Читать книгу "Жизнь должна быть чистой"

Разговор IX
«“Островки” были местом образования самых тесных связей»

Вы, опираясь на идеи Арона Гуревича, постоянно повторяете, что переносить на советские времена сегодняшние категории добра и зла, сопротивления, приспособления и так далее было бы ошибкой. С другой стороны, существует и совсем другой взгляд, декларирующий, что в то время альтернатива была одна: «или – или». В связи с этим хочу спросить: как, по Вашему мнению, следовало себя вести тогда – быть интеллектуалом из котельной или идти на компромисс с советской властью и с театральной сцены говорить с аудиторией метафорическим языком?

Сложный вопрос. Каждый человек решает его по-своему. Я сама сталкивалась с этой проблемой на разных уровнях.

Мне кажется, при советской власти литовское общество делилось на три основных части: диссиденты, люди в разной степени приспособившиеся к режиму и откровенные коллаборанты. К первому типу я причислила бы Антанаса Терляцкаса, Виктораса Пяткуса, Нийоле Садунайте[298]298
  Антанас Терляцкас, Викторас Пяткус (1918–2012), Нийоле Садунайте – литовские диссиденты, подвергшиеся за свою деятельность преследованиям и арестам. А. Терляцкас с единомышленниками создал в 1978 г. «Лигу свободы Литвы» – политическую организацию, боровшуюся за восстановление литовской независимости. В. Пяткус и Н. Садунайте были членами литовской «Хельсинкской группы» (создана в 1976 г.).


[Закрыть], отчасти – добровольных аутсайдеров, тех, кто не признавал советскую власть, никак с ней не сотрудничал, не участвовал в тогдашней общественной жизни. Вы назвали их «интеллектуалами из котельных». В Эстонии я познакомилась с Яаном Каплинским. Один из выдающихся эстонских поэтов, интеллектуал, ученый-ориенталист, автор острых, оппозиционных к советской идеологии статей, он работал в ботаническом саду, полностью игнорировал советскую действительность, это была принципиальная позиция[299]299
  Яан Каплинский – один из авторов «Письма сорока» (опубликовано в начале ноября 1980 г.), в котором эстонская интеллигенция критиковала политику русификации, проводимую советской властью в Эстонии.


[Закрыть].

Другой пример – история семьи очень близкого человека, моего брата из семьи Стефании Ладигене. Альгис Ладига, одаренный человек, склонный к искусству и философии, еще в годы первой независимости поступил в Каунасский университет на архитектуру. Война прервала его обучение. Нацистскую оккупацию он провел в Гульбиненай, в родительской усадьбе, а по окончании войны поступил в Каунасскую духовную семинарию. Пройдя полный курс, но не получив посвящения, он весной 1948 года был выслан в Сибирь. Провел там около 8 лет, вернулся в Литву, поселился в Аникщяй и вместе с женой Марией вырастил двоих прекрасных сыновей – Линаса и Томаса. Альгис был очень образованный, высочайшего уровня интеллектуал, не признававший никаких компромиссов. Избегая какого бы то ни было контакта с советской реальностью, он стал мелиоратором. Семью-то кормить надо.

После смерти матери Альгис высек из огромного камня надгробный памятник, по существу, обоим родителям. Генерал Казис Ладига, супруг г-жи Ладигене, был расстрелян в Соль-Илецке в 1941 году[300]300
  К. Ладига был арестован в августе 1940 г., первое время содержался в Литве, с началом войны вывезен в Оренбургскую область, в колонию особого режима в Соль-Илецке. В октябре 1941 г. ему был вынесен и в декабре приведен в исполнение смертный приговор.


[Закрыть]. Никто не знал, где он похоронен. Когда Альгис в свободное от работы время высекал этот памятник, в Аникщяй разнесся слух, что он делает памятник литовским партизанам. В одну прекрасную ночь памятник пропал. Оказалось, приехали какие-то военные, увезли его куда-то и взорвали. А памятник был уже почти готов. Тогда Альгис, не убоявшись угроз КГБ, нашел другой камень и начал заново. Невзирая на все препоны, работа над памятником была завершена. Теперь он стоит в Вильнюсе, на кладбище Салтонишкяй, где похоронена г-жа Ладигене.

Вот такие люди были в те времена своего рода аутсайдерами. Они не шли ни на какие даже самые ничтожные компромиссы с советской властью. Конечно, такие отважные и принципиальные люди составляли чрезвычайно небольшую часть тогдашнего общества.

Близко к ним стояли и Томас Венцлова, и Александрас Штромас, и историк и библиограф Юозас Тумялис, и киносценарист, публицист Пранас Моркус, хотя полностью связей с внешним миром они не порывали.

Ко второму типу относились чаще всего интеллигенты, которые приспособились к навязанным условиям, но только внешне, не внутренне. Они избегали компромиссов, но не обходились без них, жить-то надо было. Я и себя причисляю к этому типу. И мне приходилось идти на компромиссы. Конечно, чем дальше, тем больше от них уклонялась, ведь с течением лет устанавливается система ценностей и жизненная позиция. Я чувствовала, как от чтения Солженицына и Шаламова, от знакомства с русскими диссидентами растет во мне желание активно сопротивляться. Следует, однако, признаться, что борца из меня не получилось. Помню, в Вильнюсе был суд на Сергеем Ковалевым. Приезжал Андрей Сахаров, человек, которого я бесконечно уважала…[301]301
  Суд над Сергеем Ковалевым, арестованным в декабре 1974 г. и обвиненным в антисоветской пропаганде, проходил в 1975 г. в Вильнюсе. Поддержать его приехали известные советские диссиденты, в том числе и упомянутый Иреной Вейсайте академик Андрей Сахаров. Пребывание Сахарова в Вильнюсе (в то время как в Осло ему была присуждена Нобелевская Премия мира) помогло обратить внимание западной прессы на судебный процесс над С. Ковалевым.


[Закрыть] Хотелось пойти, поздороваться, поддержать, но… я не сделала этого. Побоялась. А вот монсиньор Казимерас Василяускас принял его, общался с ним[302]302
  Казимерас Василяускас (1922–2001) – литовский католический священник, ссыльный, в 1989 г. после возвращения верующим Вильнюсского Кафедрального собора назначен его настоятелем. Поддерживал связь с участниками антисоветского сопротивления, членами литовской Хельсинкской группы. У него дома останавливались прибывшие на суд над Сергеем Ковалевым близкие диссидента, а также А. Сахаров.


[Закрыть]. До сих пор стыдно вспоминать.

Другой очень дорогой мне человек, которого могу причислить к своего рода аутсайдерам, был немного чудаковатый, всесторонне одаренный Альфредас Андрияускас. Его история трагикомична. Он был органистом, композитором, учился на германистике, с трудом сводил концы с концами. Мне казалось, что он очень одинок, хотя о его частной жизни я мало что знаю. Профессор Витас Арешка, который лет пять возглавлял в Пединституте филологический факультет, – потом он был завкафедрой литовской литературы в Вильнюсском университете[303]303
  Витас Арешка – литовский литературовед и партийный работник.


[Закрыть] – прислал его ко мне, чтобы я стала научным руководителем его диссертации об эстетике Шиллера. Мы с Альфредасом подружились. Он был наивным, искренним, очень чистым человеком – глубоко верующим католиком, идеалистом par excellence. Хотел защититься, был вроде бы готов на какие-то компромиссы, например, процитировать в тексте диссертации Маркса или Ленина, как мы тогда говорили – «расставить громоотводы», но просто не смог себя заставить… Помню, как я повторяла ему: «Вы определитесь, пожалуйста, чего вы хотите: защитить диссертацию или написать книгу о Шиллере. Если написать книгу – прекрасно, рукописи не горят, и в конце концов она будет опубликована. Я вам в этом помогу. Но если хотите защититься, придется использовать цитаты из классиков марксизма. Иначе в Москве не пропустит ВАК»[304]304
  Высшая аттестационная комиссия для государственной аттестации научных работников, осуществлявшая в СССР контроль над диссертациями и присуждением научных степеней. ВАКи поныне существуют в России и некоторых бывших союзных республиках.


[Закрыть]. Я видела, что он старался, но тщетно… Ничего у него не получилось. Диссертацию он так и не защитил, но книга о Шиллере была напечатана, уже в независимой Литве[305]305
  Alfredas Andrijauskas, Frydrichas Sileris ir lietuviii drama, Vilnius: Vaga, 1990; Frydrichas Sileris, Vilnius: Vyturys, 1997.


[Закрыть].

В каком-то смысле я могла бы сравнить Альфредаса с Юстинелисом Микутисом[306]306
  Юстинас Микутис (1922–1988) – мыслитель, визионер, эрудит, вел в Вильнюсе советских времен образ жизни странствующего философа. Его портрет воссоздан в книге литовского публициста Томаса Сакалаускаса Ketvirtoji dimensija: prologas, septynios dalys ir epilogas, Vilnius: Alma littera, 1998.


[Закрыть]. Конечно, это не такого масштаба философ, но по характеру и поведению они чем-то похожи. Только Альфредас был совсем непьющий.

Он глубоко переживал трагедию литовских евреев и даже написал об этом стихотворение. Это он принес мне тетрадь стихов Матильды Олькинайте, убитой нацистами дочери аптекаря Олькинаса из Панямунеляй (стихи написаны в 1938–1940), сохраненную блаженной памяти панямунельским ксендзом Мателёнисом. Тетрадь эту я до сих пор храню у себя дома[307]307
  Дневник и тетрадка стихов Матильды Олькинайте (1921–1941) – единственное наследие этой безусловно талантливой девушки, о представлении которого литовской публике всегда заботилась Ирена Вейсайте. В настоящее время единомышленники Ирены Вейсайте готовят к печати книгу стихов и дневников М. Олькинайте.


[Закрыть]. Сейчас о ней снимает фильм режиссер Саулюс Бяржинис[308]308
  Саулюс Бяржинис – режиссер литовского документального кино.


[Закрыть], наверное, первым в Литве взявшийся за эту болезненную тему. Как-то он рассказывал мне, что однажды в Голландии с ним не поздоровался и не подал руки голландский коллега, узнав, что Саулюс литовец, а литовцы, по мнению этого голландца, – народ, убивавший евреев. Это потрясло Саулюса, и он начал интересоваться темой Холокоста в Литве.

Возвращаясь к предыдущей теме – увы, следует признать, что немалая часть интеллигенции и не только интеллигенции приспособилась к режиму и, стремясь к карьере, шла на компромиссы с совестью. Их можно причислить к третьему типу: откровенных приспособленцев или даже коллаборантов. Правда, в большинстве своем они утверждали, что вступили в партию только из патриотических соображений, чтобы сохранить литовскую идентичность, спасти Литву. В те годы существовало убеждение, что нечто ощутимое можно осуществить только будучи членом партии. И в этом есть доля правды.

Так что приспособленцы были разные: кто-то верил в большевистские идеи и цели, кто-то стремился вверх по карьерной лестнице, кто-то соглашался из страха.

Увы, в условиях террора и диктатуры это неизбежно, ведь каждый хочет жить. Понимая это, я стараюсь никого не осуждать. Оборотней, конечно, никогда не любила и по сей день не переношу.

И все же «охоту на ведьм» – бывших коммунистов – не поддерживаю.

А теперь хотелось бы обратиться еще к одной очень важной лично для меня теме – в атмосфере всеобщего страха и взаимного недоверия зреет необходимость найти «остров единомышленников», где можно делиться взглядами, мыслями о прочитанных книгах, увиденных спектаклях.

Как Вы думаете, не идеализирую ли я в этом отношении советские времена?

Да, в те времена мы действительно с особой силой ощущали потребность в общении, сбивались в кучки, где близких друзей объединяли взаимное доверие, уважение, духовное родство. «Островки» были местом образования самых тесных связей – там вели интересные разговоры, делились новостями, заботами, прочитанными книгами, пили чай, а то и водку, армянский или грузинский коньячок. Популярным был и молдавский коньяк «Белый аист». Появилась так называемая «кухонная культура», чаще всего сидели на кухне. Эти компании были довольно замкнутыми, никогда не покидало ощущение, что за нами следят. Так что нередко приходилось предупреждать друг друга: «сегодня осторожнее, будет новый человек». Часто подушку клали на телефон – боялись прослушки.

Теперь о конкретных «островках». Были дома, которые становились центром притяжения. Прежде всего хочется вспомнить совершенно особенный дом Вильджюнасов в Ерузале, пригороде Вильнюса. Все началось с возвращения Стефании Ладигене из Сибири в 1957 году. Она-то и оставалась, пока жива была, душой этого дома…

Когда дочь Стефании Мария вышла замуж за Владаса Вильджюнаса[309]309
  Владас Вильджюнас (1932–2013) – литовский скульптор. Создал у себя в районе Ерузале на окраине Вильнюса не только оазис для встреч свободомыслящих людей, но и сад скульптур, впоследствии ставший ерузальским центром искусств.


[Закрыть], между тещей и зятем завязались самые уважительные и вместе с тем близкие отношения. Стефания Владаса очень любила и уважала. Так продолжалось до самой ее смерти.

В доме Марите, Владаса и Стефании мы чувствовали себя по-настоящему свободно. Здесь можно было говорить обо всем. Приходили разнообразнейшие люди. В том числе представители еще довоенной интеллигенции: Юозас Келюотис[310]310
  Юозас Келюотис (1902–1983) – литовский редактор, писатель, переводчик.


[Закрыть], священник Пятрас Рауда[311]311
  Пятрас Рауда (1894–1974) – литовский католический священник.


[Закрыть], композитор и хормейстер Конрадас Кавяцкас с семьей[312]312
  Конрадас Кавяцкас (1905–1996) – литовский композитор и хоровой дирижер.


[Закрыть], Теофиле Вайчюнене[313]313
  Теофиле Вайчюнене (1899–1995) – литовская актриса.


[Закрыть], актриса Эляна Жалинкявичайте, мать Аушры Петраускайте, невероятно веселая, творческая и добрая женщина[314]314
  Элена Жалинкявичайте-Петраускене (1900–1986) – литовская актриса, поэтесса, драматург. Аушра Петраускайте-Шимолюнене – литовская художница.


[Закрыть]. Когда в 1951 году было развязано антисемитское «дело врачей» и поползли слухи (не безосновательные), что всех евреев вывезут в Сибирь, она говорила, чтобы в случае опасности я немедленно бежала к ней. Такое не забывается.

Бывал в доме Вильджюнасов и Витаутас Ландсбергис с семьей[315]315
  Витаутас Ландсбергис – литовский политик, общественный деятель, музыковед, публицист. Один из создателей движения национального возрождения «Саюдис». Председатель Верховного Совета Литвы (1990–1992), Сейма Литовской Республики в 1992 и 1996–2000 гг.


[Закрыть]. Часто находили там пристанище Юстинелис Микутис и другие преследуемые советской властью лица.

Приходили к Ладигене и мои «сестры с севера» – как называли себя опекаемые ею вернувшиеся из Сибири Стасе Нюнавайте[316]316
  Стасе Нюнавайте (1923–2002) – литовский театральный режиссер, деятель культуры.


[Закрыть], Алдона Калпокайте, Марите Бекшайте, Юлия Шеркшнайте. Нашел там приют и изгнанный из всех театров, преследуемый властями Йонас Юрашас. Заходили Теодорас Валайтис, Антанас Кмеляускас, Винцас Кисараускас, Витаутас Валюс с семьями.

Можно сказать, что к этому же «островку» прибилась и вся так называемая группа «тихого модернизма» – Стасюкас Кузма, Ксения Ярошевайте, Владас Урбонавичюс, Миндаугас Навакас и многие, многие другие[317]317
  Здесь поименованы важнейшие представители изобразительного искусства Литвы советского периода: Теодорас Валайтис (1934–1974) – литовский скульптор и живописец; Антанас Кмеляускас – литовский скульптор; Винцас Кисараускас (1934–1988) – литовский живописец, график, сценограф; Витаутас Валюс (1930–2004) – литовский график, живописец, книжный иллюстратор. Понятием «тихий модернизм» характеризуют художественный процесс 1962–1982 гг., когда литовские художники зачастую перешагивали неявную грань между официальной и неофициальной деятельностью. Подробнее: Tylusis modernizmas Lietuvoje, 1962–1982, sud. Elona Lubyté, Vilnius: Tyto alba, 1997.
  Упомянутые Иреной Вейсайте представители «тихого модернизма»: Станисловас Кузма (1947–2012) – литовский скульптор; Ксения Ярошевайте – литовский скульптор; Владас Урбонавичюс – литовский скульптор; Миндаугас Навакас – литовский скульптор.


[Закрыть].

Приходили, как ни странно, и люди левых взглядов. Ладигене всегда оставалась верна себе, но в то же время не отталкивала никого из тех, с кем расходилась в убеждениях. Приходил к ней даже архитектор Даниэлюс Тодесас, который в те времена, когда она содержалась под следствием, был работником госбезопасности. Их как-то познакомила его родственница, светлой памяти Белла Залесская, германист, позже консультант по литовской литературе в московском Союзе писателей[318]318
  Белла Залесская (1928–2005) – германист, переводчик с немецкого и литовского языков. После МГУ, работая преподавателем немецкого языка и литературы в Каунасском Политехническом институте, выучила литовский и в течение 30 лет была консультантом Союза писателей СССР по литовской литературе.


[Закрыть], она дружила с Марией Ладигайте-Вильджюнене. Тодесас приходил, целовал г-же Ладигайте руку. Он был интеллигентный человек и, как мне казалось, в конце концов многое понял… Точно не знаю, мы с ним никогда об этом не разговаривали. Однако гораздо позже его сын, Даумантас Тодесас, рассказал мне, что перед смертью отец написал покаянное письмо. Значит, верным было мое предчувствие[319]319
  Даниэлюс Тодесас (1910–1988) – в межвоенные годы участник коммунистического подполья Литвы. После войны служил в органах НКВД. Распрощавшись с советскими спецлужбами, работал архитектором. Даумантас Лявас Тодесас – сын Даниэлюса Тодесаса, директор Благотворительного фонда им. Якова Бунки.


[Закрыть].

Между прочим, кое-кто даже осуждал Ладигене за то, что она принимает таких людей, бывших чекистов… Может быть, она была в этом смысле похожа на монсиньора Василяускаса? Как бы то ни было, она всегда, как я уже сказала, оставалась самой собой.

Постоянно бывала у Вильджюнасов и я, мы с мужем и дочкой Алиной даже проводили лето в Ерузале (окраина Вильнюса, она же «Ерусалимка»), чтобы быть поближе к Ладигене. Приходили туда и мой двоюродный брат Александрас Штромас, и друг всей моей жизни Тадас Масюлис с женой Яниной[320]320
  Тадас Масюлис (1924–1988) – литовский физик, инженер. Янина Масюлене – его жена, юрист.


[Закрыть], и множество других.

Незабываемые были вечера! А какие праздники с Рутой Сталилюнайте… Она гордо расхаживала в костюме Барборы Радвилайте из спектакля Юрашаса по ерузалимскому саду скульптур, среди которых была и выполненная Владасом копия скульптуры Барборы, оригинал которой красуется сейчас на улице Вокечу.

Сохранились отснятые Владасом на этих вечерах кинопленки.

Даже после смерти Ладигене дом Вильджюнасов оставался «островком», где собиралась литовская интеллигенция, люди искусства, большая компания друзей. Владас с Марией продолжали традицию открытого дома.

Были в тогдашнем послевоенном Вильнюсе и другие подобные «островки». К примеру, дом Алдоны Лиобите в районе Жверинас. Алдона, коренная виленчанка, писательница и редактор, была веселая, дружелюбная, с замечательным чувством юмора[321]321
  Алдона Лиобите-Паскявичене (1915–1985) – литовская детская писательница, переводчик, работник печати. Подробнее об этой замечательной личности см.: Smaikscioji rezistenté Aldona Liobyté: publicistika, laiskai, atsiminimai, parengè Ruta Saukienè, Vilnius: Lietuvos rasytoju sajungos leidykla, 1995.


[Закрыть]. К ней я тоже ходила, хотя не так часто, как к Вильджюнасам. У Алдоны собиралась литовская интеллигенция. Часто бывал актер Калпокас, друг семьи. Приходили Антанас Венгрис, Казис Сая, Йонас Юрашас, Йокубас Йосаде с женой, доктором Сидерайте[322]322
  В «салоне» А. Лиобите собиралась вильнюсская культурная элита. Антанас Венгрис (1912–2014) – театровед, литературовед, переводчик; Йокубас Йосаде – см. примеч. 249. Его жена Шейне Сидерайте (1921–2005) – врач.


[Закрыть]. Алдона была твердых моральных принципов, не боялась критиковать в глаза даже близких друзей. Терпеть не могла, когда кто-нибудь разводился.

Для меня Алдона была очень близким человеком, а с дочерью ее, Гинтаре, мы поддерживаем отношения до сих пор[323]323
  Гинтаре Паскявичюте-Брейвене – хирург, дочь Алдоны Лиобите-Паскя-вичене.


[Закрыть].

Обязательно надо вспомнить и дом Виргилиюса Чепайтиса и его жены Натальи Трауберг[324]324
  Виргилиюс Чепайтис – литовский литератор, переводчик, участник политических движений. Наталия Трауберг (1928–2009) – переводчик, эссеист.


[Закрыть]. Туда приезжал и Бродский, и многие из русских диссидентов, постоянно бывали Рамунас Катилюс с женой Элей, его брат Адас, Томас Венцлова, Пранас Моркус, Юозас Тумялис и другие интересные, творческие люди[325]325
  Рамунас Катилюс (1935–2014) – литовский физик, участник диссидентского движения. Эльмира Сабирова-Катилене – жена Рамунаса Катилюса. Адас Катилюс – архитектор, брат Рамунаса Катилюса. Рамунас и Эльмира близко общались с И. Бродским в 1966–1970 гг. Р. Катилюс подготовил книгу о связях Бродского с Литвой: Josifo Brodskio rysiai su Lietuva: poeto draugц atsiminimai, Vilnius: R. Paknio leidykla, 2013.
  Книга переведена на русский: Иосиф Бродский и Литва, Москва: Журнал «Звезда», 2015.
  Архив Р. и Э. Катилюсов с произведениями И. Бродского, фотографиями и документами передан Стэнфордскому университету в Северной Калифорнии.


[Закрыть]. Их, наверное, следует причислить к диссидентам, хоть они в Гулаг и не попали, но обвинять тех, кто шел на компромиссы, тоже нельзя. В моей жизни они сыграли большую роль.

Кстати, в доме Чепайтисов я впервые услышала о Честертоне, которого Наталья очень ценила, читала и переводила на русский.

Одним из ближайших моих друзей был Казис Сая. У него не было такого «островка», но очень хорошо было посидеть у него в гостях, поговорить. Он читал свои новые драмы, комедии, новеллы, мы их обсуждали.

Это был человек в постоянном поиске, с неутомимо беспокойной душой, и он тоже всегда оставался самим собой.

Конечно, не все вильнюсские «островки» были мне известны. Уверена, что и в Вильнюсе, и в других городах их было немало. Вспомнить хотя бы дом отца Станисловаса в Пабярже, ставший центром всесоюзного притяжения…[326]326
  Альгирдас Миколас Добровольскис (отец Станисловас, 1918–2005) – священник, монах, проповедник, опекал людей, оказавшихся вне социума, страдавших зависимостью от веществ.


[Закрыть]

Вы упоминали Юстинаса Микутиса. Каким Вы его помните?

Да всяким. Вспоминаю, как он излагал свои философские взгляды на женскую природу России (он делил мир на «женский» и «не женский»), пророчествовал о будущем мира. В подробностях, конечно, не воспроизведу, поздновато мы с вами начали беседовать. Ужасно, когда отказывает память…

Помню его, увы, и опустившимся, больным, пьяным, шатающимся… Если честно – думая о Юстинасе, я до сих пор испытываю вину. Меня до сих пор мучает то, что я не проявила к нему достаточно внимания, не оказала помощи…

У нас в семье пить было не принято, так что для меня в пьяном человеке всегда есть нечто отталкивающее.

Вильджюнасы относились к Юстинелису, который часто у них бывал, внимательнее, чем я.

А кроме Микутиса, доводилось ли встречать в тогдашнем Вильнюсе таких странствующих визионеров?

Таких, как Микутис – нет.

Можно ли сводить все к тому, что от давления тогдашней атмосферы мог спасти только алкоголь?

Чувство внутренней несвободы, якобы подталкивающее к бутылке – не оправдание. Не верю я в это.

Привычка к алкоголю, очевидно, определяется традициями культуры быта. Мой второй муж был эстонский русский, точнее, по крови пополам эстонец и русский, но человек эстонской и русской культуры[327]327
  Второй муж Ирены Вейсайте, Григорий Кроманов (1926–1984) – эстонский режиссер театра и кино. И. Вейсайте подготовила книгу о личной и творческой биографии Г. Кроманова: Lavastaja Grigori Kromanov: malestused, artiklid, kirjad, paevikud, Tallinn: Eesti Raamat, 1995.


[Закрыть]. Он никогда не был алкоголиком и говорил, что его спасло слабое здоровье, удерживавшее от превышения нормы.

Но все его окружение пьянствовало… Увы, часто приходилось общаться с выпившими людьми искусства. Как правило, я съеживалась и сторонилась их компании, мне было непонятно и попросту неинтересно это пьяное или полупьяное общение.

Более надежный способ убежать от советской реальности – книги.

Я бы не стала говорить о книгах как средстве для побега. Скорее наоборот. Ведь мы не сказки и не детективы читали, а то, что позволяло глубже понять человека, его экзистенциальные проблемы, историю, трагизм нашего положения, и вместе с тем успешнее сопротивляться советской идеологии.

Другая отрасль искусства – кино, в котором тоже изредка можно было найти приют…

Мой муж был режиссером театра и кино, его звали на просмотры, и я всегда по возможности с ним ходила, и в Таллине, и в Вильнюсе. Довольно часто попадала на эти закрытые просмотры… Так что еще в те времена довелось посмотреть итальянский неореализм (Феллини, Бертолуччи), французов – Трюффо, Алена Рене, Годара и многих других…

Очень важным для меня было и литовское кино. Между прочим, как ни странно, я сейчас, наверное, даже больше его ценю, чем тогда.

Не потому ли, что сравниваете с современным литовским кинематографом?

Нет, не потому. Просто понимаю, что на тот момент это были очень неплохие фильмы. Кроме того, там опять же мои любимые, тогда еще молодые, актеры, сопровождавшие меня всю жизнь. У меня к ним особое отношение. Например, «Никто не хотел умирать» Витаутаса Жалакявичюса (1965), «Чувства» (1968) и “Ave Vita” (1969) Альмантаса Грикявичюса, фильмы Арунаса Жебрюнаса – в них я и прошлое, и юность свою узнаю…

Мои симпатии к литовскому кино определяет и то обстоятельство, что я жила и живу в пространстве литовского искусства. А позднее и эстонского, так как я втянулась в творчество своего мужа, даже одно время, взяв в Вильнюсе отпуск за свой счет, работала вторым режиссером в его картине «Отель „У погибшего альпиниста“»[328]328
  Кинофильм «Отель “У погибшего альпиниста”» (Таллинфильм, 1979) по одноименному роману братьев Стругацких.


[Закрыть].

Люди создавали «островки» не только в домах или квартирах. Очень самобытным пристанищем было в советские времена кафе «Неринга»[329]329
  Знаменитый ресторан в Вильнюсе, д. 23 по проспекту Гедимина (в советские времена – Ленина), интерьер которого, созданный архитекторами Альгимантасом и Витаутасом Насвитисами, вызвал интерес не только в Литве, но и во всем Союзе. С самого открытия «Неринга» стала излюбленным местом встреч богемы и интеллигенции. Там бывали Иосиф Бродский, Владимир Высоцкий, Булат Окуджава и многие другие. Подробнее: Neringos kaviné: sugr^zimas / legendq, sudaré Neringa Jonusaité, Vilnius: Mazoji leidykla, 2014.


[Закрыть]. Теперь мы знаем, что оно было весьма полезно для госбезопасности – все вольнодумцы собираются в одном месте, выпивают и беседуют.

Открытие «Неринги» было важным событием для вильнюсцев. Мне страшно нравилось это кафе, его архитектура, интерьеры с использованием мотивов литовского фольклора, а не советских идеологических штампов. Изогнутые линии, напоминающие морские волны, прудик посредине – все так красиво… Радоваться «Неринге» не мешали даже вмонтированные госбезопасностью микрофоны – это, кстати, был секрет Полишинеля. Меня тогда сильно разозлила критика из Москвы в адрес архитектора Насвитиса и Литвы вообще.

Что касается «нерингской» жизни как таковой, должна признаться, я не слишком часто там бывала. Времени не было, надо было готовиться к лекциям, к общению со студентами и театром, кроме того, я так и не смогла приспособиться к нашей алкогольной культуре. Правда, несколько раз, или даже больше чем несколько, была там на концерте трио Ганелина, Чекасина и Тарасова[330]330
  Джазовое трио пианиста Вячеслава Ганелина, барабанщика Владимира Тарасова и саксофониста Владимира Чекасина, образовавшееся в 1971 г., активно выступало, в том числе за границей, до 1986 г. «Трио Ганелина» стало первой группой из СССР, которая снискала признание в Западной Европе, не имитируя американский джаз.


[Закрыть]. Это было интереснейшее явление, уникальное по тем временам не только для Литвы, но и для всего Союза. Я не то чтобы знаток джаза, но чувствовала в этой музыке какой-то запах свободы, за это ее и полюбила.

В связи с «Нерингой» хотел бы спросить об исчезающем Вильнюсе. После 1990 года город очень изменился, стремительные перемены происходят до сих пор. Каким Вы видите меняющийся город? Тоскуете ли по чему-то из другой эпохи, которая уходит все дальше в прошлое?

Хоть я и родилась в Каунасе, но теперь виленчанка. Я влюблена в этот город, ощущаю его историю, его притягательную мистику. Он удивительно красив в разные времена года, при разном освещении. Болезненно переживаю изменения, которые уничтожают его неповторимую атмосферу, ведь везде возводят бездушные многоэтажки, монтируют пластиковые витрины.

Мне жаль, что в центре больше нет кинотеатров, я скучаю по «Гелиосу», «Москве» и особенно «Лиетуве»[331]331
  И. Вейсайте упоминает исчезнувшие из жизни вильнюсцев кинотеатры, о них есть отдельная книга: Sonata Zalnieraviciûté, Vilniaus iliuzionai: miesto kino teatrq istorijos, Vilnius: Vaga, 2015.


[Закрыть]. Мне очень жаль заброшенный, безжизненный парк перед церковью Евангелистов. Я здесь гуляла с маленькой дочкой. Иногда больно смотреть на улочки бывшего гетто, вспоминать, сколько жизней там загублено, уничтожено…

Мне дороги знаки, запахи старого Вильнюса, которых на самом деле уже почти не осталось. Рада, что во внутреннем дворе нашего дома сохранились выбоины от снарядов и пуль Второй мировой. Ведь я и сама – реликт той войны…

Свежевыкрашенный Вильнюс – не мой Вильнюс. Мой Вильнюс – скорее такой серый, запыленный, где-то полуразвалившийся, «невылизанный» послевоенный Вильнюс.

Вместе с тем, конечно, отрадно видеть обновления, улучшения, реконструкцию старого города.

Люблю Вильнюс всяким.