Читать книгу "Часть картины"

я всегда была послушной

Васю выписали в конце декабря. Андрей мотался к сыну и едва у нее появлялся, но обещал заехать первого января. Софья даже не спрашивала, где он будет в новогоднюю ночь. Знала – с семьей.

Есть бывшие жены, но нет бывших семей, а Новый год, как известно, праздник семейный.

Для нее же он самоотменился вместе с родителями. Вот кто любил праздники, конкурсы, песни под гитару, поиск подарков по карте сокровищ. Отмечать без них она не приучилась, а как с ними – уже не могла. Даже срубленные елки казались чем-то неправильным, ведь Софья с детства привыкла наряжать сосну у входа в дом. Эту сосну посадили за год до рождения Софьи, эта сосна росла с Софьей вместе. Сейчас в давно запущенном саду сосна давно переросла дом и остальные деревья, как переросла когда-то свой дом и Софья. Она не бывала там зимой с тех пор, как все случилось.

В новогоднюю ночь она привыкла после салюта выпивать бокал мадеры из родных мест и ложиться спать, ничего не ожидая от грядущего года.

Но в этот раз она ждала Андрея – да, не в ночь, да, днем первого января, но все же.

Она украсила квартиру еловыми ветками. Приготовила подарок, потратив уйму времени на выбор упаковки. Впервые в жизни приготовила «мимозу». Сожгла пирог – еще один почти утраченный навык. Сделала новый, волнуясь, сможет ли угодить Андрею. Само слово «угодить», промелькнув в голове, не вызвало в ней протеста. Вспоминались только старания матери: она сама просыпалась за час до остальных, чтобы испечь Соне блинчики с топленым маслом да сделать мужу гренки с яйцом посерединке, как он любит.

«Как он любит» вдруг стало важнее всего – и днем, и ночью.

И все же к вечеру тридцать первого она, уставшая и голодная, рухнув на диван, вдруг поняла, что старается ради человека, который в этот самый момент, возможно, решает, что семей бывших не бывает, и пишет ей сообщение «Ты очень хорошая, но…».

(Выберите подходящее продолжение после противительного союза:

1) но играя, разбила мне душу.

2) но я умираю со скуки, когда меня кто-то лечит.

3) но все равно я тебе желаю счастья, нам незачем больше встречаться.

4) но причина другая семья.)

Софья обозлилась, открыла холодильник, вытащила из него салатник и принялась есть «мимозу» прямо оттуда, ложкой, передразнивая неискоренимую Надю Шевелёву в телевизоре. Ее воображение уже в красках нарисовало картину семейного воссоединения: второй поход в загс, второй медовый месяц, второй ребенок, может быть…

Они разошлись, когда Вася только пошел в школу – как сказал Андрей, он не хотел, чтобы Вася все понимал, как понимал в свое время он, когда в детстве прятался в шкаф, под кровать или за шторы, пытаясь отвлечь родителей от постоянной ругани. Его родители оставались вместе не из любви или расчета, а из одной только привычки, которую и прикрывали сыном, постоянно ставя ему это в упрек. Андрей рос, ширился в плечах, переходил на экстерн, зная, что только от него зависит, когда родители наконец обретут долгожданную свободу. Окончив школу и поступив в институт, он перебрался в общагу нелегалом к одногруппнику. Каждые выходные, когда он заезжал домой, он ждал, что ему наконец сообщат радостную весть, но нет, мать все так же жаловалась на отца, отец все так же огрызался, но о разводе и речи не шло. Только тогда Андрей понял, что все это время они обманывали не только его, но и себя. Только тогда он понял, что если он и был им тюремщиком, то эти сокамерники так свыклись друг с другом, что, отпусти их на волю, они своруют хлеб, только бы вернуться обратно.

И если дети повторяют сценарий родителей, Андрея должно притянуть обратно, только куда же тогда потянет ее?

В обрыв, не иначе.

Она вытащила бутылку мадеры, привезенную еще летом из дома, и налила себе полстакана.

Одиннадцать. За день он ни разу не написал.

Ее стакан всегда наполовину пуст.

Софья разделась, поставила набираться воду в ванне и села на теплый пол у двери. Снаружи раздавались возбужденные голоса, на улице уже вовсю взрывались салюты, а она собиралась помыться и лечь спать, как всегда.

Вдруг шум за дверью стал громче. Стук?

Она накинула халат и вышла в коридор. В глазке никого не было видно.

– Кто там? – она спросила неуверенно.

– Дед Мороз.

Она сразу распахнула дверь.

Андрей обнял ее с порога, а она уткнулась ему в плечо и пробормотала:

– Знаешь, кажется, я тебя люблю.

* * *

Он излишне напряженно всматривается в нее.

– Вас так просто поймать?

– Поймать?

– Конечно. Это же манипуляция, причем довольно банальная. Вы этого в нем не чувствовали?

– Он работает на большую аудиторию. Ему нужно уметь манипулировать.

– Даже вами?

– Женщина за тридцать, одинокая, не слишком обеспеченная, травмированная. Такие легко попадаются. Вы же сами говорили, не помните?

– Тогда я плохо вас знал.

Думаешь, ты сейчас хоть что-то знаешь?

– Отчего же? Вы были правы. На его месте мог бы оказаться любой, кто взглянул на меня чуть пристальнее и многозначительнее обычного. В нем не было ничего такого. Ничего особенного.

Она быстро моргает и не переставая вертит в руках карандаш, неосторожно оставленный на столе.

Его жест.

* * *

Он был особенным.

Софья поняла еще там, в актовом зале школы, когда одной тихой фразой он заставил умолкнуть всех вокруг. Андрей был из тех людей, кто нравится очень или не нравится вовсе, раздражая умением подмять пространство под себя, сделать себя его центром. Обычно Софья остерегалась таких людей – из зависти или из страха угодить под чужое обаяние, но с недавних пор она обнаружила в себе желание у них учиться, пусть и не верила, что талант, как и харизму, можно приобрести.

Как агностик, она не верила в него, как не верила в Деда Мороза и любого из богов, она не верила, что он настоящий, и только ночью, прижимаясь к нему крепче, заставляла себя поверить. Ей всегда было тяжело спать с кем-то, даже находиться в одной постели. Чужое дыхание душило, заставляя прятаться и отталкивать даже самых близких. Даже с родителями она не могла спать в обнимку, отпихивая мамины руки вопреки всем уговорам. Не говоря уж о мужчинах. Все было чужим: человек в постели, который ожидает продолжения, его запах, который одномоментно становится отталкивающим. Утром ее часто охватывала брезгливость при виде тела того, кто должен был бы стать близким, но так никогда и не становился.

Он стал.

Тогда и появился страх. Страх, что он исчезнет так же вдруг, как появился, перебивал все остальное. Если утром Андрей уезжал до ее пробуждения, то первым делом она бросалась смотреть, на месте ли его вещи. Когда он уходил, она сразу же включала его канал или подкаст и успокаивалась, лишь заслышав знакомый голос. Этот голос – мужской, низкий, вкрадчивый – пробирался внутрь нее, вытесняя тот голос, что был там всегда, – женский, едкий, язвительно комментирующий каждое действие, а сейчас утверждавший, что она дура. Иногда она уже путалась, что говорил реальный человек, а что ее фантазия. Каникулы совсем не шли на пользу здравому смыслу, вынуждена была констатировать она.

Он был особенным.

Он слушал. Он задавал вопросы. Он спрашивал ее мнение по любому вопросу. Услышанное, прочитанное, увиденное – все становилось поводом для обсуждения.

Ее мысли были важны. Она была важна.

– И все-таки почему именно школа?

Ее голова на его груди, она слушает его сердце: так гулко и быстро – странно, свое она едва различает.

– Так в дипломе написано: преподаватель русского языка и литературы. – Она не очень любит обсуждать работу, поэтому увиливает от ответа. – А почему блог?

– По такому дипломов не дают. Мейнстрим: популярно, денежно, гибкий график, любимое дело. И все-таки: школа?

Она морщится и загибает пальцы.

Популярно – нет. На недавнем тестировании по профориентации ни один из детей не указал преподавание работой мечты.

– В вашей-то школе – ничего удивительного. – Андрей хмурится, она защищается.

В других местах не лучше. Есть исключения, но это чаще всего университетские интернаты с определенным профилем и со своими многочисленными нюансами. А так картина везде примерно одна и та же: уставшие учителя, раздерганные дети, забитые администраторы, нервно-требовательные родители.

– Такие, как я?

– Ты наш лучший вариант, который только мог быть, учитывая ситуацию. Я скорее про другое. Нет своих детей – не можешь учить чужих. Есть свои дети – своих воспитывай, а чужих не трогай.

– Ребенок Шредингера? Можно всегда ходить беременной. – Его ладонь скользнула под футболку и погладила живот.

– Беременной? Хочешь сказать, детям можно знать, что учителя сексом занимаются?

– А как же вы размножаетесь?

– Учителя алгебры – делением, биологии – почкованием, а для остальных учительский секс – это как дети голубей. Раз никто не видел, значит его нет.

– А как же учителя русского языка и литературы?

– Мы сношаемся исключительно словесно с мозгами партнеров. А как еще Афина бы оказалась в голове у Зевса? Не съел же он ее?

Он засмеялся:

– Даже не знаю, я хочу, чтобы ты рассказывала такое на уроках, или не хочу.

Софья хмыкнула:

– Угадай, как долго я бы после этого продержалась. Атмосфера у нас и без того располагающая, истерическая. Что ни реформа, то масло в огонь. Кто-то из наших метко сказал: «Изменения происходят хорошо, быстро, регулярно, правда, только на бумаге». Что там дальше? Деньги?

Он окидывает красноречивым взглядом ее студию. Она чуть выпускает ногти в его грудь.

– Холодильник с кровати открывается, это, конечно, плюс.

– Знаешь ли, когда я присматривала квартиру, то в планах жильца не было. – Софья ляпает и сразу проклинает себя, уже зная, что за этим последуют объяснения.

Ей все еще не довелось побывать у него дома: он говорил, что там рабочий бардак, а у Софьи не было причин не верить. Андрей обещал разобраться и привести ее в гости. «А может, и не в гости», – многозначительно добавил он.

Она же продолжает:

– Итак, я работаю на две ставки – как, впрочем, и все после реформы. На дорогу уходит час в обе стороны, если трамвай приходит вовремя. Шесть часов в школе каждый день, включая субботу, еще пара часов в день на проверку домашних заданий, еще час-два как минимум на подготовку к следующему учебному дню, еще проверочные. ДКР, РДР, ВПР – одна за другой… И два священных О: Охват и Отчет. Отчетность идет на воскресенье. Успеваемость – галочка, посещаемость – галочка, планы уроков – галочка, олимпиады, конкурсы, электронные журналы, личные кабинеты – галочка, галочка, галочка, галочка. Семь полноценных рабочих дней. И за это все я имею возможность снимать студию в ползарплаты недалеко от работы, а остальную часть проживать без особых изысков.

– И зачем тогда?

Она усмехается:

– Для меня в свое время это стало откровением, но я и правда люблю свою работу. Люблю приходить в класс и открывать учебник. Люблю встречать новых ребят. Люблю видеть, как они меняются и взрослеют, как выпускаются и уходят. Люблю понимать, как по-разному они читают одни и те же тексты. Люблю школьную программу и люблю делать так, чтобы ее любили другие. Вот, что я люблю. Вот, о чем думают многие, когда идут работать в школу. Большинство учителей просто хочет учить, понимаешь? Не писать бесконечные планы и отчеты. Не сгонять детей на митинги, а родителей на выборы.

– Так не сгоняй, – с отчетливой прохладцей говорит он.

– Думаешь, почему я не брала классное руководство? Чем больше зона ответственности, тем выше и спрос. Если директор хочет оставаться директором, выбора нет. Елена Георгиевна у нас даже в партию вступила. Нужно уметь приносить присягу на верность.

– Вдруг она из большой любви?

– Всегда есть истово верующие, но Елена Георгиевна не из таких. Она, знаешь, язычница. Из тех, кто на грудь прицепит красную звезду, на шею крест, а на руку браслет от сглаза. Членство в партии как оберег, и только. А вот Нина Николаевна, пожалуй, действительно была идейной.

Она знала, что он мониторил, не объявилась ли матушка Николая где-нибудь еще в преподавательском составе. Но, кажется, та благоразумно забилась в дальний угол.

– Говорят, что школа – это модель общества. Так и есть. Политика, власть, религия – все это сплетается в школе. И всегда есть те, кто этим живет, а есть те, кто на этом…

– Наживается. А из какой команды ты?

– Ух ты. А это непонятно? – она приподнимается.

– Ты тоже любишь власть, – он качает головой. – Что бы ты сделала, поставь кто твой авторитет под вопрос? Как Оля Миронова?

– Я бы не заставляла ее стоять на коленях, если ты об этом, – она отрезала, нахмурившись. – Угадай, сколько раз я слышала, что Татьяна Ларина та еще дура? Я уж не говорю про Катерину Островского… За драматургов вообще обидно: тексты актуальные, ложатся на любую эпоху, и это видно в постановках. А привести детей в театр мы не можем. Возрастные ограничения, видите ли. Вот и приходится делать все самим: выбираешь сцены, читаете по ролям, обсуждаете и хоть так что-то начинает пониматься.

Он задумывается:

– Так возьми да сделай школьную постановку.

Софья только отмахивается. Он переворачивает ее на спину и нависает над ней, чуть нахмурившись.

– Эй. Тебе все можно, слышишь? Именно сейчас. Пользуйся, пока дают.

– Ты это серьезно? – Она отводит взгляд.

Он кивает.

– И возьми материал поинтереснее. Чтоб актуально было. Как ты и сказала.

– Например?

и есть еще краски, но нет холста

– «Ты слушаешь? Ты ведь тоже часть этой картины…»

Историк прекратил чтение, снял очки и нарочито тщательно их протер, прежде чем заговорить:

– Вы это серьезно задумали, Софья Львовна? Ставить у нас? Такое?

Она не различала в его голосе осуждения – лишь озабоченность. Это и приободрило ее, заставив с жаром настаивать на своем. Николай Александрович кивал, но не соглашался, ссылаясь на Елену Георгиевну. Софья же намекала, что завучу с его репутацией не составит особого труда убедить директрису дать карт-бланш.

Все знали, что споры с инициативным Николаем Александровичем всегда давались директрисе тяжело: подспудно чувствуя его правоту, она могла лишь вяло отбрыкиваться от лишней ответственности. Многократный учитель года, автор пособий, статей, олимпиадных заданий, не жемчужина, а целый бриллиант их школы, он оставался вечным укором, примером того, кем она могла бы стать, если б не занырнула в беспросветное болото административной деятельности. Ей не хотелось признавать, что харизматичный историк, перешедший к ним из гимназии для одаренных детей, в глазах многих (в том числе и ее самой) был куда лучшим претендентом на роль директора. Но она понимала и другое: на месте директора он бы не продержался и года – не хватило бы гибкости. Даже ее годами отработанных акробатических навыков не всегда хватало. Он это знал, она это знала – так и сохранялся существующий баланс сил.

Поэтому Софья и пришла именно к нему. Он перевел взгляд на календарь и пожевал губы.

– На последнем звонке красиво бы вышло…

– Вместо очередного капустника!

– Пожалуй, это само по себе аргумент, не правда ли?

Они обменялись понимающими усмешками.

Софья решила использовать последний аргумент:

– У вас есть Тимофей, – пробормотала она. – А если он захочет участвовать, то и остальных будет не сложно убедить. Будет потом в мемуарах вспоминать свой первый опыт на сцене…

– Знаете, на что давить, Софья Львовна.

Николай Александрович, невзирая на показную скромность, был крайне чуток к удачам своих учеников. Дня не проходило без упоминания – так, мимолетом – писателя, художника, бизнесмена или политика, которого выпестовал лично Николай Александрович. Однако, поскольку большинство этих историй относилось к его прошлой работе в Гимназии, профессиональная ревность толкала его искать новые таланты уже в обычной СОШ. Класс, находящийся под его руководством, всегда был чуть равнее остальных: больше конкурсов и олимпиад, больше творческих работ, больше благодарных выпускников и абитуриентов лучших вузов. Встречая пятиклассников, он уже видел в них будущих новых людей, потому пестовал ребят с особой тщательностью. Не все выдерживали окружение звездного класса – к старшей школе ребята попроще утекали в соседние параллели. Николай Александрович принимал это как должное, считая формой самоочищения системы. Сейчас на очереди за россыпью медалей как раз стоял его 10 «А». Староста класса – заводила, олимпиадник, спортсмен, красавец и разве что не состоящий в правильной партии Тимофей Вихрев – как раз собирался поступать на актерское мастерство и посещал подготовительные курсы при театральном училище.

– Я поговорю с Тимофеем. Если согласится, то и с Леной как-нибудь справлюсь.

В кабинет директрисы Николай Александрович заглянул с коробкой пастилы из недавней поездки на учительскую конференцию. Разливая чай, он посетовал на захиревшую школьную репутацию, помянул добрым словом Софью Львовну, повздыхал из-за грядущего выпуска, поразмышлял вслух о том, как хорошо было бы повысить внеклассную активность, поведал, как ходил давеча с супругой в театр…

Елена Георгиевна, директорским локатором уловив хождение вокруг да около, тотчас встрепенулась: как бы чего не вышло! Николай Александрович, используя весь свой обширный инструментарий манипуляций, уловок и убеждений, к концу часа запутал директрису настолько, что она, нервно крутя в руках кончик когда-то густой косы, изнуренно выдохнула:

– Николай Саныч, ты уже сам все решил, так чего меня спрашиваешь?

Тимофей загорелся сразу, а следом за ним охотно потянулись и остальные. Софья была удивлена, разглядев темноволосую макушку Веры Мозырь – девушки строгих взглядов, короткой стрижки и серых глаз, вечной соперницы Тимы за медали, награды, почет и призвание.

Тима шел в театральное, а Вера на журналистику, так что обоим было не избежать экзамена по литературе. Софья давала им дополнительные материалы после уроков, проверяла конкурсные работы, готовила к олимпиадам. Там, где Вера старалась, Тима выезжал на таланте. В отличие от Николая Александровича, Софья как раз больше ценила трудолюбие, но с Тимой работалось куда душевнее. Объяснялось это просто: мальчик писал стихи. Года два назад из тетрадки с сочинением выпал листок; Софья сразу увидела столбики слов, но вчитываться не стала: мало ли, может, случайно попалось. Закладки стали появляться все чаще. Софья прочитывала и возвращала в тетрадь без пометок. Где-то на пятой закладке под стихотворением был пририсован плачущий Пушкин и робкое: «Совсем все плохо, да?»

Обычно Софья не переступала границы, но тут сдалась: плохо было не все и не совсем. Вооружившись зеленой ручкой, она подчеркнула недочеты, надписала лучшие варианты и дала краткую рецензию. Так все и повелось, без слов. Тима сочинял о разном и по-разному, чуть наивно, чуть беспомощно, но с чувством, толком и, пожалуй, даже вкусом. Софья продолжала ему помогать по мере сил.

С Верой не то, с Верой не забалуешь. Вера угловатая, резкая до грубости – смотри не порежься! В прошлом году она занималась выпуском школьной газеты, не стесняясь командовать старшеклассниками и как будто даже Софьей. Она определяла рубрики, порядок выхода и планы газеты. Софья вычитывала некоторые из ее работ, иногда давала рекомендации – по большей части смягчая излишнюю категоричность, но Вера чаще игнорировала ее призывы. Софья предупреждала о последствиях, Вера только отмахивалась. Закончилось все предсказуемо печально: Вера опубликовала большой материал о нехватке секспросвета среди несовершеннолетних, и, конечно же, разразился скандал. В школе случилось разбирательство по поводу дальнейшей судьбы газеты: Елена Георгиевна выступала за закрытие, Николай Александрович бился за свою подопечную, но его никто не поддержал; напротив, многие, в том числе родители (а ходили слухи, что именно кто-то из них подал жалобу на непристойный материал), встали на сторону директора. Софья, которой и так досталось за то, что она умолчала о планах Веры, сохраняла спасительный нейтралитет. Она помнила взгляд Веры, которым та одарила ее после новости о закрытии газеты, – полный презрения, разочарования и чего-то такого же склизкого. Вера даже собиралась перейти в другую школу, но Николай Александрович, испугавшись потерять потенциального номинанта на Пулитцер, смог удержать Веру.

Вера больше не спрашивала ее советов, не одалживала книги, не справлялась о новых конкурсах. Софья смотрела на девушку, вспоминая свои шестнадцать лет и представляя, как бы она отнеслась к чужой трусости. Однако в последние месяцы Вера словно бы подтаяла – Софья связывала это с известными событиями. Хоть и нарочито небрежное, но внимание казалось шагом к примирению. Софья тоже хотела сделать шаг навстречу.

Вера морщилась:

– Жены и любовницы – все как обычно. Токсичные отношения и сплошной male gaze. Как и вся наша литература, впрочем. А вы, Софья Львовна, могли бы выбрать пьесу, где женщину нельзя заменить торшером. Девятнадцатый век вообще не про современные ценности.

Вера была известна своими взглядами; кто-то их разделял, но кто-то считал, что Мозырь монополизировала право на единственно правильные точки зрения на всё на свете. В прошлом году в учительской историк пересказывал крайне резкое эссе о пределах женской самореализации. По слогу Софья сразу, конечно же, угадала автора. Хотела посетовать на грубость, но, послушав ехидные комментарии коллег, не стала. Самым ярым защитником сочинения оказался как раз Николай Александрович. Он, впрочем, часто занимал непопулярные позиции, парадоксально оставаясь при этом популярным.

Николай Александрович вмешался и сейчас:

– Вера, позвольте, вы несправедливы и к эпохе, и к тексту. Вот вы говорите: ценности не такие. А ведь буквально через десять лет после событий этой же пьесы появится ряд незаурядных дам, которые займут свое место в истории. Молодые яркие девушки, чуть старше вас. И конечно, оценки их действий разнятся: скажем, сейчас той же Перовской не принято восхищаться, да и в целом освещать ее деятельность в героическом ключе, как это было раньше, но все же личность она крайне незаурядная, я бы даже сказал выдающаяся, как и многие деятели того периода… А наш спектакль именно об этом. О том, как рождается и перерождается новый человек. Новая женщина в том числе.

– А можно остаться Верой Павловной? Или обязательно быть убийцей, чтобы стать новой женщиной? – Софью резануло то задумчивое восхищение, с которым Николай Александрович говорил о Перовской.

Вера не отвела взгляд.

– Чтобы пойти за мужчиной или даже поехать за мужем в Сибирь, нужна привычка. Чтобы убить, нужна решимость. Если уж хочешь равенства, то получаешь его во всем. Вы же, Софья Львовна, не станете говорить, что у женщины кишка тонка убить?

Софья вздрогнула. Вера тотчас как будто виновато потупила глаза. Затем со вздохом пообещала подумать насчет пьесы. Прочистив горло, Софья уверила девушку, что ее помощь бы пригодилась, и скрестила пальцы: лишь бы не упустить ее вновь.

Казалось, наступила оттепель.

Но в марте вернулись заморозки.

Педсовет

(запись на диктофон, тайно сделанная Олегом Петровичем в целях осуществления шантажа директрисы для последующего выбивания места для курения)

Елена Георгиевна, директриса.

Николай Александрович, завуч по воспитательной работе, учитель истории и обществознания.

Софья Львовна, учительница русского языка и литературы, классная руководительница 6 «Б».

Олег Петрович, учитель ОБЖ.

Лариса Саврасовна, учительница биологии.

Арсен Вахтангович, учитель физики.

Педсостав.

Е. Г. Это что такое, я спрашиваю?! Как это прикажете понимать?! Вы почему не контролируете ни хрена?

О. П. Вы б не выражались.

Педсостав. Да, вообще-то.

Е. Г. Сегодня без протокола. И так по краю ходим.

А. В. Ну а мы тут при чем?

Н. А. Правда, Елена Георгиевна, мы же не можем контролировать внеурочную занятость учащихся.

Е. Г. Вы все прекрасно знаете распоряжение. Вы головой отвечаете за свои классы!

А. В. Вообще-то за их безопасность! Вот эти вот ваши листовочки к безопасности не относятся.

Е. Г. Знаете что, вот вы бы вообще молчали! Да! Из вашего класса вот только в прошлом году двое – двое! – попались. В новостях! Засветились! Они пошумели, а отвечать нам!

А. В. Ну извините, а я-то с этим что мог поделать? В воскресенье за ними пусть родители следят. Уж для разнообразия-то могли бы.

Л. С. Вот да: почему в наши выходные мы еще и этим должны заниматься?!

А. В. Выходной, Лариса Саврасовна! В единственный, между прочим, свободный день от нас хотят, чтобы мы под окнами у своего класса сидели, что ли?

Е. Г. А что вы, вот вы лично, Лариса Саврасовна, сделали, чтобы дети не захотели туда идти?

Л. С. Ну, а что я могу сделать? Могу до трусиков раздеться, чтоб так их напугать!

Педсостав смеется.

Е. Г. Замолчите! Вы что, не понимаете, что это не моя личная прихоть? У нас есть приказ! Приказ! За неисполнение – штраф, дисциплинарное взыскание, увольнение даже!

Л. С. Вот пусть и увольняют!

Педсостав. Да!

Е. Г. Вот и уволят! Что думаете, меня снимут, а вам с рук сойдет? От меня потребуют уволить классных, и я вам никак не помогу! Вы поймите уже, что это не только мы делаем. Во всех школах так! Хотите уходить – вперед, в других местах не лучше. У нас вон из молодых очередь стоит. Незаменимых людей нет.

А. В. Да что вы тут говорите, еще школьников на работу начните брать! Да тут и молодые-то не продержатся. Пара лет – и сбегают, кого тогда искать будете?

Е. Г. А вы не беспокойтесь, найдем! И вообще! У нас другая повестка. Давайте разбираться. Как вы уже все знаете, по школе распространили листовки. Политическую агитацию нежелательного характера.

А. В. Если распространили, значит, для кого-то очень даже желательного.

Е. Г. Да помолчите вы уже! А то мы подумаем, что это вы же и ведете у нас агитацию!

А. В. Ой, да вот делать мне нечего. У нас, знаете ли, по агитации уже есть здесь ответственные личности.

Е. Г. Это на что это вы намекаете, Арсен Вахтангович?!

А. В. Да тут и намекать не надо, Елена Георгиевна. Вы за свою-то агитацию не беспокоитесь?

Н. А. Помилуйте, ну что ж мы так бранимся в самом-то деле. Школа вне политики, деятельность незаконная, придется как-то отреагировать, провести беседу…

Л. С. Беседу, как же! Они записывают, выкладывают, потом еще и это разгребать!

Педсостав. Да!

Н. А. Я лично готов это сделать, поскольку у меня есть и соответствующая квалификация, и определенный вотум доверия. Я не собираюсь им политпросвет устраивать – только юридическую сторону разъясню. В школе незаконно, вне школы – пожалуйста. Это же как с курением.

О. П. Курение у нас тоже почти незаконно теперь!

Е. Г. Николай Александрович, вы их таким образом, наоборот, подбодрите только! Идите, ребятки, делайте что угодно, только к нам не тащите. А так нельзя, мы должны быть уверены, что они этой заразой вообще не занимаются! Уверены! Нам же и прилетит чуть что!

Н. А. Позвольте, но здесь я вынужден согласиться с коллегами. Мы не надзиратели. В наши задачи входит ознакомить их с рисками, разъяснить им их права и обязанности – как в рамках занятий, так и вне школы.

Л. С. Они нам и так про свои права уже все уши прожужжали. Вот только недавно Миронова матушке устроила демонстрацию.

А. В. Знаете, по делу устроила, ну ей-богу.

Е. Г. Нам нужно найти виновников. Для этого есть соответствующая инструкция, как вы знаете. Я оглашу ее еще раз: все классные руководители, в начальной школе в том числе, должны просмотреть профили своих учеников на предмет членства в оппозиционных группах или группах иностранных агентов, распространения материалов из подобных групп, фото с их символикой, геолокаций с мест проведения митингов или нахождения штабов так называемых…

О. П. Мы тут шпионить вообще-то не нанимались. Вот эта ваша инструкция, Елена Георгиевна, она откуда вообще? С ваших партсобраний? У меня в договоре ни слова нет о том, чтобы я по ночам копался в соцсетях у своих учеников.

С. Л. Это и бесполезно.

Е. Г. Это почему это?

С. Л. Почему листовки появились именно в туалетах и у запасного выхода? Потому что там нет камер. Тот, кто их принес, не глуп и попадаться не собирается. Едва ли он будет светить свою активность в сетях.

Е. Г. Много думаете, Софья Львовна.

А. В. Нам еще думать вредно? Вот уж увольте, Елена Георгиевна.

Е. Г. (срывается на крик). Ой, вот и уволю, уволю! Всех уволю к чертовой матери! Сил моих нет с вами!

Педсостав фыркает.

Е. Г. Вы все просматриваете профили своих паршивцев малолетних и подаете мне списки. Устраиваем родительское собрание. Созываем школьное собрание, Николай Александрович говорит о вредительстве… Не перебивайте, Николай Александрович, мне все равно, как вы это обзовете. Это три. И все это мы проводим в течение ближайших двух недель. Не дай бог в марте эта зараза вылезет! Вам мало не покажется!

Конец записи

* * *

– Так что, как видите, в нашей работе есть сходство. Каждый учитель обладает навыком оперативно-разыскной работы. Вы же тоже, кажется, на школьников охотитесь?

– Для них же стараемся, Софья Львовна, для них же. А вы меня задеть этим пытались?

– А у меня получилось?