Текст книги "На высотах твоих"
![](/books_files/covers/thumbs_240/na-vysotah-tvoih-3070.jpg)
Автор книги: Артур Хейли
Жанр: Современная проза
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 9 (всего у книги 33 страниц) [доступный отрывок для чтения: 10 страниц]
– Настоятельнейше вас прошу не делать этого, – сенатор Деверо отчаянно затряс головой. – Симпатий общественности нам такой шаг не добавит, а в глазах определенных кругов вы можете показаться просто вечно всем недовольным склочником. Ну, что вам жалко, что Хауден время от времени немного проветрится в увеселительной поездке на казенный счет? Это одна из прерогатив власти. Когда-нибудь сами будете так поступать.
– Если и взаправду для торговых переговоров, – медленно проговорил Бонар Дейтц, – то почему именно в это время? Никаких неотложных проблем не существует; нет ничего нового, что вызывало бы споры и разногласия.
– Совершенно верно! – в голосе сенатора зазвучали триумфальные нотки. – Более подходящего времени – когда в его собственном логове все спокойно – Хаудену и не найти, чтобы заработать пару-другую газетных заголовков крупным шрифтом да попасть на фото в такой почетной компании. Нет, мальчик мой, атака в этом направлении вам ничего не даст. Кроме того, если они собираются обсуждать торговлю, то кого это волнует, помимо нескольких импортеров-экспортеров?
– Меня это волнует, – возразил Бонар Дейтц. – Всех это должно волновать.
– Ах-ах! Между тем, что люди должны делать, и тем, что делают на самом деле, большая разница. Нам приходится думать об обычных, средних избирателях, а средние избиратели не разбираются в международной торговле и, более того, не имеют никакого к этому желания. Их волнует то, что поддается их пониманию, – человеческие проблемы, которые будоражат их чувства, чтобы они могли всплакнуть или посмеяться. Что-нибудь вроде вот этого одинокого юноши Анри Дюваля, который так нуждается в друге. Вы ведь станете ему другом, мальчик мой?
– А что, – задумчиво проговорил Бонар Дейтц, – может быть, в этом что-то есть.
Он помолчал, размышляя. Старик Деверо прав в одном: оппозиции необходим хороший, доходчивый для массового сознания повод, чтобы дать крепкого тумака правительству, поскольку в последнее время такие возможности выпадали слишком редко.
Существовала и еще одна причина. Бонар Дейтц остро осознавал, что и среди сторонников с недавнего времени начала усиливаться критика в его адрес. Слишком он умерен, заявляли они, как лидер оппозиции в своих атаках против правительства. Ладно, здесь, возможно, критики правы: он действительно порой проявлял сдержанность и умеренность, которые, по его мнению, были следствием его способности всегда понять точку зрения оппонента. В политических стычках подобное благоразумие может оказаться помехой.
Но ярко выраженная проблема из области прав человека – если, конечно, этот эпизод вписывается в нее, а, похоже, он вписывается – совершенно другое дело. Тут он может сражаться жестоко, нанося правительству удары в уязвимые и болезненные места, и, возможно, поправить свою репутацию. Что еще более важно: схватка такого рода обязательно захватит внимание и вызовет одобрение прессы и публики.
Но поможет ли это его партии на следующих выборах? Они станут подлинным испытанием, прежде всего для него самого. Он вспомнил вопрос, который сегодня днем ему задал юноша-американец. “И как вы думаете, вам это когда-нибудь удастся?” Правдивый ответ на него заключался в том, что все решит следующая избирательная кампания. Бонар Дейтц уже возглавлял оппозицию в ходе одних выборов, которые закончились для нее поражением. Новое ощутимое поражение будет означать конец его пребыванию в лидерах и его амбициям стать премьер-министром.
Так выгодно ли ему ввязываться в бой, как предлагает сенатор? “Да, – решил он, – вероятнее всего, выгодно”.
– Благодарю, сенатор, – произнес вслух Бонар Дейтц. – Весьма ценное предложение. Если только есть шанс, мы раздуем из инцидента с этим Дювалем целую проблему; к тому же одновременно мы можем поднять множество других неприятных вопросов, связанных с иммиграцией.
– Вот теперь вы дело говорите. – расцвел сенатор.
– Придется подумать о кое-каких мерах предосторожности, – предупредил Дейтц. Он оглядел гостиную, убеждаясь, что его никто не услышит. – Мы должны быть уверены, что этот малый в Ванкувере на самом деле тот, за кого себя выдает, и что у него действительно неплохая репутация. Это, надеюсь, ясно?
– Естественно, мальчик мой, естественно.
– С чего, по-вашему, следует начать?
– В первую очередь нужно найти этому молодому человеку адвоката. Этим завтра в Ванкувере я займусь сам. Затем мы предпримем ряд юридических шагов, которые, будем надеяться, иммиграционное ведомство встретит со своим обычным и губительным бессердечием. А потом… Все остальное за вами.
Лидер оппозиции кивнул в знак согласия.
– Что ж, пока все звучит логично. Хотя по поводу адвоката есть одно соображение.
– Я найду подходящего человека – такого, чтобы мы могли на него положиться. Будьте уверены.
– Лучше всего, чтобы адвокат не принадлежал к нашей партии, – Бонар Дейтц медленно ронял слова, словно размышляя вслух. – В таком случае, когда мы выйдем на сцену, не будет столь очевидно, что все это подстроено. Вообще говоря, желательно, чтобы адвокат не принадлежал ни к какой партии.
– Разумно. Проблема, однако, в том, что большинство адвокатов поддерживает ту или иную партию.
– Но не все, – осторожно возразил Бонар Дейтц. – Новички, например. Те, кто только-только начинает практиковать, прямо со студенческой скамьи.
– Блестяще! – Лицо сенатора Деверо расплылось в широкой улыбке. – Вот это вы молодец! Мы отыщем непорочного девственника. Этакого ягненочка – и будем водить его на веревочке.
Глава 4
Когда Брайан Ричардсон, натянув боты, плотно обмотав шею шарфом и подняв воротник пальто, вышел из своего офиса на Спаркс-стрит и направился пешком к Парламентскому холму, по-прежнему шел снег, теперь, правда, он падал тяжелыми мокрыми хлопьями. Премьер-министр все-таки позвонил наконец и пригласил: “Вам лучше бы зайти. Есть о чем поговорить”. Проталкиваясь сквозь толпы алчущих рождественских покупок, Ричардсон дрожал от холода, который, казалось, еще усиливался свинцово-серыми сумерками, опускавшимися на город.
Ричардсон в равной степени не любил ни зиму, ни Рождество – первую из-за природной физической тяги к теплу, второе по причине агностицизма, который, по его убеждению, разделяло большинство других людей, не желающих, однако, в этом признаться. Однажды он даже заявил Джеймсу Хаудену: “В этом вашем Рождестве в десять раз больше фальши, нежели в политике – в любом из известных вам ее проявлений, только об этом никто не смеет сказать вслух. Знай себе бубнят: “Рождество слишком коммерциализировано”. Какого черта! Как раз лишь коммерческая сторона и имеет во всем этом хоть какой-то смысл”.
Эта мысль не случайно пришла сейчас на ум Ричардсону – он оказался рядом с ослепительно освещенными витринами, убранство которых было выдержано в традиционном рождественском духе. Вспомнив попавшееся ему на глаза сочетание рекламных объявлений, он улыбнулся. В витрине магазина электротоваров ярко-зелеными неоновыми буквами горело: “Мир земле, добро людям”. Ниже его не менее ярко сияло: “Купите сейчас – заплатите потом”.
Кроме нескольких подарков, в том числе и для Милли Фридмэн, которые ему предстояло приобрести сегодня вечером, ничто более, к великой радости Брайана Ричардсона, не обязывало его принимать участие в этом рождественском действе. Не в пример, скажем, Джеймсу Хаудену, который должен завтра утром – впрочем, как и почти каждое воскресенье – непременно показаться в церкви, несмотря на едва ли не столь же полное отсутствие у него религиозных убеждений, как и у самого Ричардсона.
Когда-то, несколько лет назад, еще в бытность Ричардсона сотрудником рекламного агентства, один из крупных клиентов-промышленников заказал ему проведение кампании под лозунгом “Идите в церкви”. В какой-то момент заказчик настоятельно предложил, чтобы Ричардсон сам последовал призыву собственной блестяще составленной рекламы и начал посещать церковь. Он уступил – рисковать потерять такого важного клиента он не решился. Потом, когда деловые связи агентства с промышленником прекратились, Ричардсон почувствовал тайное облегчение от того, что ему не требовалось более ублажать этого привередливого клиента.
Поэтому-то Ричардсону так нравилась его нынешняя работа. Ему лично не приходилось никого ублажать, а если возникала такая необходимость, то этим по его указанию занимались другие. Не вставала перед ним и необходимость постоянно заботиться о том, как он выглядит в глазах публики, – это дело политиков. У избавленного от подобных хлопот партийного лидера оставалась одна обязанность – держаться в тени, и под ее покровом он вполне мог жить так, как ему нравилось.
По этой именно причине Ричардсон в отличие от Милли Фридмэн не особенно опасался, что их телефонная беседа, когда они договаривались о свидании, могла быть подслушана; хотя, наверное, подумалось ему, в следующий раз надо будет проявить большую осторожность. Если, конечно, у них будет этот самый следующий раз.
Раз уж на то пошло, об этом следует хорошенько подумать, и, вероятно, разумнее всего после сегодняшнего вечера положить конец эпизоду с Милли Фридмэн.
“Бери и бросай”, – мелькнула у него мысль. В конце концов всегда найдется множество женщин, которые могут составить ему приятную компанию – в постели или вне ее.
Милли ему, конечно, нравилась; в ней чувствовались индивидуальность, душевная теплота и глубина характера, которые его привлекали. Да и в тот единственный раз в постели она была неплоха, хотя на его вкус и чересчур сдержанна. Но как бы то ни было, если они будут продолжать встречаться, это грозит эмоциональной привязанностью – нет, не ему, поскольку Ричардсон твердо решил как можно дольше избегать подобного рода вещей. Но вот Милли может пострадать – женщины склонны куда более серьезно воспринимать то, что мужчины считают простой и обычной любовной забавой. И Ричардсону очень не хотелось, чтобы с Милли это случилось.
Простоватая девушка в форме Армии спасения затрясла колокольчиком под самым его носом. Рядом с ней на подставке стоял стеклянный сосуд, в котором виднелись монеты: медь и мелкое серебро.
– Уделите толику от щедрот ваших, сэр, – обратилась она к Ричардсону. – На радость бедным в Рождество.
Голос ее звучал пронзительно, словно истончился от усталости, лицо покраснело от холода. Ричардсон сунул руку в карман и нащупал среди мелочи банкноту. Это оказалась десятидолларовая бумажка, и, повинуясь внезапному порыву, он опустил ее в стеклянный сосуд.
– Господь не оставит вас, – благодарно произнесла девушка. – Да благословит он вашу семью!
Ричардсон улыбнулся. Начни он объяснять, подумалось ему, и вся душещипательная сцена будет испорчена; начни он объяснять, что той семьи – жена, дети, – как он некогда ее себе воображал в моменты, которые сейчас считал приступами слюнявой сентиментальности, у него никогда не было. Зачем объяснять, что между ним и его женой Элоизой достигнуто рабочее соглашение, по которому они жили каждый своей жизнью, каждый своими интересами, но сохраняли внешнюю оболочку супружества – в том смысле, что делили кров, иногда пищу и еще реже – при соответствующих обстоятельствах – утоляли свои сексуальные аппетиты, учтиво пользуясь телом друг друга.
Помимо этого, между ними ничего не было, не осталось уже ничего общего, даже вспыхивавших когда-то горьких ссор. Теперь они с Элоизой никогда не ссорились, осознав, что пропасть между ними настолько глубока, что им не устранить даже мелких разногласий. А в последнее время, когда на первый план начали выходить другие интересы – главным образом его работа в партии, – остальное стало казаться все менее и менее значительным.
Кое-кто мог бы удивиться, почему они так старались сохранить видимость супружеской жизни, поскольку развод в Канаде (за исключением двух провинций) является делом относительно простым. Как правило, судьи довольствовались умеренно лживыми заявлениями сторон. Но, сказать по правде, они с Элоизой в браке чувствовали себя более свободно, нежели если бы его расторгли. В сложившейся ситуации каждый из них мог иметь связи на стороне – что они и делали. Но если такая связь начинала грозить осложнениями, супружеские узы всегда служили весьма удобным поводом, чтобы ее оборвать. Более того, опыт убеждал в том, что новый брак для любого из них, вероятнее всего, окажется не более успешным, чем первый.
Он ускорил шаги, стремясь как можно скорее укрыться от снега и холода. Войдя в безмолвный, пустынный Восточный блок, Ричардсон поднялся по лестнице в офис премьер-министра.
Милли Фридмэн в шерстяном пальто кораллового цвета и меховых сапожках на высоком каблуке надевала перед зеркалом белую норковую шапочку.
– Мне ведено идти домой, – она обернулась, улыбаясь Ричардсону. – Вы заходите. Боюсь, если речь пойдет о заседании комитета обороны, то это надолго.
– Не выйдет, – возразил Ричардсон. – У меня назначена встреча.
– Может, вам ее отменить? – предложила Милли.
Она отошла от зеркала: шапочка сидела как надо. “Изумительно красивая, весьма практичная и очень привлекательная вещичка”, – подумал Ричардсон. Лицо Милли сияло, на нем искрились большие серо-зеленые глаза.
– Черта с два! – воскликнул Ричардсон. В его ощупывающем взгляде виделось нескрываемое восхищение. Но тут он напомнил себе о принятом только что решении.
Глава 5
Закончив свой рассказ, Джеймс Хауден устало отодвинул кресло. Напротив него через старомодный письменный стол на четырех ножках, переходивший по наследству от одного премьер-министра к другому, на отведенном для посетителей кресле в молчаливом раздумье сидел Брайан Ричардсон. Его живой, острый ум впитывал и сортировал только что услышанные факты. В общих чертах предложения Вашингтона ему были известны, но подробности он сегодня узнал впервые. Хауден также ознакомил его с реакцией комитета обороны. Сейчас он с привычным мастерством занимался мысленной оценкой выгод и потерь, осложнений и случайностей, действий и противодействий. Детали можно обдумать потом, их будет несметное множество. В данный момент был необходим широкий стратегический план, который – и Ричардсон прекрасно это сознавал – станет наиважнейшим из всех, что ему когда-либо доводилось разрабатывать. Ибо если он потерпит неудачу, это будет означать поражение партии, а может быть, и гораздо больше, нежели поражение – ее полный крах.
– И еще одно, – прервал молчание Джеймс Хауден. Он поднялся из кресла и подошел к окну, выходящему на Парламентский холм. – Адриан Несбитсон должен уйти.
– Нет! – Ричардсон энергично затряс головой. – Может быть, позднее, но только не сейчас. Если вы сейчас уберете Несбитсона, то какую бы причину мы ни назвали, его отстранение воспримут как следствие раскола в кабинете. А хуже этого для нас ничего и быть не может.
– Я опасался, что вы именно так и скажете, – признался Хауден. – Беда в том, что он совершенно бесполезен. Ладно, уж если нет другого выхода, как-нибудь обойдемся.
– Думаете, вам удастся держать его в руках?
– Надеюсь, – премьер-министр потер свой длинный крючковатый нос. – Сдается мне, он чего-то хочет. Можно этим воспользоваться, чтобы с ним поторговаться.
– Я бы не стал на него очень нажимать, – с сомнением в голосе произнес Ричардсон. – Не забывайте, что старик знаменит своей прямотой и упрямством.
– Хорошо, запомню ваш совет, – улыбнулся Хауден. – Есть еще вопросы?
– Да, – отрывисто бросил партийный функционер. – И довольно много. Но прежде всего давайте обсудим расклад по времени. Полагаю, что на такую крупную акцию мы должны получить мандат от народа. Во многих отношениях осенние выборы будут для нас наилучшей возможностью.
– Так долго мы ждать не можем, – решительно возразил Хауден. – Придется решать весной.
– А точнее?
– Я думаю распустить парламент сразу после визита королевы, тогда выборы проведем в мае.
Ричардсон кивнул:
– Может получиться.
– Должно получиться.
– Что вы намерены предпринять после встречи в Вашингтоне?
Премьер-министр задумался.
– Хотел бы информировать парламент, скажем, недели через три.
– Вот тогда все и начнется, – усмехнулся Ричардсон.
– Думаю, вы правы. – На губах Хаудена мелькнула ответная улыбка. – К тому же это даст народу время привыкнуть до выборов к идее союзного акта.
– Если удастся заполучить королеву, это нам здорово поможет, – сказал Ричардсон. – Она побывала бы у нас в промежутке между обнародованием предложений и выборами.
– Мне тоже так подумалось, – согласился Хауден. – Она будет символом всего того, что мы сохраним за собой, и убедит людей по обе стороны границы, что мы не собираемся расставаться с нашей национальной самобытностью и самостоятельностью.
– Надеюсь, до выборов никакого соглашения подписано не будет?
– Нет. Им придется понять, что фактически все будет решаться на выборах. Но все переговоры мы завершим заблаговременно, с тем чтобы потом не терять времени. Время – наиважнейший для нас фактор.
– Как всегда, – согласился Ричардсон. Наступила пауза, потом он задумчиво продолжил:
– Значит, три недели до того, как все это выйдет наружу, потом четырнадцать недель до выборов. Немного, но, может быть, в этом есть и свои преимущества. Завершить все дело до тех пор, пока раскол не обрел широкие масштабы. – В его голосе зазвучали деловитые интонации. – Вот что я думаю.
Хауден вернулся от окна в свое кресло. Откинувшись на спинку, он сложил кончики пальцев и приготовился слушать.
– Все – я особо подчеркиваю, абсолютно все – зависит только от одного – доверия. – продолжил Ричардсон. – От полного доверия к одному-единственному человеку – к вам. По всей стране и на всех уровнях. Не будет такого доверия – мы проиграли. Если же мы его завоюем – можем победить. – Он умолк, тщательно обдумывая слова, и после недолгой паузы продолжил:
– Союзный акт.., кстати, по-моему, название надо менять.., в союзе такого рода, что вы предлагаете, нет ничего ужасного. В конце концов мы шли к этому на протяжении полувека, и в какой-то степени было бы неразумно от него отказываться. Но оппозиция приложит все силы, чтобы представить такой союз оскорбительным, и, думается, едва ли их можно за это осуждать. Впервые за долгие годы они заимеют настоящую проблему, за которую, конечно, уцепятся зубами и когтями, и Дейтц со своей компанией не преминут выжать из нее все, что смогут. Будут бросаться такими словами, как “предательство” и “продались”, а уж вас точно назовут Иудой.
– Меня и раньше обзывали по-всякому, а я тем не менее все еще здесь, не так ли?
– Весь фокус в том, чтобы остаться, – без улыбки ответил Ричардсон. – Нам совершенно необходимо так однозначно укрепить ваш образ в общественном мнении, чтобы народ испытывал к вам абсолютное доверие и был убежден, что все, что бы вы ни предлагали, ему во благо.
– Сейчас, считаете, нам до этого еще далеко?
– Самоуспокоение ни мне, ни вам пользы не принесет, – отрезал Ричардсон, и премьер-министр покраснел, но промолчал. Брайан же продолжал как ни в чем не бывало:
– Наш последний частный опрос общественного мнения свидетельствует, что по сравнению с тем же периодом прошлого года популярность правительства – и ваша тоже – упала на четыре процента. Ваша позиция слабее всего на Западе. К счастью, сдвиги, как видите, не очень существенные, но все же тенденция очевидна. Мы способны преодолеть эту тенденцию, но лишь при одном условии – если будем работать изо всех сил и, главное, быстро.
– Какие у вас предложения?
– Послезавтра я представлю вам список – причем длинный. В основном, правда, предложения будут сводиться к тому, что вам придется на время расстаться со всем этим, – Ричардсон обвел рукой кабинет, – покататься по стране: выступления перед публикой, освещение поездки в прессе, подключим и телевидение повсюду, где удастся заполучить эфирное время. Начать поездку надо бы как можно скорее – сразу после вашего возвращения из Вашингтона.
– Но вы не забыли, что парламент возобновляет работу менее чем через две недели?
– Отнюдь. В какие-то дни вам придется бывать одновременно в двух местах. – Здесь Ричардсон позволил себе подобие улыбки. – Надеюсь, вы не утратили умения высыпаться в самолетах.
– Вы, таким образом, предусматриваете, что часть этой поездки должна состояться перед обнародованием предложений в парламенте?
– Да. Если будем действовать быстро, мы это устроим. Я бы хотел в максимально возможной степени подготовить страну к тому, что ее ожидает, и в этом смысле ваши речи приобретают особую важность. Думается, нам следует подыскать для подготовки текстов новых людей, людей по-настоящему высшего класса, которые помогут вам выступать подобно Черчиллю, Рузвельту и Билли Грэму[24]24
Уильям Франклин Грэм – баптистский проповедник, организатор миротворческих “походов” в различные страны мира, дважды (1982 и 1984 гг.) побывавший в СССР.
[Закрыть]; вместе взятым.
– Ладно. Теперь все?
– На данный момент все. – подтвердил Ричардсон. – Ах да! Кроме одной, боюсь, неприятной штуки. Небольшой скандальчик в Ванкувере из области иммиграции.
– Опять! – раздраженно воскликнул Хауден.
– Там обнаружился судовой заяц без гражданства, который хочет остаться в Канаде. Печать, похоже, уцепилась за это дело. Думаю, нам лучше уладить его как можно скорее. – Ричардсон изложил премьер-министру подробности сообщений, появившихся в дневных выпусках газет.
В какой-то момент Хауден решил было выбросить инцидент из головы. В конце концов есть пределы круга вопросов, которые должны решаться при личном вмешательстве премьер-министра, да еще в такое время, когда у него выше головы других важных дел… Но тут он напомнил себе о своем намерении решить вопрос с Харви Уоррендером.., о своей убежденности в том, что порой незначительные на первый взгляд эпизоды, бывает, обретают чрезвычайную важность.
– Вчера я говорил с Харви Уоррендером.
– Как же, как же, наслышан, – сухо ответил Ричардсон.
– Хотелось бы быть справедливым, – Хауден все еще вел мысленный спор сам с собой. – Кое-что из сказанного Харви не лишено смысла – в частности, об отказе в разрешении на въезд в страну. Вот тот случай, о котором вы мне рассказывали – ну, о депортированной женщине. Она же, оказывается, держала бордель в Гонконге, да к тому же венерическая больная.
– Так ведь газеты не станут этого печатать, даже если мы снабдим их такой информацией, – раздраженно возразил Ричардсон. – Люди поэтому знают одно – правительство, это жестокосердное чудовище, выкинуло вон из страны мать и дитя. Сами понимаете, как оппозиция сыграла на этом. Столько слез в парламенте пролили, хоть галоши надевай.
Премьер-министр усмехнулся.
– Именно поэтому ванкуверское дело надо решать – и быстро, – настаивал партийный организатор.
– Но ведь нельзя же впускать нежелательных лиц – вот как та женщина, например, – в качестве иммигрантов?
– А почему нет? – стоял на своем Ричардсон. – Особенно если тем самым можно избежать невыгодной нам шумихи? Все можно уладить по-тихому. В конце концов в прошлом году мы выдали тысячу двести специальных разрешений на въезд, в основном чтобы ублажить наших парламентариев. И можете быть уверены, что среди этого множества попадались и подозрительные личности. Так что изменится, если таких будет чуть больше?
Цифра тысяча двести поразила Хаудена. Он, конечно, знал, что иммиграционные законы в Канаде частенько обходятся, и подобная практика стала общепринятой среди политических партий формой оказания покровительства и услуг своим членам. Но масштабы его удивили. Он спросил:
– Действительно так много?
– Если по правде, то даже побольше, – сухо объяснил Ричардсон. – Под каждое специальное разрешение попадает от двадцати до пятидесяти иммигрантов, а общее число никто, к счастью, не подсчитывает.
Наступила пауза, потом премьер-министр сдержанно заметил:
– Харви и его заместитель считают, что мы должны неукоснительно соблюдать закон об иммиграции.
– Если бы вы не были королевским первым министром, – бросил Ричардсон, – я бы ответил вам одним коротким ясным словом.
Джеймс Хауден сдвинул брови. “Иногда, – подумал он. – Ричардсон уж слишком много себе позволяет”.
Не замечая недовольного выражения на лице премьер-министра, Ричардсон продолжал:
– В последние пятьдесят лет каждое правительство использовало закон об иммиграции для помощи членам своей партии. С чего бы нам вдруг отказаться от этой практики? С политической точки зрения в этом нет никакого смысла.
“Да, – мелькнула у Хаудена мысль, – все это так”. Он потянулся к телефонной трубке.
– Хорошо, – сказал он Ричардсону. – Будь по-вашему. Я сейчас же приглашу Харви Уоррендера. – Он попросил оператора на парламентском коммутаторе:
– Соедините меня с министром Уоррендером. Возможно, он дома.
Прикрыв ладонью микрофон, премьер-министр спросил Ричардсона:
– Что еще, по-вашему, кроме того, что мы обсуждали, нужно ему сказать?
Ричардсон расплылся в улыбке:
– Попробуйте посоветовать ему потверже стоять на земле обеими ногами. Может, тогда он не будет так часто попадать впросак.
– Если я скажу это Харви, – в свою очередь, ухмыльнулся Хауден, – он засыплет меня цитатами из Платона.
– А вы тогда ответьте ему из Менандра[25]25
Менандр (ок. 343 – ок. 291 гг. до н.э.) – древнегреческий поэт-комедиограф.
[Закрыть]: “Чем выше поднимешься, тем больнее падать”.
Брови премьер-министра изумленно поползли вверх. Все-таки в Брайане Ричардсоне было немало такого, чему он не переставал удивляться.
На другом конце провода послышался голос телефонистки, и Хауден, выслушав ее, положил трубку и сообщил:
– Уоррендеры отбыли на праздник в загородный коттедж, и телефона там у них нет.
– А вольготно же вы даете ему жить – не то, что другим, – заметил на это Ричардсон.
– Но уж не в этот раз, – твердо пообещал Джеймс Хауден. – Послезавтра он будет здесь, и мы не дадим раскрутить этот ванкуверский инцидент. Это я вам гарантирую.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?