Читать книгу "Край Галактики. Реверс"

– Имя моё – Коль, – произнёс он, и каждое слово падало в тишину, как булыжник. – Я представляю колониальную администрацию Империи Лубасири.

Он сделал паузу, мастерски давая информации время проникнуть в наши контуженные мозги. И это было верно. Шокированное сознание переваривает факты кусками. Если вывалить всё сразу – стадо впадёт в истерику.

– Для вас я ближайшее начальство. Для некоторых – единственное.

Взгляд Коля прошелся по залу, подобно лучу прожектора. Он не задерживался на лицах, лишь фиксировал общую температуру по палате. Чувствовалось, что эту процедуру он проделывал сотни раз, и она ему смертельно наскучила.

– Сейчас у вас много вопросов, – продолжил он тем же будничным тоном. – Где вы. Кто вы. Почему ваша внешность изменилась. Почему часть тех, кого вы видели в зале пробуждения, осталась лежать на столах.

Он не произнёс слово «умерла» сразу. Он подводил к этому, как опытный врач к диагнозу. Даже презирая нас – а он нас, несомненно, ни во что не ставил – он знал психологию. Он понимал, как удержать толпу на грани срыва.

– Короткий ответ на все эти вопросы – вы умерли, – припечатал он спокойно.

Слова эти повисли в воздухе, плотные и осязаемые. В наступившей гробовой тишине стало слышно, как кто-то судорожно вдохнул, едва не подавившись собственным ужасом. Где-то сбоку прошелестело жалкое: «Нет…» и тут же захлебнулось.

Я удержал на лице маску безразличия.

«Умерли».

Слово прозвучало не как приговор, а как медицинский факт, констатация очевидного. Эта гипотеза уже пустила корни в моей голове, и теперь её просто озвучили вслух, причём без всякого пафоса.

– Все, – добавил Коль, и голос его лязгнул, как затвор. – Разница лишь в том, что часть из вас, так сказать, выиграла в лотерею. Получила вторую попытку.

Сзади кто-то сорвался на визг:

– Какую ещё, к чёрту, попытку?! Это что, ад?!

Коль повернул голову. Медленно, с ленивой грацией хищника, которого побеспокоила муха. Одно это движение мгновенно заткнуло половину зала, будто выключили звук.

– Ад, – проговорил он, – это ваш культурный миф. А здесь у нас – производственная необходимость.

Глава 3

Он чуть склонил массивную голову, словно объяснял прописные истины ребёнку.

– В момент вашей биологической смерти вас перехватили. Перенесли на борт специализированного судна. У нас некоторые такие корабли называют поэтично – «ловцы душ», но прозы здесь куда больше. На борту фиксируют психоматрицу разумного существа. Вашу личность. Ваш уникальный набор реакций. Ваше драгоценное «я»…

Он говорил об этом так, словно речь шла о файле, о магнитофонной записи, о мешке с картошкой. О товаре.

– После фиксации вас загрузили в клонированные тела, – продолжил он тем же ровным тоном. – Те самые, в которых вы сейчас и пребываете. Можете снова дышать и задавать глупые вопросы.

По залу пронёсся шелест. Люди инстинктивно начали ощупывать себя. Кто-то шарил по затылку, ища несуществующий шов, как Франкенштейн. Я тоже поймал себя на порыве проверить черепную коробку, но вовремя одёрнул руку. Проверки – потом. Сейчас важнее уяснить правила игры.

– Да, – кивнул Коль, словно подслушав наши мысли. – Эти тела не имеют отношения к вашим прежним. Да, они – собственность Империи. И да, это не благотворительный дар.

Он выдержал тяжёлую паузу.

– Это контракт.

Слово упало в тишину, как кузнечный молот на наковальню.

– Вы – граждане с ограниченными правами, – пояснил Коль. – Пятьдесят стандартных лет вы обязаны служить колониальной администрации Империи Лубасири. Пограничные территории. Освоение. Добыча ресурсов. Инфраструктура. Сельское хозяйство. Транспорт. Ремонт. Словом, всё, что обеспечивает жизнедеятельность и рост Империи.

Он перечислял это монотонно, без тени эмоций. И именно это спокойствие леденило кровь сильнее любых угроз. Эмоции можно списать на дурной нрав. Спокойствие – это признак отлаженной системы.

Кто-то рядом со мной выдохнул:

– Пятьдесят лет… это же… целая жизнь!

Я промолчал. У соседа не было конкретного собеседника, он просто стравливал давление. Вступи я в диалог – он вцепится в меня мёртвой хваткой, ища утешения, которого у меня нет.

Коль поднял тяжёлую ладонь.

– Прежде чем вы начнёте истерить, – произнёс он, чуть повысив голос, – уясните главное. Взамен вы получаете жизнь. Питание. Воду. Обучение. Медицинский минимум. И вполне реальный шанс дожить до окончания контракта.

Губы его тронула усмешка, больше похожая на оскал.

– Это несоизмеримо больше, чем получили те, кто остался лежать в зале пробуждения.

Сзади снова раздался робкий голос:

– А почему они… почему они не проснулись?

– Потому что их психоматрицы оказались непригодными, несовместимыми или бракованными, – отрезал Коль, не меняя тона. – Или потому что их новые тела отторгли запись. Или потому что запись попросту не успели сделать. Бывает.

Он произнёс это до того буднично, что у меня внутри что-то щёлкнуло. Не жалость, нет. Холодный расчёт. Это производственный процесс, и в нём неизбежен процент брака. Мы – та партия, что прошла ОТК.

– Вы здесь не из милосердия, – добил Коль. – Империя не занимается благотворительностью. Но Империя ценит эффективность.

Он окинул нас взглядом, в котором читалась лишь оценка инвентаря.

– Клоны без записи – пустышки. Живут недолго, обучаются скверно, адаптируются ещё хуже. Они не окупают вложений. Развитая психоматрица делает клон рентабельным. Вы – полезный актив.

Слова «вы полезны» прозвучали как окончательный диагноз.

Затем Коль кивнул на ряды автоматов вдоль стен.

– Теперь к быту, – сказал он. – Сначала вы перестанете подыхать от жажды, а потом дослушаете остальное.

В зале кто-то нервно хохотнул. Смешок был коротким и тут же оборвался, захлебнувшись в тишине. Люди поняли, что это не шутка юмора, а новые правила новой здешней жизни.

Коль шагнул к ближайшему модулю и приложил к нему широкую ладонь. Экран ожил, на нём замелькали незнакомые символы, но смысл их был предельно ясен. Аппарат сообщал о готовности, ожидании, выдаче.

– Подходите по одному, – скомандовал он. – Автоматы вас опознают. Не пытайтесь украсть. Не пытайтесь присвоить чужое. Не пытайтесь ломать казённое имущество. У всех устройств есть защита, и поверьте, она вам не понравится.

– Какая защита? – рискнул спросить кто-то из толпы.

Коль медленно повернул голову.

– Такая, после которой вы снова ляжете горизонтально, – ответил он. – И на этот раз без права на вторую попытку.

Тишина стала звенящей. Даже самые буйные вдруг обрели дар благоразумия.

– Ежедневный рацион: три пищевые таблетки, три порции воды, – чеканил Коль. – Порция воды – поллитра. Таблетки – концентрат. Вкус – дрянь, но организм поддержит.

Он указал на нишу в нижней части автомата. Там с негромким жужжанием выдвинулся лоток, в котором стояли три прозрачных контейнера и лежали три серых брикета.

Слюна во рту так и не появилась. Жажда превратилась в пытку. Я понял, что если сейчас не получу влагу, мозг начнёт бунтовать, а мне нужна ясность. Кристальная ясность.

Толпа качнулась к автоматам. Кто-то рванул слишком резво, почти бегом. Коль вскинул ладонь, и этот жест, словно шлагбаум, отсёк порыв.

– По одному, – повторил он с металлическими нотками. – Я сказал… По одному.

И что-то в его интонации заставило даже самых дёрганых попятиться.

Первые робко приблизились к модулям. Экран мигнул, лоток выехал, и человек схватил воду, прижав её к груди, как величайшее сокровище. Он сорвал крышку дрожащими пальцами и начал пить, жадно, захлебываясь, проливая драгоценную влагу на подбородок, на грудь, на серую робу. Он давился, кашлял, но не останавливался.

Коль не вмешивался. Он стоял истуканом, наблюдая. Он позволял им совершать ошибки. Это тоже было частью системы жёсткого обучения. Пусть подопечный сам убедится, что захлебнуться можно и без посторонней помощи.

Следом пошла девушка. Она открыла контейнер аккуратно, пила маленькими глотками, смакуя каждую каплю. Я отметил про себя, что у неё больше самообладания. Или меньше паники. Или, возможно, опыт выживания богаче, чем кажется на первый взгляд.

Я сделал шаг вперёд, но не спешил занимать очередь. Мне нужно было увидеть алгоритм. Как именно происходит «опознание»? Что мелькает на экране? Есть ли звук? Сколько времени уходит на процедуру?

Символы, пауза, лоток. Три-четыре секунды. Быстро. Значит, база данных уже загружена. Нас «посчитали» ещё до того, как мы разлепили веки. Это было предсказуемо, но от того не менее гадко.

Коль снова подал голос, не прекращая сканировать толпу тяжёлым взглядом.

– Жить будете в капсулах, – объявил он. – Ячейки. Минимум удобств. Сон. Гигиена. Хранение личного барахла.

Он криво усмехнулся.

– Впрочем, личного барахла у вас пока нет. И вряд ли будет много.

Кто-то осторожно поинтересовался:

– А… одежда? Это… всё, что нам положено?

Коль скользнул взглядом по серому балахону спросившего и кивнул.

– Пока всё, – подтвердил он. – Вам не нужна мода. Вам нужен ресурсный режим.

Слова эти падали в сознание тяжёлыми бетонными блоками. Ресурсный режим. Поток. Капсулы. Автоматы.

– Обучение начнётся, как только вы придёте в норму, – продолжил надзиратель. – Процесс автоматизирован. Виртуальная среда. Практика. Экзамены. Для зачёта достаточно выполнить нормативы. Но для дальнейшего распределения важны оценки.

Он излагал это как бизнес-план. И, странное дело, от этой деловитости стало чуть легче. Бизнес-план – это структура. А со структурой можно работать, в ней можно найти лазейки.

– Те, кто не потянет учёбу, – добавил он веско, – получат иное назначение.

Из глубины зала донёсся тихий, испуганный вопрос:

– Какое назначение?

Коль осклабился. В этой гримасе не было радости, лишь демонстрация анатомии. Желтоватые клыки сверкнули, как кинжалы.

– Военное, – проговорил он с интонацией, с какой мясник говорит о свежей туше. – Империя необъятна. Где-нибудь непременно стреляют, что-то взрывают, кого-то множат на ноль. Солдат требуется прорва. В особенности тех, кого не жаль списать в расходную статью бюджета.

Фраза эта была брошена неслучайно. Он, подлец, вколачивал её, как гвоздь в крышку гроба. Он не угрожал, нет. Он разъяснял правила общежития. Логика его была убийственно проста и оттого действенна. Если вы не справляетесь с ролью винтика в тылу – пойдёте туда, где винтики перемалывают в труху в промышленных масштабах.

Я сохранил лицо каменным. Даже внутри, в самой глубине души, где клокотала ярость, я не позволил ей вырваться наружу. «Умерли». Это слово прозвучало не как трагедия, а как сухой канцелярский факт, подшитый в папку «Дело №…». Гипотеза эта уже сидела в моей голове занозой, теперь же её просто подтвердили печатью.

Очередь зашевелилась. Зрелище было отвратительным. Клоны жадно глотали воду, давились серыми таблетками, пытаясь разжевать их. Безвкусная прессованная химия. Лица кривились от омерзения, но челюсти и глотки работали исправно. Кто-то заглатывал паёк не глядя, с животной поспешностью, лишь бы наполнить пустующую утробу.

Когда передо мной освободилось пространство, я шагнул к модулю. Встал на светлый квадрат, чувствуя подошвами едва уловимую вибрацию – датчики, не иначе. Бездушная машина ощупывала меня, взвешивала, сверяла с реестром. Экран ожил, мигнул, выплюнул строку непонятных символов. Я не знал языка, но смысл был кристально ясен. Моя личность подтверждена, инвентарный номер опознан.

Внутри поднялась волна холодной, расчётливой злости. Не на клыкастого цербера на платформе. На само мироздание. Меня уже учли. Меня посчитали, взвесили и определили в графу «активы». Даже имя моё теперь, вероятно, лишь набор байтов в чреве их вычислительной машины.

С тихим жужжанием выдвинулась ниша.

Я сгрёб контейнеры с водой. Три штуки, близнецы-братья. Пластик сухой, без росы конденсата – значит, температура жидкости равна температуре окружающего воздуха. Экономия энергии. Взял упаковки с таблетками. Серая, безликая плёнка, никаких маркировок, никаких «приятного аппетита». Армейская лаконичность, возведённая в абсолют, только лишённая всякого человеческого участия.

Вскрыв первый контейнер, я сделал пробный глоток. Вода оказалась никакой. Абсолютный нуль по шкале вкуса. Не холодная, не тёплая, а такая, чтобы просто поддержать гидравлику в организме. Но горло перестало саднить мгновенно. Жажда не исчезла, но позволила надеть на себя намордник. Я не стал пить залпом, как те несчастные перед мной. Сделал ещё глоток, затем третий. И остановился. Организм вопил, требуя «всё и сейчас», но мозг, слава богу, ещё держал вожжи. Если нас погонят дальше «по этапу», остаток воды станет моей валютой, моим золотым запасом.

Распечатав таблетку, я извлёк её на свет. Плотная, гладкая шайба, напоминающая сухой корм для крупных псов. Положил на язык. Вкус ударил сразу – мел, пыль, металлический привкус ржавой ложки. Гадость неимоверная. Жевать это было бы преступлением против собственного нёба. Я проглотил комок, запив водой. Таблетка упала в желудок тяжело, как булыжник в колодец.

Пока я занимался этой жалкой трапезой, рядом раздался глухой, надломленный голос:

– Мы реально… мёртвые?

Я скосил глаза. Тот самый юноша, что спрашивал меня насчёт того военный я или нет. Он стоял, сжимая воду побелевшими пальцами, и вид имел такой, будто земля – или что там у нас под ногами – уходит в бездну.

– Мы дышим, – ответил я жёстко. – Значит, живые.

Это был единственный ответ, который имел право на существование в данном бедламе. Ему не нужна была метафизика или богословские диспуты. Ему нужна была точка опоры, пусть даже иллюзорная.

Он кивнул, словно болванчик, и умолк.

Коль тем временем продолжал вещать. Голос его не гремел иерихонской трубой, но проникал в каждый угол.

– Зарубите себе на клыках, – говорил он. – Вы не на курорте и не на экскурсии. Здесь нет книги жалоб и нет опции «хочу к маме».

Кто-то из задних рядов пискнул:

– Но… как же… моя планета я хочу назад…

Коль сделал короткий, рубящий жест рукой, и возражение умерло, не родившись.

– Твоя планета – это примитивная периферия, захолустье Галактики, – отрезал он. – Вы пребываете в системе Империи. Обратного билета не предусмотрено. По крайней мере, в тех временных рамках, которые способно осознать ваше короткоживущее сознание.

Фразу про «временные рамки» он произнёс так, будто зачитывал приговор трибунала.

– Контроль за вами будут осуществлять миграционная служба и космическая полиция, – добавил он буднично. – Долго. Очень долго. Потом, возможно, поводок ослабят. Если, конечно, доживёте до конца контракта.

Пара человек замерли, словно громом поражённые. Для них слова «назад дороги нет» стали не информацией, а приговором. Я же запретил себе проваливаться в эту яму отчаяния. Не потому, что я сделан из стали, а потому что впадать в уныние сейчас – непозволительная роскошь. Есть ряд обстоятельств на которые ты не в состоянии повлиять. Их нужно просто держать в уме и иметь в виду. Если не можешь изменить климат, одевайся по погоде.

Сделав ещё один крошечный глоток, я почувствовал, как окончательно проясняется голова. А вместе с ясностью пришла злость – холодная, рабочая злость, которая, если её правильно дозировать, служит отличным топливом.

Коль грузно сошёл с платформы и двинулся вдоль толпы жующих клонов, следя, чтобы никто не лез без очереди. Двигался он тяжело, но стремительно, как носорог, уверенный в своём праве на проход. Он не демонстрировал силу. Он и являлся силой.

– Рацион на сутки, – напоминал он, проходя мимо. – Пейте с умом. Вода – ресурс. Таблетки – ресурс. Вы сами – тоже ресурс.

Он снова ухмыльнулся. Слово это он катал на языке с явным удовольствием.

Толпа понемногу затихала. Кого-то успокоила вода, кого-то – осознание неотвратимости, кого-то накрыло тупое безразличие усталости. Шок – товар скоропортящийся, на смену ему приходит голая неприглядная реальность.

Оглядев зал уже более трезвым взором, я отметил детали. Две двери. Одна – наш вход, другая – выход, ведущий, очевидно, к койко-местам. На полу у второй двери вспыхнула светлая полоса – граница этапа. В потолке – россыпь глазков. Что это? Вентиляция? Или может всевидящее око Большого Брата?

– После получения пайка проходите туда, – скомандовал Коль, словно перехватив мой взгляд, и ткнул пальцем в сторону выхода. – Группами. Не бегом. Без истерик и соплей.

– А если кто-то… если кто-то воспротивится? – спросил голос с нотками истерики.

Коль посмотрел на смельчака с усталостью ветеринара, которого укусил больной пёс.

– Если кто-то решит стать помехой потоку, – проговорил он, – система примет меры. Либо я приму меры. И уверяю вас, ни одна из этих перспектив не покажется вам заманчивой.

Он выдержал паузу.

– В вашем незавидном положении разумнее всего учиться и работать. Это повышает шансы на долголетие.

Что же… Просто, цинично и честно. Именно за честность я ему был бдагодарен.

Процедура раздачи тянулась мучительно долго. Здесь не было часов, не было солнца, время застыло в стерильном киселе. Когда последний страждущий получил свой паёк, линия у выхода налилась светом.

– Двигаемся, – скомандовал надзиратель. – Воду беречь. Таблетки не терять. Добавки не предусмотренно.

Он вновь взгромоздился на платформу, чтобы видеть всё стадо целиком.

– Направляетесь в жилой сектор, – объявил он. – Там капсулы. Сон. Восстановление. Затем – учёба. Ваша сверхзадача на ближайшие часы – не сдохнуть по собственной глупости.

Окинув нас прощальным взглядом, он добавил:

– По пути увидите много пустого и одинакового. Не пугайтесь. Так и должно быть. Это учебный центр.

Фраза эта легла в сознание, как последний кирпич в стену. Пустое и одинаковое. Я уже видел это в коридоре. Теперь это стало нашим девизом.

Люди потянулись к выходу. Сперва робко, озираясь, как битые собаки, затем плотнее, осознав, что бить прямо сейчас не будут. Я держался стены, контролируя пространство. В таких ситуациях стена – лучший друг, она, по крайней мере, не ударит в спину.

Я сделал ещё глоток – чисто символический, чтобы смочить гортань. Спрятал контейнер.

В голове вертелись слова: «Империя» и «контракт». Анализировать политическое устройство этой галактической каторги я буду позже. Сейчас важнее было другое, что у меня есть вода, есть маршрут и есть понимание структуры. А значит, у меня есть шанс не стать расходным материалом в первой же партии.

Я шагнул в коридор, удерживая внутри одну простую мысль, что пока я могу переставлять ноги по собственной воле, игра ещё не проиграна. Если я не проиграл – это уже заявка на то, чтобы свести всё в ничью или, быть может, выиграть.

Глава 4

Коридоры, в которые наша группа вошла после этой политинформации, решительно отличались от зала пробуждения. То не было пространство, рассчитанное на бездумное скопление сотен тел. Здесь архитектура сжалась до размеров одной человеческой единицы. Коридор требовал дисциплины. Иди, поворачивай, останавливайся и не мешай соседу. Свет сочился узкими, кинжальными полосами вдоль стен – ровный, бестеневой, лишённый всякого источника. Он не давал ощущения времени, лишь голую функциональность. Чтобы двуногое имущество не врезалось лбом в переборку и не потерялось по дороге.

Я держался особняком, чуть в стороне от основного потока. В толпе хуже видно, сложнее дышать, а главное – толпа имеет пренеприятнейшее свойство за секунду превращаться в обезумевшее стадо. Здесь пока никто не бежал, но я слышал, как этот многоголовый организм дышит, как судорожно сглатывает слюну и пытается шептаться, словно этот сиплый шёпот способен отменить чудовищную реальность.

Ноги меня уже слушались сносно, но холод по-прежнему сидел под кожей, ровный и настойчивый. Окружающая температура воздуха градусов пятнадцать-шестнадцать, по моим ощущениям. Не смертельно, конечно. Именно поэтому и гадко. Смертельный холод сразу становится проблемой, требующей решения, а этот просто превращается в фон, который делает тебя покорным и вялым.

Шли мы недолго, но маршрут был выстроен с иезуитской хитростью, дабы каждый успел уяснить одну простую истину, что здесь нет понятия «куда». Здесь есть только «маршрут». Повороты повторялись одинаковыми, штампованными секциями. Вот гладкая панель, здесь микроскопический шов, за ним тонкая линия света, снова панель. Никаких табличек на человеческом языке. Никаких «Вход», «Выход» или «Осторожно, злая собака». Если рабу нужно что-то знать, ему покажут пальцем. Если не нужно – он останется в блаженном неведении.

Коль шагал в авангарде, не удосуживаясь оглядываться. Я сверлил взглядом его широченную спину, обтянутую синей тканью, которая резким пятном выделялась на фоне серых стен. Двигался он так, будто не он нас ведёт, а сама Система влечёт его на невидимом поводке. Формально живой, но по сути – такой же механизм, как и та светящаяся навигационная полоса на полу, только с клыками.

Люди вокруг тихо гудели. Кто-то пытался острить, но шутки выходили сухими, ломкими, как старый сухарь. Кто-то канючил, вопрошая, куда нас ведут или что ему нужна добавка воды. Другой твердил мантру, что «это сон», но в голосе его не было и тени веры. Я слушал, но не включался в этот хор. Из досужой болтовни сейчас ничего полезного не выудишь. Пользу здесь принесёт только то, что можно потрогать, измерить, запомнить и, при случае, использовать как оружие.

Когда мы свернули в очередную кишку коридора, световая линия на полу на миг ожила под ногами идущих впереди и скользнула дальше, подтверждая правильность курса. Я поймал себя на глухом раздражении от этой навязчивой заботы. Нас вели так, будто мы не способны понять простейшее указание. Следовательно, нас держали за идиотов. Обидно, но познавательно.

Ещё один поворот, и пространство внезапно распухло. Это был не зал, но уже и не коридор. Нечто вроде распределительного узла. Широкий проспект, от которого веером разбегались ответвления. По обе стороны высились гладкие модули, сложенные в два яруса. Картина чем-то напоминала капсульную гостиницу, только напрочь лишённую уюта. Здесь не было и намёка на гостеприимство. Здесь царил принцип экономии и функциональности. Разместить, законсервировать, не тратить лишнего джоуля энергии.

Я притормозил на секунду, дабы оценить диспозицию.

Модули тянулись бесконечными рядами, как соты в улье механических пчёл. Каждый представлял собой прямоугольную нишу с глухой створкой. У некоторых створки были приоткрыты, и я разглядел внутри узкую койку, матовую поверхность стен, короткую световую панель и небольшой блок у входа. Всё. Ни окна с видом на сад, ни личных вещей, ни даже намёка на индивидуальность. Пенал для хранения биологической единицы.

Люди замялись, и это замешательство было предсказуемо. После сумрачного зала, где теряешься в масштабе, здесь теряешься в тесноте. Человеческая психика не любит, когда её швыряют из одной крайности в другую без предупреждения.

Коль остановился в центре композиции и наконец соизволил повернуться к нам лицом. Его физиономия – пятачок, клыки, маленькие, проницательные глазки – уже не вызывала оторопи. Сюрпризом стала та ледяная упорядоченность, что звучала в его голосе. Он читал нам инструкцию по эксплуатации, словно мы были партией тостеров.

– Жилые ячейки, – бросил он коротко. – Каждому назначена персональная. Смотрите на руку. Там метка.

Я опустил взгляд на своё запястье.

Тонкая, тёмная полоса, похожая на свежий шрам от лазера или след от штрих-кода. Я провёл по ней большим пальцем – не стирается. Не краска. Скорее, вживлённый под кожу интерфейс, клеймо, которое считывается местной техникой. Меня пронумеровали, как скот.

Рядом кто-то вскинул руку и уставился на запястье с таким видом, будто надеялся прочесть там оправдательный приговор. Несколько человек загомонили, перебивая друг друга, но Коль даже не повысил тона. Он просто выждал, пока они выдохнутся, как сдувается проколотый мяч.

– Ячейка открывается по метке, – продолжил он. – Не лезьте в чужую. Не вскрывайте панели. Не пытайтесь «разобраться», как это устроено. Здесь всё работает так, как нужно Империи, а не вашему любопытству. Вам надлежит жить и учиться. Всё остальное – лишнее.

Слово «лишнее» он произнёс так весомо, что смысл дошёл до самых тугодумов без дополнительных пояснений.

Я шагнул к ближайшему ряду и остановился у первой же ниши, исключительно ради эксперимента. Поднёс запястье к маленькому тёмному прямоугольнику у створки. Никаких экранов, никаких кнопок. Внутри чёрного квадрата мигнул едва заметный холодный огонёк.

– Эй… это моя? – спросила рядом девица, та самая, что донимала меня вопросами раньше.

Её голубая кожа делала белки глаз неестественно яркими, и от этого взгляд казался совсем безумным.

– Проверь метку, – ответил я ровно. – И не лезь в чужую нору.

Она закивала, часто и испуганно, как китайский болванчик, и побрела вдоль ряда, прижимая запястье к груди второй рукой, словно боялась, что клеймо украдут.

Слева какой-то умник попробовал вскрыть нишу грубой силой, игнорируя метку. Створка даже не шелохнулась. Человек выругался сквозь зубы и налёг плечом. Послышались тяжёлые шаги Коля.

– Для особо одарённых, – пророкотал надзиратель. – В чужую ячейку вы не войдёте. Если будете ломать казённое имущество, вы отправитесь туда, где вам найдут применение гораздо быстрее, чем вы рассчитываете.

Уточнять адрес он не стал. И без того мороз по коже продрал.

Клоны начали разбредаться. Стадо распадалось на отдельные атомы, и от этого дышать стало чуть легче. Когда ты один, ты несёшь ответственность только за собственную шкуру. Когда в толпе – ты заложник чужой паники.

Я искал свою ячейку методом научного тыка, не пытаясь вычислить алгоритм нумерации. Система сама подскажет, когда сочтёт нужным. Я просто двигался вдоль ряда, поднося руку к датчикам, пока одна створка не соизволила признать во мне хозяина.

Она откликнулась на третьей попытке.

Внутри меня ждало то же самое унылое зрелище: койка, панель, ниша. Стандарт. Унификация. Единственное отличие – на боковой стене я заметил маленький, слегка утопленный прямоугольник, намекающий на наличие интерфейса. Не экран в привычном, земном понимании, а скорее зона проекции или сенсорный участок. Мой персональный угол в галактическом бараке.

Створка бесшумно поползла вверх.

Механика была до того мягкой, маслянистой, без единого скрипа, будто металла там и в помине не было. Я сунул нос внутрь.

Капсула была рассчитана строго на одного. Узкая койка, плотная, застеленная чем-то вроде тонкого мата. Под головой – утолщение, имитирующее подушку. Слева – гладкая панель с едва различимыми швами, которые могли скрывать шкафчики или просто служить декором. В ногах – ниша под обувь или ветошь. Вдоль потолка тянулась световая полоса, вспыхнувшая при открытии. Воздух внутри показался чуть теплее, чем в коридоре, но это была, скорее, иллюзия замкнутого объёма.

Запахов не было. Абсолютно. Ни ароматов пластика, ни оттенков металла, ни даже вони антисептической химии. Так же как и у одежды в зале. Стерильная, вакуумная пустота. Запах небытия.

Я прикрыл створку ладонью, не до конца, просто, чтобы ощутить сопротивление. Она послушно замерла и снова поползла вверх, стоило мне убрать руку. Значит, датчики исправны, защита от продавливания имеется. Логично. Империи не нужны травмированные рабы, которые снизят свой ресурс ещё до начала эксплуатации.

Я скользнул в чрево капсулы осторожно, без лишних телодвижений, словно забирался в кабину незнакомого и, возможно, заминированного летательного аппарата. Пространство внутри оказалось тесным, но не давящим. Оно давило иным – своим утилитарным смыслом: «ты здесь временно, ты здесь потому, что так надо, и твоё мнение никого не интересует». Опустившись на край узкой койки, я обратился в слух.

Снаружи, в коридоре, ещё не стихла возня. До меня доносились шарканье подошв, обрывки фраз, короткие, рубленые команды. Где-то в отдалении Коль рыкнул на кого-то, кто имел наглость перегородить проход. Голос надзирателя не гремел, но прорезал пространство, как сигнал по системе оповещения. Не исключено, что именно через неё он и вещал, встроенный в эту механическую преисподнюю.

Я перевёл взгляд на панель, расположенную под рукой.

Там угадывались тончайшие линии – намёк на скрытые ёмкости. Проведя пальцами по гладкой поверхности, я нащупал едва заметный выступ. Лёгкое нажатие – и панель отозвалась деликатным щелчком, открыв узкий пенал. Внутри обнаружился комплект сменной серой робы, сложенный с армейской педантичностью, и небольшой пакет, напоминающий индивидуальный гигиенический набор. Вскрывать его сейчас я не стал. Не из страха. Просто это не горело. Сейчас горело другое – необходимость закрепиться на этом пятачке реальности и не дать рассудку расползтись по швам.

Жажда, будь она неладна, вновь заявила о себе. Она и не думала уходить, как ни старайся переключить внимание. Во рту пересохло так, словно я всю ночь дышал через марлевую повязку в пустыне. Память услужливо подкинула слова Коля о том, что на сутки положены три бутылки воды, три пищевых таблетки, которые следует получать в автоматах. Значит, здесь, в этом пенале, крана с водой не предусмотрено. Задача упрощается до примитива. Мне нужно дожить до следующей команды, не сдохнув от обезвоживания.

Выбравшись из своего убежища и оставив створку гостеприимно распахнутой, я оглядел ряд. Публика занималась тем же, чем и я. Кто-то нырял в ячейку и тут же выскакивал обратно, проверяя, не захлопнется ли мышеловка. Кто-то валился на койку, не глядя, с отчаянной надеждой проснуться в своей постели. Кто-то сидел у входа, уставившись остекленевшим взглядом в стену напротив.

Я поймал взгляд уже приметившегося юноши. Он стоял у своей норы, судорожно вцепившись ладонью в край створки, словно боялся, что её конфискуют за долги.

– Нашёл? – спросил он сипло.

– Да, – кивнул я. – Не трогай лишнего. Живи строго по инструкции. Шаг влево, шаг вправо – попытка к бегству.

Он кивнул, жадно впитывая мои слова. Ему, как воздух, нужны были простые, понятные алгоритмы действий. Я ему их дал.

Коль, тем временем, совершал обход своих владений, проверяя, как рассосалась основная масса клонов. Внутрь ячеек он не заглядывал – много чести. Ему достаточно было видеть, что койко-места заняты. У одного из модулей он притормозил. Там какой-то умник продолжал ковырять панель ногтем. Коль бросил короткую, как выстрел, фразу, и вандализм мгновенно прекратился. На миг мне показалось, что вокруг стало тише. Не оттого, что проснулась совесть или дисциплина. Просто страх занял своё законное место в иерархии чувств.

Когда процедура распределения завершилась, световые полосы в проходе налились яркостью. Сигнал того, что этап пройден, готовьтесь к следующему акту марлезонского балета.