери закрываются!"

Глава 8. Засада

– Нина, сегодня Мария прилетает. Приберите, пожалуйста, спальню. Постель поменяйте, – кажется, всё сказал. Свежие цветы она и так поставит. Это была мечта Маши тоже тогда, в студенческие годы. Чтоб каждый день в комнатах стояли свежие сезонные цветы. Любые, кроме ирисов и калл. Мрачные цветы, похоронные, согласен. У них во многом вкусы сходятся. Когда строили дом, почти не спорили, потому что хотели одно и то же, в одном стиле, и живые цветы, кроме ирисов и калл. Говорят, что счастливый брак – это не когда муж и жена смотрят на друг друга, а когда муж и жена смотрят в одну сторону. И у них так было. Хотя почему было? И есть. Если всё так хорошо, то почему тогда возникла Лизка? Возникла. В нужный или ненужный момент. Маша забеременела шесть лет назад. В сорок пять лет. Второй раз за их совместную двадцатипятилетнюю жизнь. «Старородящая» – просто термин, который они вместе услышали у врача. Ста-ро, стар-уха и стар-ик сделали и решили родить ребёнка. Глупость, конечно, ни он, ни она не чувствовали себя стариками, не выглядели как старики. Но это прилагательное «старо-родящая» его напугало. Он тогда посмотрел внимательно на Машу и вдруг увидел морщинки вокруг глаз, темные пятна на беременном припухшем лице.

– Есть какие-то риски, доктор?

– Сейчас многие рожают после сорока. Всё будет хорошо, не переживайте.

Они переживали. Маша боялась заниматься сексом. Во время первой беременности она, двадцатилетняя, с огромным животом и опухшими пышными грудями, с него не слезала, хотела любви. А сейчас боялась. И он боялся причинить ей вред. Старородящая же, не дай Бог что. Воздержание надо было как-то компенсировать. Спортзал, бег трусцой, мастурбация. Всё помогало до того момента, пока секретарша Лиза не вошла в его кабинет в красной мини-юбке, обтягивающей круглые выпуклые ягодицы, не пахнула на него весенним молодым духом и он сам не понял, как закрыл дверь, поставил её раком и оттрахал. Именно оттрахал, быстро, ярко, похотливо. И Лиза не сопротивлялась, жмурилась, стонала, получала удовольствие. Потом стыд, алкоголь, чтоб залить стыд, повторение, стыд перед женой за измену, стыд перед Лизкой за её загубленную молодость, алкоголь, стыд, компенсации, привычка, замкнутый круг. Владимир Викторович, как честный человек, Лизе ничего не обещал, про любовь не говорил, а эта скромная, но порочная в постели, как оказалось, девушка с правильным воспитанием влюбилась в него до беспамятства, вертела бёдрами с мягкой, мокрой, зовущей в разврат плотью, и у него не хватало сил отказаться от её поклонения, от её гладких, полных грудей, от тёплого розового рта. Сорокапятилетняя жена Маша беременная, больная, а он трахает секретаршу младше себя на двадцать лет. Всё как у всех. Ребёнка Маша выкинула на шестом месяце. Старородящий организм не вытянул беременность без видимых причин и потрясений. Маша упала в депрессию ещё на год. Он терпел, ждал и лечился Лизкой. Лизка помогала. Купил ей квартиру в благодарность. Лиза – художник, оформила квартиру в стильных белых тонах. Круто, а не по его вкусу. Чужая квартира, чужая баба. Но бёдра…

С Машей наладилось, всё стало как раньше. Тишина, стабильность, уютный секс с привычными, родными движениями и позами. И к Лизе привык. И вот допривыкался. Лифчик чужой женщины в постели его жены.

Сел в машину, выехал к ближайшей помойке, оглянулся, вынул наволочку из-за пазухи и с наслаждением зашвырнул её в грязный зелёный бак.

Хватит. Набрал номер Лизы. Не берёт трубку. Спит после вчерашнего. Дать ей отступные? Не возьмёт, порядочная. Пусть Лиза выйдет замуж, родит детей, пусть её кто-то любит по-настоящему. Не так, как он, – за бёдра.

Глава 9. Забота

Я ему так скажу: «Ты как грязные любимые трусы, которые по каким-то там причинам не снимаешь и не стираешь. Лень или не во что и негде переодеться, может ещё что, сам придумай. Неприятно, противно даже, но без них как будто ещё хуже». Я проснулась с мыслью о Вове, о том, что всё, хватит, мы расходимся. Звонит, схватила трубку.

– Лиза, здравствуй, – голос напряжён, наверное, лифчик нашли.

– Здравствуй, Вова, – я напряжена ещё больше. Что-то будет?

– Лиза, ты была хорошим другом и сотрудником все эти годы.

Что я слышу? Другом? Сотрудником? Что???

– Вова, я от тебя ухожу, – выпаливаю я, – ты как старые трусы, – я начинаю мямлить, и мысль, которая утром мне казалась невероятно мудрой, звучит неестественно и глупо.

– Лиза, мы правильно поняли друг друга, – мягко перебивает он меня. – Если тебе нужна помощь с работой – позвони Валентину Петровичу. Я дам команду.

– Ты меня увольняешь?

– Лиза, это разумно – больше вместе не работать, – тон деликатный, даже ласковый, и я благодарна за этот тон.

– Да, да, ты прав. А квартира? Кому отдать ключи?

– Лиза, что за глупости? Квартира твоя, – прямо заботливый отец родной. Жильём обеспечил, поблагодарил, работу найдёт.

– Работу не надо, сама найду.

– Хорошо. Удачи.

Я молчу в ответ. Владимир Викторович, Вова кладёт трубку, и я тупо пялюсь в телефон. Экран медленно гаснет, а я смотрю и смотрю на него обалдевшим взглядом. Зависла. Кто кого бросил? Почему не звенят громы и молнии, почему я хотя бы не в обмороке и не в слезах? Почему всё так скучно и обычно? Пять лет страстей закончились фразой «хорошо, удачи»? И почему мне вдруг стало хорошо и свободно, как после снятых грязных трусов? Выпить? Да я не хочу.

– Инка, привет, как дела? Слушай, мне работа нужна, – я жду расспросов про личную жизнь, но Инка деликатно молчит.

– А ты не хочешь пофрилансить? Ты же талантливый иллюстратор. Зайди на сайты, – Инна начинает перечислять, я старательно записываю. – Illustrators, Behance, Fl, а вот ещё новый проект «Рисовальщик». Там работы миллион. Без денег не останешься, – Инка делает паузу. Выжидает. Я молчу. – Бросил? – не выдерживает она.

– Бросил, – отвечаю я, улыбаясь.

– Значит, не совсем сволочь.

– Значит, не совсем, – соглашаюсь я.

Глава 10. Загадка

Я с азартом лезу в надиктованные сайты, регистрируюсь, смотрю на работы других художников и загораюсь. Господи, как я это всё люблю. Хочу рисовать! В голове возникает образ девушки в летящем красном платье. Достаю холст, краски, кисти и с упоением рисую. Час, два, три, пять проходят незаметно. Я рисую, я наслаждаюсь жизнью, не думая ни о чём, кроме этой прекрасной, с развевающимися волосами девушки, которая потихоньку материализуется на мольберте. Отхожу от картины, присматриваюсь, и мне нравится результат. Чего-то не хватает. Вкладываю в руку девушки маленькую красную сумочку – точь-в-точь такую, которую потеряла в метро. Вспоминаю бородача из метро, улыбаюсь. Теперь картина идеальна. Выложу её в «Инстаграм». Захожу в социальную сеть и выкладываю свой шедевр на всеобщее обозрение. С замиранием сердца слежу за лайками. Я хочу сейчас, чтоб мою картину, моё настроение заметили и позитивно оценили. Мне это важно как художнику, который планирует начать новую жизнь и карьеру, и как брошенной женщине, которая рассталась со старой жизнью. Лайкают. Сообщение. В сообщении фото – моя красная сумочка. Кто это? Как? Как он меня нашёл? На аватаре фото хипстера из метро. Не верю своим глазам. Он что, шпион или детектив? Или старый знакомый, которого я не узнала?

«Привет, Лиза! Ты такая молодец, что забыла сумочку в метро. Произведём обмен – сумочка на обед?

P. S. У тебя красивые глаза».

Ну вот, захухря, поздравляю! Тебя хвалят за забывчивость. Хм, едой я ещё никого не вознаграждала за утерянные вещи.

«Как вы меня нашли? Спасибо за красивые глаза. Улыбающийся смайлик».

Никаких смайлов – девиз стерв двадцать первого века, но я не такая. Я люблю смайлы.

С нетерпением жду ответа. На экране мгновенно появляются переливающиеся точки – он печатает ответ. Точки остановились и пропали. Стёр. Печатает опять.

«Обедом накормишь – скажу».

Шантажист. Мне радостно. Только вот настойчивое желание пообедать немного напрягает. Чужой человек явно напрашивается ко мне домой. А вдруг он маньяк?

«И чем вы желаете отобедать?»

«Пирожком с картошкой. Но и против трюфелей с марципанами возражать не буду, если ты умеешь готовить только их. Как ты смотришь на то, чтоб встретиться завтра на «Сокольниках» часов в двенадцать и пройтись в парк на лёгкий пикник? С тебя еда, с меня сумочка и напитки. Погода прекрасная. В такую погоду надо гулять в парке. С красивой девушкой».

Как я смотрю на прогулку в парке? Господи, да с удовольствием. Вовка меня только по гостиницам и по закрытым кабинкам в рестораны водил. Я в парке пять лет не гуляла. Так, по законам стерв надо выдержать пять минут, не отвечать сразу. Смотрю на часы, засекаю время. Секунды, двигайтесь быстрее. Не выдерживаю, отвечаю через минуту.

«Я согласна. Улыбайщийся смайлик. Люблю парки».

«Тогда в 12 на «Сокольниках». У меня в руках будет красная сумочка».

«Я тебя узнаю. Смеющийся смайлик».

«Ой, а как тебя зовут?», – спохватываюсь я, вот балда – аватарку посмотрела, а имя нет.

«Алексей».

«Приятно познакомиться, Алексей. И спасибо за сумочку».

Быстро выхожу из чата и погружаюсь в изучение аккаунта Алексея. Да здравствуют социальные сети, сейчас мы всё узнаем. Ого, какой путешественник. Бали, Австралия, Сан-Франциско, Лондон, Шанхай. Фотки сумасшедшие, весёлые. Хулиган. Девушки явно нет. Фото с бабушкой. Мило. Чем он занимается? Судя по фотографиям с компьютером, что-то связанное с компьютерами. Очень логично. Ха-ха-ха. В онлайн-мире это может быть что угодно – программист, писатель, художник, кибераферист. Одевается он, конечно, мама не горюй. Штаны с висящей мотнёй, футболки с дикими принтами, растянутые свитеры. «А ему идёт», – думаю я, любуясь.

– И как он меня нашёл? – спрашиваю я девушку в летящем платье с картины. Девушка беспечно улыбается.

Глава 11. Занавес

Краситься, не краситься? Надеть платье или брюки? Красное или голубое? Пожарить пирожки с картошкой или с капустой тоже? Может, ещё и с луком с яйцом? Тесто подходит, пузырится в тепле солнечного света в кастрюльке на подоконнике. На белом кожаном диване разложены наряды. Выбираю лёгкий открытый сарафанчик в красный цветочек с разлетающейся воздушной юбкой. Сарафанчик выбивает меня из привычного офисного стиля вамп, и я невольно делаюсь лёгкой и домашней. Жарю пирожки, и по кухне тянет тёплыми запахами бабушкиного дома. Нажарила и с картошкой, и с яйцом и луком. Пробую хрустящий пирожок, обжигаюсь, вкусно. Бабушка довольно улыбается мне из подсознания. Заворачиваю пирожки в бумажные пакеты. Жалко, корзинки нет.

Представляю парижский парковый пейзаж – она красивая, с корзинкой, плед в клеточку, ну мы же русские, поэтому вместо круассанов пирожки, он с бородой, влюблёнными глазами и бутылкой вина (ой, пожалуйста, не надо про русских и водку). Вокруг зелёная травка и только счастливые люди.

Не хочу краситься, буду естественной. И распущу волосы. В топку деловые дульки и спортивные конские хвосты. Обуваю открытые белые босоножки без каблука. Беру пакеты с пирожками и несусь в метро. Опаздываю. Вдруг не дождётся? Метатель диска – статуя на входе в метро смотрит на меня сосредоточенным взглядом. Останавливаюсь, перевожу дыхание, замираю на секунду. Что за суета? Я всего лишь, как обычно, что-то потеряла, и мне всего лишь это вернут. Выдыхаю. Дверь метро открывается, и знакомый дух подземки обвевает моё тело и юбку. Тело расслабляется, юбка развевается. Он стоит спиной у серой мраморной колонны, и я узнаю его по этой спине, которую вчера затёрла глазами до дыр в социальной сети.

– Привет, Алёша! – я стою перед ним, как растерянная маленькая девочка, и не знаю, куда девать руки с пирожками.

У него в руках… корзинка, красная сумочка и букет каких-то необыкновенных мелких красных цветочков с жёлтыми головками.

– Привет, Лиза! – говорит он знакомым до боли голосом. Уютный, мягкий, мужественный баритон. Где я его слышала?

Алёша вручает мне букет и сумочку.

– Что в пакетах? – деловито спрашивает он.

– В белом пирожки с картошкой, в сером – с яйцом и луком, – картошка, яйца, лук – вкусные слова, пахнущие домом, звучат как ни странно, уместно.

– Давай-ка их сюда, – он берёт у меня пакеты и аккуратно укладывает их в корзинку.

– Да ты профессиональный пикникёр, – я улыбаюсь, может быть глупо, но неважно.

– Какое хорошее слово – пикникёр, – он улыбается в ответ, и улыбка у него добрая и какая-то детская. – Пошли, – он берёт меня за руку, как будто так должно быть и по-другому быть не может. Я не сопротивляюсь, и моя маленькая ручка тонет в его мужской ладони.

Мы идём в парк, болтаем, кушаем, задаём друг другу вопросы и отвечаем на них, удивляемся тому, как во многом наши вкусы совпадают. Я узнаю, что он фрилансер-программист, работает на американскую компанию и имеет несколько собственных проектов, любит горы, скрипичные концерты и фантастические фильмы. Он узнаёт, что я начинающий фрилансер-художник, люблю горы, скрипичные концерты и фильмы про любовь. И да, он узнаёт, что я всё время всё теряю. Ещё мы оба обожаем пирожки с яйцом и луком, потому что нам их готовили бабушки. На разных концах материка – ему во Владивостоке, мне в Подмосковье – наши бабушки в одно время готовили одинаковые пирожки. Кстати, мы ровесники.

Мы собираем остатки еды в корзинку и складываем клетчатый плед.

– Я рад, что ты всё теряешь. Иначе бы мы не познакомились, – говорит он серьёзно, аккуратными точными движениями складывая плед в ровный квадрат, и оглядывает полянку. – Ничего на забыли? Уважаемые пассажиры, при выходе из поезда не забывайте свои вещи.

Я вдруг понимаю, где я слышала этот голос. Он точная копия сексуального баритона диктора из метро.

Алёша провожает меня до дома, мы болтаем у подъезда ещё полчаса и расстаёмся. Я не приглашаю его к себе, он не напрашивается, и это так надо сейчас. Поднимаюсь по лестнице, захожу в свою белую уютную квартирку и встречаюсь взглядом с летящей девушкой в красном. Она смотрит на меня понимающе, и нам хорошо. Только чего-то не хватает. Беру кисть и дорисовываю букет мелких красных цветочков в её вторую руку. Выкладываю картину в «Инстаграм». Лайк. От него.

* * *

Осторожно, двери закрываются. Следующая станция – «Счастье».

Елена Дерендяева. «Магическая М»

– Извините, вы не подскажете, как выйти к Парку Горького? – юный женский голос выбил его из привычного ритма жизни. С той минуты все вокруг закружилось с такой скоростью, что он едва успевал понимать, что получил тогда.

* * *

Если начать сначала, то до нее он был обычным парнем и, что самое печальное, весьма посредственным художником. Все вроде бы присутствовало: и образование классическое, и родители, понимающие и принимающие его образ жизни, даже поклонники творчества имелись, хотя, скорее, конечно, поклонницы. Отцы-преподаватели прочили ему что-то там светлое и все обещающее. Но не было главного, он сам не мог разобраться в себе, не понимал, куда применить свой талант, да и в его существовании тоже сомневался. Иногда приходилось выполнять обычные рутинные задания, чтобы иметь деньги на жизнь, но удовольствия такая работа не приносила, только еще больше вгоняла в тоску. Временами, спускаясь в метро, ему не хотелось подниматься обратно на поверхность, чтобы не встречать знакомых людей, которые с восторгом щебетали о его исключительности.

Еще с детства он любил находиться в подземке. Даже в часы пик ему было здесь спокойно, можно было стоять по самому центру и наблюдать, как толпа обтекает тебя, подобно речному течению. В пору тинейджерства они с местной шпаной случайно нашли вход в старый тоннель. Скорее всего, это была заброшенная ветка, как нельзя кстати подходившая на роль базы для пацанов 12–15 лет. К сожалению, все другие выходы из него надежно замуровали, что ограничило дальнейшие передвижения по неизведанному миру подземки. Убежище стало классным местом времяпровождения, давало ощущение некой свободы и независимости от взрослых. Здесь случилась и первая сигарета, и нецензурные песни под гитару, и первые деньги, вырученные за лихие наброски и чертежи. Пацаны взрослели, у них появлялись новые интересы, приоритеты менялись, в результате штаб был забыт и заброшен. Только он иногда продолжал спускаться сюда, чтобы слушать стук метрополитена за тяжелыми дверями и прятаться от назойливых поклонниц.

Здесь он хранил свои первые непризнанные работы. Те, которые лились из души. Это были окна в его внутренний мир. Но великие метры отвернулись от них, сказав, что не стоит тратить силы на ерунду. Он помнил, с какой надеждой организовывал выставку, как тщательно отбирал работы, настраивал свет в помещениях, придумывал и оформлял антураж. Ему хотелось произвести на людей такое впечатление, чтобы запомнилось даже пространство, окружавшее его картины. Теперь подобное усердие кажется смешным, когда знаешь, каким был финал. После провала хотелось растоптать все, но мудрая мама успела опередить его, собрала и спрятала в чулан. После он увез их сюда, развесил по стенам, как напоминание, как урок, который нужно было вынести из случившегося. Глядя на свои творения, слушая гул метрополитена, он чувствовал уверенность, что не все потеряно.

В отличие от прочего окружающего мира, подземка его завораживала. Мама рассказывала, что в младенчестве она частенько гуляла с ним рядом с метро, а если начинались капризы, то спускалась по эскалатору на станцию, всякий раз удивляясь происходившим метаморфозам. Плач прекращался, глаза закрывались, либо, наоборот, широко открывались от любопытства. Весь персонал станции уже их знал и приветствовал улыбками. Даже карандаш впервые оказался у него в руках в поезде, в одном из долгих переездов по Москве. Сейчас он редко бывает на той станции, да и люди там работают уже другие.

* * *

– Извините, вы не подскажете, как выйти к Парку Горького? – юный женский голос пропел откуда-то снизу. Стряхнув детские воспоминания, он огляделся.

Она была смешной и несуразной: маленькая, худенькая, светлые короткие волосы топорщились из-под сбившейся на лоб банданы, а огромные очки делали лицо каким-то по-детски обиженным. Тяжелая папка с чертежами все время норовила застрять между пассажирами, и это заставляло ее нервничать. Ему стало ее жаль, он облокотился двумя руками за верхний поручень, загородив ее фигурку от нависающего электората. Благодарно пискнув, она снова вопросительно уставилась на него. Тут его осенило, что был задан какой-то вопрос, и от него ждут банального ответа.

– Парк Горького, – объявил голос. И поезд стал снижать скорость.

Девчушка направилась к дверям, активно работая локтями. Он не знал, что на него нашло в тот момент, какая-то сила вытолкнула за ней на совершенно ненужную станцию.

С той встречи жизнь обрела смысл. Она стала окрыляющей музой, открывшей безмерную высоту чувств, подарившей сказочную красоту окружающего мира. Вдруг все стало получаться, появилось общее дело, которое вдохновляло на творчество. Он поймал свою волну и чувствовал себя комфортно. Его картины заиграли новыми красками, сюжеты ожили. Полет фантазии временами уносил так далеко, что возвращение на землю происходило через несколько дней, а то и недель. И везде она была с ним. Ее легкое прикосновение по утрам, нежные поцелуи мимоходом в течение дня и даже хмуро сдвинутые брови в минуты недовольства – все было дорого. Может быть, в тот момент он не понимал, насколько ценны эти мелочи, но наслаждался ими, купался в них.

Они купили машину. Оказалось, она лихо управляется с ней в отличие от него. Метро отодвинулось на дальний план, но временами он уговаривал ее спускаться туда, чтобы просто побродить по какой-нибудь новой станции. Их неземные интерактивные интерьеры удивляли, хотелось рассматривать детали и любоваться общим планом. Конечно, они отличались от тех основательных советских, имеющих лоск и шик. Но легкость, лаконичность и простота пленяли их обоих. Кроме того, ему нравилось сочинять страшные небылицы про жителей подземки, смотреть на ее искренний испуг и слышать, как она смеется над своими страхами. А потом они вместе придумывали веселую концовку каждой истории, чтобы, как говорила ее мама, не ложиться спать испуганными.

Да, она была его синей птицей, на крыльях которой можно было взлетать высоко, чувствуя восторг, тем больнее стало падение…

* * *

Однажды, она просто не вернулась.

Уехала на симпозиум в другой город. Как обычно, звонила по утрам на скайп, интересуясь делами, сетовала на треклятый дождь и промозглую сырость, куталась в теплый свитер и пила свой любимый утренний кофе. А вечером звонил он, чтобы спросить, как прошел день, какие новые «ужасные» творения придумали молодые архитекторы и на какой стадии находится их борьба с уважаемыми мастодонтами. Они могли часами болтать о всякой ерунде, смеяться, подшучивая друг над другом или спрашивая дельного совета по вопросу, в котором сомневались, потому что ценили мнение друг друга. Только об одном они никогда не говорили, о том, как скучают, потому что знали, что каждый ждет этих утренних и вечерних звонков. Слова были не нужны.

Прошло три дня, а на четвертый телефон не зазвонил. Сердце защемило, бухая медленно, тоскливо и беспомощно. Он уговаривал себя, что все хорошо и вечером снова услышит ее голос. Но телефон молчал, тревожное эхо длинных гудков вонзалось в мозг и дробило остатки уверенности на атомы. Все попытки дозвониться до ее коллег остались безрезультатными.

Не собирая чемодан, схватив только паспорт, он вызвал такси в аэропорт. Во время полета стюардессы обходили его стороной, понимая по его невидящему взгляду, устремленному в темноту за иллюминатором, что стряслась беда. Спускаясь по трапу, он уже все знал, почувствовал.

А потом была серая мгла, окутавшая с ног до головы, заткнувшая уши, глаза, рот, а главное, выхолодившая душу. Не стало чувств, мыслей, разговоров, только мерзкая липкая тишина.

* * *

Минул год. Темнота снаружи рассеялась, перебравшись внутрь.

Горе утопило его. Иногда ему снилось, что он, захлебываясь, идет ко дну. Воздуха не хватало, глубина затягивала его, сковывала руки, высасывая вдохновение. Мама понимала и находилась рядом, просыпаясь от его ночных криков, убаюкивая и обещая, что время лечит. Если бы не ее терпение, он бы позволил темноте утянуть себя и не вернулся бы, так же, как и она, его муза, его птица счастья.

Родители – единственные нити, которые связывали его с этим миром. Как в детстве, они выхаживали его, ненавязчиво, без упреков. В один из дней он вдруг взглянул на свою маму и увидел ее белые, седые волосы, которые еще недавно были шикарно каштановыми, на отца, тихо сгорбившегося над газетой. Какими постаревшими стали эти близкие люди, как будто прошло несколько лет. Отголоски стыда коснулись его замерзшего сердца. Надо найти в себе силы, чтобы начать жить, хотя бы не ради себя, но ради них.

* * *

Он вырвался из душной квартиры в промозглую сырость улицы. В последнее время что-то не клеилось: ни в жизни, ни на работе, ни в душе. Замерло и замерзло, покрылось инеем. Казалось, что его колкие льдинки, как алмазная щетка, покрыли все изнутри. Было не больно, не страшно, было все равно. Равнодушием сквозило из души, и он почти забыл, когда же это произошло. Медленно шагая вдоль серых домов, вспоминал, как совсем недавно мир был полон красок, хотелось брать кисти и рисовать, рисовать, впитывать красоту и делиться ею… Черные силуэты деревьев обрамляли грязный асфальт, тяжелые тучи грозили пролиться холодным дождем. Природа оплакивала его состояние, сморщившись, спрятавшись в раковине.

Впереди вспыхнуло что-то рубиново-яркое. Как будто всполох распорол тоскливую серость улицы. Магическая «М»: уМиротворяющая, безМятежная, Манящая, дышащая теплом… Захотелось нырнуть туда, почувствовать запах подземных механизмов, лишенных возможности думать, понимать, принимать или отталкивать. Поезда жили своей жизнью, не зависящей от проблем на поверхности. Они гоняли ветер в туннелях, шепотом делились новостями.

– Знаешь, вчера на «Щелковской» опять забарахлил двигатель, наверное, старею. Спишут скоро.

– Да брось, механика иногда сбоит у каждого. Не бойся. Я вот давно уже бегаю, много чего повидал. Слышал, что новую станцию откроют на следующей неделе.

– Да, жду этого с нетерпением. Интересно, какая она.

– Раньше-то красавицы были, в золоте там или с мозаикой какой. А бывало, статуи греческие, картины на стенах в тяжелых рамах. Или строгие геометрические линии, металлические поручни, литые скамейки для пассажиров. Основательные такие станции делали. А сейчас что…

– А мне нравятся современные. Они такие дерзкие, смелые, легкие. На соседней ветке встречал одну – почти космическую.

Казалось, поезд закатил глаза и, низко шипя, выпустил облачко пара. Подмигнул фарой и, закрыв двери за последним пассажиром, умчал в темноту тоннеля.

Иногда он просто спускался сюда, выбирал станцию и наблюдал. Но не люди интересовали его. Пассажиры не были здесь главными. Их потоки бурлили, течения несли людскую массу с поверхности вниз и обратно. Подземка, как большое неповоротливое животное, дышало и ворчало, переливалось неоновым светом, звучало мелодиями бродячих музыкантов, шипело пневматикой. Натруженно гудели эскалаторы. Метро завораживало его, заставляя забыть проблемы внешнего мира, делая их незначительными под тоннами земли.

Он сел на лавочку в самом дальнем углу станции, закрыл глаза, пытаясь настроиться на метрополитеновскую волну. Вскоре шум шаркающих ног и гул речи отошли на второй план. Сильные потоки от встречных поездов столкнулись и обдали его теплом. Руки сами потянулись к сумке, достали скетчбук и карандаш. Четкие отрывистые линии побежали по листу…

Время в подземке течет по-своему. Его можно там потерять или, наоборот, найти. Набросок постепенно обрастал объемами, наполнялся формами и, в какой-то момент, ожил. Звездные туннели рассекали галактики, сшивая пространство нитями поездов. Их обтекаемые тела скользили по невидимым рельсам Вселенной.

– Осторожно, двери закрываются, следующая станция «Марсово Поле».

* * *

– Простите, не подскажете как проехать к Музею космонавтики? – женский голос, вопросительный взгляд, шум метрополитена, шипение пневматики, механический стук ступеней эскалатора… Манящая, безМятежная, Магическая подземка продолжала жить своей жизнью.