Читать книгу "Иностранка"

– Эй, девица, погодь!

– Да? – дрожащим голосом произнесла девушка.

– Как твое имя?

Маша сглотнула горечь и невольно вымолвила свое цыганское имя:

– Рада.

– Как? Я не расслышал?

– Рада Ивори, я цыганка, – ответила громче Маша, назвав фамилию Шаниты и прямо посмотрев в глаза офицеру полиции. Она понимала, чтобы ей поверили, слова должны подтвердиться уверенным взглядом. Она глухо спросила: – Что ты хочешь от меня?

– Да уж, хотели спросить, – буркнул офицер и тоном инквизитора добавил: – Тут одна банда шныряет. Опять лавку купца на Гороховой улице ограбили, сегодня поутру. Не знаешь, кто это был?

– А мне откуда знать, господин? – ответила Маша, изображая цыганский акцент. – Наш табор стоит за городом. Я недавно сюда пришла.

Полицейский хмуро усмехнулся и переглянулся с солдатами.

– Не она вроде, – заметил один из рядовых, обращаясь к офицеру, также рассматривая Машу.

– Вижу, что не та девица, что купец описал, – кивнул полицейский и, обратившись к девушке, строго добавил: – Ладно, ступай, куда шла. Да побыстрее, а то передумаю и в каземат отведу. Знаю я вас, цыган, ворье одно!

Военные быстро пошли дальше, даже не оглянувшись на Машу. После того как патруль свернул на соседнюю улицу, она устало опустилась на корточки, прислонившись спиной к деревянным кольям забора. Прикрыв глаза, она ощущала, как сердце дико бьется от страха и боли. Мрачные, мятущиеся мысли в голове Маши твердили ей о вине перед семьей и родом, о том, кем она была и кем стала. Ее сознание бросало обвинительные трагичные фразы: «Я предательница! Как я посмела солгать им? Как я, последняя из рода Озеровых, испугалась этих людей? Мой прадед был обласкан императором Петром за доблесть и честность, а дед был полковником Елизаветы Петровны и не боялся сражаться под пулями! Мой отец служил советником ныне здравствующей императрицы Екатерины Алексеевны, а моя мать была фрейлиной цесаревичей. Все мои предки были великими и гордыми. Они не боялись открыто называть свое имя и отвечать за свои поступки своей честью, а порою даже кровью. А я?! Я воровка, нищенка и беглая преступница. Я лишь их жалкое подобие, их тень. И теперь у меня даже нет имени…»

Горькие слезы покатились из прикрытых глаз Маши. Она знала, что должна была гордо назвать свое настоящее имя. Но это имя в эту минуту несло в себе смертельную опасность. Ибо ее могли узнать и доложить в тайную канцелярию. Но Машенька дико боялась снова попасть в тюрьму и подвергнуться смертельной опасности. Нет, она не хотела умирать или страдать в далекой Сибири. Она хотела жить, свободно дышать, смотреть на солнце, ведь она была еще так молода. Это было бы несправедливо, умереть так рано. Ей всего восемнадцать. К тому же под ее сердцем жил малыш, который так же имел право жить и родиться на свет. Но ее строгая, непреклонная совесть твердила ей, что в тот миг, когда она скрыла свое настоящее имя, она отреклась от своей семьи, от своих предков, от своих убитых родителей. Чувствуя яростное омерзение к себе, Маша задрожала всем телом от нервного озноба.

– Эй, Рада, тебе нехорошо? – раздался вдруг над ней мелодичный женский голос. Маша открыла глаза и увидела девушек-цыганок, окруживших ее. Посмотрев на черноглазую смуглую сестру Тагара, Злату, девушка тихо ответила:

– Нет. Я просто устала…

Цыганка Злата пытливо оглядела ее и заметила:

– С твоими глазами нельзя плакать. Такой яркий цвет редко увидишь. И я знаю, что эти глаза принесут тебе счастье. Я читаю это по линиям твоего лица. А я, поверь, разбираюсь в судьбах людей.

– Ты, как обычно, странно говоришь, Злата, загадками, – пролепетала Маша, доставая кошелек из кармана и протягивая его цыганке.

– Когда все сбудется, ты вспомнишь мои слова, Рада, – улыбнулась ей Злата, забирая деньги. – Вставай. Надо дальше работать, а то Баро будет недоволен.

– Хорошо, – кивнула Маша и поднялась на ноги, оправляя платок на плечах.

С врожденной грацией, ступая босыми ногами по мокрым улицам Ревеля, Машенька пошла рядом с цыганками, не оглядываясь назад. В то мгновение Мария Озерова окончательно поняла, что прошлого не вернуть и, возможно, уже никогда она не сможет назвать кому бы то ни было свое настоящее имя. Потому что сейчас звучание его было равносильно смертному приговору. Но, несмотря на все перипетии своего трагичного существования и страдания от потери родных обожаемых людей, Машенька была готова бороться с небом за право жить и дышать дальше, здесь и сейчас. Пусть даже в невыносимых условиях, уготованных ей, но другого выхода судьба не предоставила ей теперь…

Российская империя, Таганрог,

1790 год, Ноябрь, 8

Едва Маша достигла цыганского табора, она чуть сбавила быстрый шаг, решив отдышаться. Прислонившись к пыльной цветной ткани стены кибитки, девушка прикрыла глаза, ощущая, как сильно колет в боку. Около пяти часов они с цыганками провели в городе, и это было для девушки тяжким испытанием, все-таки шел уже восьмой месяц беременности.

– Нагулялась? – раздался около нее грубый, недовольный мужской голос. Маша распахнула глаза и нахмурилась. Перед ней стоял Тагар. Уже давно невысокая коренастая фигура молодого цыгана с серьгой в ухе вызывала у нее чувства брезгливости и неприязни. Несколько месяцев Тагар добивался Машиного расположения, хотя она постоянно отказывала ему в общении и просила оставить ее в покое. Но цыган, видимо, не собирался отступать и при малейшей возможности пытался с ней заговорить.

– Да, а что? – парировала Маша грубо, зная, что только неучтивостью можно отпугнуть наглого цыгана. Она попыталась обойти его, но Тагар встал у нее на пути. Хищно ухмыльнувшись, он обнажил гнилые зубы и проскрежетал:

– Как сходили в город?

Маша нахмурилась и холодно ответила:

– Довольно удачно. Лачи отнесла все деньги Баро.

– Мне нравится, что теперь ты стала одной из нас. Будешь меньше задирать нос! А была бы умной девкой, так на меня бы посмотрела. Чем я не хорош для тебя?

– Вы мне не нравитесь, Тагар, сколько раз можно повторять? – раздраженно сказала Маша.

– Что это ты мне выкаешь, как будто я господин какой? – ощетинился цыган. – Ты по-простому мне говори. Будешь со мной или нет?

– Нет, не буду! – произнесла Машенька нервно и сплюнула ему под ноги, как и подобало у цыган в знак крайнего раздражения.

Быстро обойдя молодого мужчину, девушка стремительно направилась к своей кибитке. Тагар уже хотел последовать за непокорной девушкой, но на пути возникла его сестра, Злата.

– Оставь ее, Тагар, ее судьба не ты! – недовольно заметила цыганка.

– Опять скажешь, что видишь судьбу? – огрызнулся Тагар на сестру, испепеляя ее гневным взглядом.

– Да. Я вижу, что ее судьба – высокий дворянин, вельможа, а не ты! – парировала Злата, не собираясь сходить с пути брата.

– А мне все равно. Я хочу эту девку, и я ее добуду! – прогрохотал Тагар и, грубо оттолкнув сестру, направился к кибитке цыганского барона.

– Страдать будешь, да и только, – пожала плачами Злата, смотря ему вслед.

Взобравшись в кибитку, Машенька отметила, что Шаниты нет. Устало сев на цветастое одеяло, кинутое сбоку, девушка глубоко вздохнула, положив руку на выступающий живот. В ее мыслях опять появился образ молодого красивого офицера, который когда-то обещал ей счастливое будущее. Несмотря на предательство Чемесова, Машенька до сих пор любила Григория, хотя и чувствовала неистовую обиду на него. Малыша же, живущего под сердцем, девушка уже обожала и считала, что дитя неповинно в дурных поступках своего отца.

За минувшие, тревожные и трудные для нее месяцы Маша сильно изменилась. Она стала более сдержанной, печальной, молчаливой. Словно стремительно повзрослела и вышла из того наивного юного дурмана, который присущ весьма молодым и порывистым натурам. Все драматичные события, которые уже произошли в ее жизни, преждевременная смерть родных людей, тягостные условия жизни у цыган, ежедневные мысли о туманном, тревожном будущем вместе с малышом, которого она должна была скоро родить, накладывали мрачный след на ее нежную, юную, израненную душу.

Так и сидя на одеяле, через некоторое время Маша ощутила, что боли внизу живота, мучающие ее с утра, стали более ощутимыми и менее терпимыми. Она все гадала, отчего так жутко тянет в низу живота, ибо до родов был еще целый месяц. Не понимая, что происходит, девушка неосознанно поджала ноги к животу, так боль чувствовалось меньше, и, выглядывая в окно на тряпичной стене кибитки, напряженно принялась ждать возвращения Шаниты. Цыганка пришла из соседней деревни только через час и, проворно взобравшись в свою кибитку, улыбнулась девушке.

– Вот, купила тебе новые сапожки, дочка. А то твои летние ботиночки совсем худые, – произнесла заботливо Шанита, но, увидев слезы на лице Маши, озабоченно спросила: – Что с тобой?

– Матушка, у меня живот болит. Да так сильно, что мочи нет терпеть, – пролепетала Машенька. – И я еще описалась нечаянно. Хотела убрать, а встать не могу, так больно.

Нахмурившись, Шанита проворно задрала юбку девушки и, ощупав ее живот, невольно спросила:

– И давно у тебя болит?

– С утра, матушка, – пролепетала Маша, застонав от очередного приступа.

– У тебя вышла вода, дочка. Ты рожаешь.

– Но ведь срок только в декабре, – опешила та.

– Бывает и раньше срока, – объяснила цыганка. – Ты сядь на корточки или колени, так тебе легче будет. Но между ног не дави, а то детятко помнешь.

– Я так боюсь, матушка.

– Не бойся. Я сейчас за Розой сбегаю, она у всех цыганок в таборе роды принимает.

Роды были тяжелыми и долгими. Только на следующий день, ближе к обеду, Машенька разрешилась пухлым мальчиком. Все это время повитуха Роза ни на миг не оставляла девушку, говоря, что делать и какую лучше принять позу. Шанита также находилась рядом, гладила Машу по голове или держала за руку. Девушка старалась не кричать и протяжно глухо стонала при постоянных сильных спазмах, которые причиняли ей яростную боль. Около одиннадцати утра, обессилевшая, едва увидев кричащего, красного от натуги младенца, Машенька откинулась без сил на подушку, ощущая, что все наконец кончилось. Роза очистила руками ее чрево от последа, но девушка этого уже не осознавала, так как дыхание еле теплилось в ней.

Потеряв много крови и сил, Маша несколько часов лежала в обморочном состоянии. Затем в течение суток Шанита отпаивала ее какой-то горькой настойкой и ласково просила:

– Пей, доченька, а то помрешь. Крови больно много было.

К вечеру следующего дня Маша почувствовала себя лучше. Едва она открыла глаза, как увидела над собой склонившуюся Шаниту с голым малышом на руках, который недовольно попискивал.

– Что болит, дочка? – обеспокоенно спросила цыганка, увидев осознанный взор девушки.

– Почти не болит. Только живот чуть тянет.

– Это пройдет. Роза сказала, что пару дней может болеть, потому что роды были трудными. Ты ведь еще молоденькая, дочка, и рожать-то тебе еще рано. Надо было бы погодить пару-тройку лет, все бы легче было дитя родить. Так уж ничего не поделаешь, все уж и так случилось. – Шанита улыбнулась и протянула младенца матери. – Вот твой сын. Покорми его.

– Но у меня нет молока, – пролепетала Маша, приподнимаясь на локте и беря голенького мальчика из рук цыганки.

– К груди-то приложи его, – велела ласково Шанита. Цыганка помогла спустить сорочку с плеча девушки, и, Маша, положив младенца на согнутую в локте руку, осторожно прижала личико малыша к своей небольшой потяжелевшей от немногочисленного молока груди. Маленький кричащий ротик сам отыскав ее сосок, нетерпеливо впился розовыми губками в благоухающий сосуд матери. Ласково смотря на сына, Машенька ощущала, как сердце наполняется безграничной любовью к этому маленькому созданию, которое сейчас жадно чмокало у ее груди. На миг девушка оторвала взор от ребенка и посмотрела на цыганку, которая с улыбкой взирала на них.

– Я так благодарна вам, матушка. Вы столько делаете для меня. Вот и еще одну жизнь спасли и не дали ей погибнуть. Мы с сыном не выжили бы без вас.

– Перестань, дочка, – отмахнулась Шанита. – Мне эти хлопоты в радость. Может, ты поесть хочешь?

– Да, наверное, – кивнула Маша, вновь с благоговением смотря на темноволосую голову малыша, который, уже перестав сосать молоко, прикрыв глазки, сладко спал.

– Как назовешь-то молодца? – спросила цыганка.

– Андреем. Мне всегда нравилось это имя. Так звали моего дедушку…

Глава VI. Кондитер

Москва, Ильинская улица,

1791 год, Июнь

Машенька опять была здесь, в этом городе, в котором когда-то давно, в детстве, проводила беззаботные летние месяцы в кругу семьи. В воздухе московских улиц слышались гул голосов и возгласы многочисленных прохожих, ржание лошадей, перестук колес золоченых, богато украшенных карет и крики мужиков «поберегись» с крестьянских возов и телег. Маша с интересом оглядывала знакомые места и проулки, передвигаясь между домами. Длинная цветастая юбка, босые пыльные ноги, легкая белая кофточка, широкий красный платок, чуть волнистые темные распущенные волосы делали девушку похожей на цыганку. Она шла со Златой и Рубиной, молодыми девушками-цыганками, с которыми обычно ходила добывать деньги. Сегодня девушкам повезло – на одном из рынков за песни и зажигательные танцы им в подол накидали много серебра. Оттого они уже направлялись на окраину города, в табор, довольные и веселые, предчувствуя похвалу вожака Баро.