Читать книгу "Жизнь должна быть чистой"

Разговор X
«Почему Фауст, связавшийся с Мефистофелем, все же был спасен?»

Поговорим о книгах. Как Вы их находите? Часто ли рекомендуете кому-то чтение, склонны ли сами слушать подобные советы? Читаете ли книжные обзоры, рецензии?

Очень многое зависит от того, кто рекомендует. Само по себе чтение, любовь к книгам, конечно, берет начало в родительском доме, в отцовской библиотеке; позже, когда становишься сознательным членом общества, начинает влиять внешний дискурс. Но классическая литература, и детская, и взрослая, на всю жизнь осталась для меня точкой отсчета.

В советские времена я часто читала самиздатские книги и прессу, их давали на несколько дней, точнее, ночей. Приходили они от надежных людей, и это была самая лучшая рекомендация.

Когда преподавала, основную часть чтения составляли профессиональные тексты.

Мне повезло читать курс по литературе Средних веков, Возрождения и 17–18 вв., так что особо тесного контакта с советской идеологией удавалось избежать. Мы уже много об этом говорили.

Относительно своих читательских привычек должна признаться: я не из тех, кто умеет читать несколько книг одновременно. Начатую книгу всегда стараюсь дочитать до конца, раньше еще делала выписки – у меня были толстенные тетради, полные различных цитат. В принадлежавших мне книгах многое подчеркивала, они почти все у меня исчерканы. Благодаря этим подчеркиваниям я встретила одного очень важного человека – друга и единомышленника. Однажды в Русский драматический театр приехал сценарист, писатель, журналист Николай Давыдович Оттен[332]332
  О личности и семье Н. Оттена см. примеч. 173.


[Закрыть]. Ему понадобилась пьеса Георга Бюхнера «Гибель Дантона»[333]333
  Пьеса немецкого драматурга Карла Георга Бюхнера «Смерть Дантона» была написана в 1835 г.


[Закрыть]. Кто-то из театра спросил, нет ли у меня этой книги, и я одолжила ее, извинившись, что она исчеркана. Увидев эти пометки, Оттен заинтересовался моей персоной, сказав, что подчеркнуто все, что он и сам бы отметил. Так мы познакомились, очень подружились, они с супругой стали важными людьми в моей жизни. Мы много общались, я, кажется, уже упоминала, что через Оттенов познакомилась с большинством русских диссидентов.

В разные периоды жизни круг чтения был разным. По-разному читается научная и художественная литература. Роман надо прочесть с начала до конца, прочувствовать и осмыслить, а с научной литературой иначе – невозможно же прочитать всю литературу по интересующей теме!

Когда я писала диссертацию, а потом какие-то главные свои статьи, пользовалась одним методом: дотошно, «от и до» прочитывала только самое основополагающее произведение, а другие только пролистывала, проглядывала в поисках нового, еще мне не известного. Так выходит гораздо быстрее, увеличивается возможность охватить и получить как можно больше информации. Не самый любимый мною профессор Роман Самарин из Московского университета говорил, что филолог должен прочесть за день не менее 200 страниц. Этой мыслью я пыталась оправдать вышеупомянутый способ просматривания книг.

Так что всего на свете не прочтешь, но стараться прочитать побольше – надо!

Советская власть заставляла читателя выкручиваться, «охотиться» за книгами. Расскажите, как это удавалось Вам? Как формировалась и пополнялась Ваша библиотека?

Чаще всего из книжных и букинистических магазинов. Добывала подписки на собрания сочинений классиков, отечественных и зарубежных. Достать такую подписку было не всегда легко, иногда приходилось целый день стоять в очереди.

Надо признать, что культура издания и комментирования собраний сочинений русской классики была очень высока.

Вы сказали, что в личной истории нашего чтения важной отправной точкой является отцовская библиотека. Можете побольше рассказать о библиотеке своих родителей?

Из родительской библиотеки в памяти осталось множество названий энциклопедий на литовском, немецком, русском, французском, множество фамилий авторов. Только поступив на филологический факультет, я поняла, что моим однокурсникам неведомы многие из тех книг, о которых мне уже что-то было известно.

Конечно, большинства этих книг я тогда не читала – была еще маленькая, но прекрасно помню, как они выглядели, помню фамилии авторов на корешках. Например, мама очень интересовалась психоанализом, так что с детства в голове застряли фамилии Фрейда, Адлера, Юнга. Я уверена, что именно родительская библиотека воспитала во мне огромное уважение к книге и представление о разнообразии литературы – насколько она неохватна и многоязычна. Кроме того, в родительском доме у меня была своя библиотека – там было много книг сказок, в том числе тех, которые полагалось читать в начальной школе. Читать я начала очень рано, года в четыре, в пять. Помню, в моем детстве особенно популярны были немецкие книги для девочек, выпускались даже специальные серии. Например, “Nesthakchen und ihre Puppen”[334]334
  “Nesthakchen und ihre Puppen” – серия книжек о приключениях дочки берлинского врача Аннемарии Браун. Автор, немецкая писательница Эльзе Ури (1877–1943) – еврейка, впоследствии погибшая в Освенциме, но в книгах никакой еврейской проблематики нет. Слово “Nesthakchen” означает «поскребыш», последний ребенок в семье; “und ihre Puppen” – «и ее куклы».


[Закрыть]. Теперь кажется, что особой художественной ценностью они не обладали, поэтому, наверное, и содержания их я не помню. Помню только сам факт их существования.

Если посмотреть сегодня на мою библиотеку, видно, как раскрываются в ней разные периоды моей жизни, разные интересы. Я прекрасно понимаю, что многого из того, что у меня тут есть, я уже не перечитаю… И все же не могу их раздать, без книг я не представляю своей жизни! До сих пор они для меня, наверное, и есть главное богатство.

Теперешней молодежи, наверное, трудно все это понять. Кроме того, для большинства книга уже не главный источник знаний, ее заменил «всемогущий интернет».

Давайте перейдем от библиотек к конкретным книгам, которые произвели на Вас наибольшее впечатление. Начнем с детства…

Огромное впечатление произвели на меня рассказы Йонаса Билюнаса[335]335
  Йонас Билюнас (1879–1907) – классик литовской новеллы, психологической прозы.


[Закрыть] «Конец Брисюса» и «Попал в цель». Они пробудили во мне чувство сострадания к слабейшему. Никогда не забуду эпизода, когда пес все еще доверчиво смотрит в глаза хозяину, который собирается его застрелить. Я возненавидела предательство и поняла, какая важная вещь верность. Прекрасно помню рассказ того же автора «Светоч счастья»: поиски добра, чего-то лучшего, более совершенного. Формировали меня, без сомнения, и сказки. Мой научный руководитель Мария Лазаревна Тронская всегда говорила, что ребенку необходимо читать сказки – они формируют систему ценностей, чувство справедливости. Ведь в сказках добро всегда побеждает.

Само собой, ценность и значение сказок я осознала гораздо позже, но влияние их чувствовала с младенчества – всегда противилась несправедливости. Майн Рид и Карл Май тоже приводили меня в восторг, и все же эта детская тяга к справедливости осталась для меня важнее, чем героизм и поиски приключений. Главной книгой был, наверное, роман Гарриет Бичер-Стоу «Хижина дяди Тома», на всю жизнь прививший мне ненависть к расизму, к любому унижению человека, а также стремление к равенству, сохранившееся по сей день.

Другая любимая книжка моего детства – «Маленький лорд Фаунтлерой» Френсис Ходжсон Бернетт.

Сама я юмористическим талантом, увы, похвастаться не могу, но чрезвычайно его ценю. Благодарна детским книжкам Маршака, Чуковского, Эриха Кестнера, а особенно Вильгельму Бушу за «Макса и Морица»; «Том Сойер» и «Гекльберри Финн» Марка Твена тоже помогли мне понять, что такое настоящий юмор. А вот популярных ныне «Винни-Пуха», «Питера Пена», «Алису» Льюиса Кэрролла прочла уже взрослой.

Огромное влияние оказала на меня русская литература. «Преступление и наказание» Достоевского я прочла еще до гетто. Особенно тронул меня характер Сони Мармеладовой, ее внутренняя красота, благородство, самопожертвование.

И Диккенса я любила, в особенности почему-то «Дэвида Копперфилда». Серьезное впечатление произвел рассказ Тургенева «Муму». Почти такое же, как Билюнас.

Названные авторы и произведения повлияли на меня в детстве и раннем подростковом возрасте, а потом был длинный перерыв – в течение трех лет книг в моей жизни почти не существовало, и очень я по ним тосковала, жадно читала все, что попадало в руки. После войны, уже в гимназии им. Саломеи Нерис, особенно когда моей учительницей стала Ванда Заборскайте, у меня начался интенсивный период открытия классики, и выделить что-либо уже затруднительно.

Весьма важна была для меня немецкая классика. Помню, как еще в гетто, в подпольной школе я читала шиллеровские баллады – там как раз говорится о верности, дружбе, героизме, самопожертвовании, гуманизме. И думала: я живу в таком страшном мире, где немцы нас убивают, а вот что писали классики их литературы… Это было поразительно, насколько они разные – те немцы и эти. Тогда, наверное, я и начала постепенно понимать, что нельзя отождествлять нацистскую идеологию с немецким народом и культурой. О чем мы с вами, кстати, уже беседовали.

Позже я познакомилась с Готтхольдом Эфраимом Лессингом, с его последней драмой в стихах «Натан-мудрец», проникнутой духом толерантности, любви, братства людей. Важнейшая для меня книга. Я всегда говорила о ней студентам, хоть она и не была включена в официальную программу курса.

Хорошо, что она наконец прекрасно переведена на литовский Антанасом А. Йонинасом[336]336
  33⁶ Gotthold Ephraim Lessing, Natanas ismintingasis: репк/ц veiksm-ц draminé poema, Vilnius: Naujoji Romuva, 2014.


[Закрыть]. По-моему, Лессинг не талантом, а именно человечностью позиции, глубиной гуманизма превосходит самого Гете. Хочется верить, что когда-нибудь «Натан» будет поставлен на литовской сцене. Идеи этой пьесы не устарели, только надо найти современную форму для их выражения.

Как вам известно, я поступала на литуанистику, так что большую важность имели для меня литовская проза и поэзия. Я внимательно читала всех литовских классиков: Вайжгантаса, Саломею Нерис, Майрониса, Винцаса Миколайтис-Путинаса, Балиса Сруогу, Мачерниса, Боруту[337]337
  Ирена Вейсайте упоминает классиков литовской литературы. Юозас Тумас-Вайжгантас (1869–1933) – католический священник, писатель, одна из ярчайших личностей первой половины 20 века, деятель национального возрождения и культуры модернизма. Юлия Бенушявичюте-Жимантене Жемайте (18451921) – прозаик, драматург, публицист, общественный деятель. Витаутас Мачернис (1921–1944) – поэт; для его творчества характерно интеллектуальное начало, мотивы экзистенциальной тревоги. Казис Борута (1905–1965) – писатель, переводчик.


[Закрыть]. С переездом в Москву передо мной открылись бесконечные пласты русской и западноевропейской литературы. По сей день любимый мой герой – Дон Кихот.

Читала я и философские произведения, большое влияние оказал на меня Соловьев, французские экзистенциалисты, особенно Камю[338]338
  Владимир Соловьев (1853–1900) – религиозный мыслитель, мистик, писатель. Альбер Камю (1913–1960) – французский философ, экзистенциалист. Если французских экзистенциалистов, в том числе Камю, советская власть еще как-то терпела и даже позволяла печатать, то Владимир Соловьев заодно со всей русской религиозной философией находился в «черных списках».


[Закрыть]. А также Антанас Мацейна, в котором я впоследствии несколько разочаровалась, узнав, что он внес вклад в создание националистической идеологии таутининков, и многие другие, всех не перечислишь…[339]339
  Контуры интеллектуальной биографии Антанаса Мацейны (1908–1987) ярче всего видны в его интервью (где, в частности, затрагиваются неоднозначные взаимоотношения этого выдающегося философа с таутининками – партией «народников» межвоенного периода): „Filosofijos keliu. Biografinè nuotrupa pokalbiui su jaunesniaisiais“, in: Aidai, 1978, № 8, p. 346–354; № 9, p. 391–396; № 10, p. 446–454; 1979, № 1, p. 11–15; № 2, p. 80–86.


[Закрыть]Наверное, последнее большое открытие из философов для меня – социолог Зигмунт Бауман…

Я упомянула многих авторов, но можно говорить и о книгах-открытиях. И таких было много. Романы Кафки, «По ком звонит колокол» Хемингуэя, тексты Солженицына, Шаламова, Цветаевой, Ахматовой, Мандельштама, раннего Бродского. Я всегда по-особому ценила Томаса Венцлову как поэта и эссеиста, восхищалась его гражданской позицией.

Так что вся классическая литература на меня сильно повлияла. К названному можно добавить Рабле, Корнеля, Расина, Мольера, Вольтера, Дидро, Руссо, Бальзака, Стендаля, из 20 века – Брехта, швейцарцев Макса Фриша, Фридриха Дюрренматта… Писателей, поэтов, философов, которых я читала и ощущала, насколько важно то, что они мне говорят, бесконечное множество, всех назвать невозможно…

Упомянув Дон Кихота, вы отчасти ответили еще на один мой вопрос: с каким литературным героем Вы себя отождествляете – или, наоборот, от кого отталкиваетесь, дистанцируетесь?

Дон Кихот мне очень близок, но все же я, наверное, трезвее.

А книг прочитано столько, что ответить, с кем я отождествляюсь, трудно… Отчасти с Фаустом – с его исканиями, с желанием улучшить мир и самого себя. Когда наша учительница Ванда Заборскайте просила нас ответить на вопрос: «Какие вопросы меня сейчас сильнее всего волнуют», дело было в 1947 году, я ответила: «Нет такого вопроса, который не волновал бы меня. Меня интересуют все внешние и внутренние явления мира. Я, как маленький-маленький Фауст или Андрей Болконский[340]340
  Персонаж романа Л.Н. Толстого «Война и мир».


[Закрыть], ищу смысл жизни, ее цель, истину. Меня мучает отсутствие твердой основы. Абстрактные, отвлеченные ответы и вопросы меня не устраивают».

Мне до сих пор интересны взаимоотношения Мефистофеля и Фауста. Фауст, занятый поисками совершенства, желающий изменить мир, во всем проигрывает, однако в финале выясняется: тот, кто постоянно в поиске, будет спасен. Не важно, что не находит, важно, что постоянно ищет… Прошло много времени, прежде чем я поняла Фауста именно так. Я поняла, что человеку не под силу спасти мир, но он может спасти свою душу.

Вы уже говорили, что Вас всегда привлекала литература 20 века. И это отчасти ответ на еще один занимающий меня вопрос. Но хотелось бы убедиться, что я Вас правильно понял: литература какой эпохи, а также каких жанров была для Вас важнее всего с точки зрения созревания личности?

Вопрос очень интересный, так как касается отношения к литературе постмодернизма. Поначалу мне импонировала в ней деидеологизация, особенно необходимая после советского периода. Я, наверное, могла бы сказать, что понимаю экспрессию современного постмодерна в литературе, в языке живописи, но в то же время ощущаю доминирующую в ней деструктивность, примат формы. Форма как таковая, без идеи, без внутренних ценностей, мне не интересна. Чтобы быть «моим», искусство должно иметь смысл.

В постмодерне я вижу деструкцию, в нем нет положительного начала, «ничего святого» (в широком смысле). Это, наверное, показатель моей ограниченности… Кроме того, об искусстве эпохи постмодернизма говорится, как правило, в одном ключе: «Как это сделано?» А для меня этот аспект, как я уже говорила, не самый важный. Мне важно, «что сказано».

Мне нравится видеть в искусстве что-то позитивное, какую-то надежду. Меня интересует не только горизонталь нарратива, но и его вертикаль. Тут, конечно, я должна самой себе задать вопрос: а не устарела ли я с такими своими установками?.. Кроме того, мне нужно, чтобы искусство оказывало на меня непосредственное воздействие, заставляло думать, чувствовать, чтоб не требовалось, как зачастую бывает, долгих объяснений, «что хотел сказать художник» и как его следует понимать. Я уверена, что хорошее искусство действует непосредственно, оно как бы поднимает над землей, над повседневностью.

Я помню это ощущение подъема в свои московские студенческие годы от концертов вернувшегося из Сибири Рихтера; от спектаклей Юрашаса и Некрошюса, от чтения Пушкина, Рильке, Мандельштама, Цветаевой, Миколайтиса-Путинаса, Мачерниса, от выставок Чюрлениса[341]341
  Микалоюс Константинас Чюрленис (1875–1911) – литовский музыкант, более известный своими живописными работами, стремился к синтезу искусств. На картинах Чюрлениса библейские, христианские мотивы переплетаются с пантеистским мироощущением. Творчество Чюрлениса с его вниманием к народному искусству, лишенное идеологической нагрузки и при этом официально признанное, сыграло огромную роль для литовского общественного самосознания советского периода.


[Закрыть], Ван Гога, Модильяни. Конечно, перечислять здесь все аналогичные ситуации и описать все свои ощущения здесь немыслимо.

Что для Вас литературная классика? Заглушает ли она «шум современности» или только (по словам Итало Кальвино) помогает вслушаться в этот «шум» и уловить в нем нечто осмысленное?

На этот вопрос ответить трудно. Мне кажется, классическое искусство вообще помогает ощутить гармонию, приблизиться, быть может, к пониманию совершенства. Оно воздействует на сознание и подсознание, на высшее начало, которое есть в человеке. Верующий сказал бы: приближает к Богу, к сути человеческого назначения… Я смотрела фильм под названием «Вода». Там наглядно показано, как меняются молекулы воды под воздействием различных звуков. Классическая музыка гармонизирует их структуру, а диссонансная – создает хаос[342]342
  Научно-популярный фильм «Вода» (в англ. переводе – Water: The Great Mystery), реж. Юлия Перкуль, Анастасия Попова, 2006.


[Закрыть].

Какие книги писателей Литвы стали для вас личным событием в советские годы и в годы независимости?

Хм… Надо подумать.

В советские годы это, наверное, было творчество Ицхокаса Мераса: «Ничья длится мгновение», «На чем держится мир», «Стриптиз», «Желтый лоскут»…[343]343
  Ицхокас Мерас (1934–2014) – писатель, сценарист. В детстве во время Холокоста потерял родителей, сам чудом остался жив, был спасен и воспитан литовской крестьянской семьей.
  «Желтый лоскут»: Geltonas lopas: apsakymai, Vilnius: Valstybinè grozinès literatures leidykla, 1960; «Ничья длится мгновение»: Lygiosios trunka akimirkq, Vilnius: Valstybinè grozinès literatures leidykla, 1963; «На чем держится мир»: Ant ko laikosi pasaulis, Vilnius: Vaga, 1968. Роман Ицхокаса Мераса «Стриптиз, или Париж-Рим-Париж» печатался в 1971 г. в журнале «Пяргале», когда стало ясно, что отдельной книгой его издать не удастся. В 1976 г. издан в США.


[Закрыть]. Оригинальное мышления и стиль Мераса были чем-то близки языку Библии и даже отдаленно не напоминали литературу соцреализма. Очень порадовала «Жизнь под кленами» Ромуальдаса Гранаускаса, «Баллады Кукутиса» Марцелиюса Мартинайтиса, поэзия Сигитаса Гяды[344]344
  В этом разговоре Ирена Вейсайте упоминает появившиеся в советскую эпоху выдающиеся по форме и содержанию произведения. В повести Ромуальдаса Гранаускаса «Жизнь под кленами» критически осмысляется упадок литовской деревни, традиционного для Литвы аграрного уклада. В «Балладах Кукутиса» поэт Марцелиюс Мартинайтис под маской наивного чудака Кукутиса говорит о драматическом столкновении традиции и современности, раскрывает абсурдность официальной советской идеологии. Поэзия Сигитаса Гяды влила в скованную канонами соцреализма литовскую поэзию новые жизненные силы, модернизировала литовскую лирику с помощью новаторской интерпретации национальной старины.


[Закрыть], романы Григория Кановича о жизни и судьбах литовского еврейства – «Свечи на ветру», «Слезы и молитвы дураков» и более поздние вещи, прекрасно переведенные на литовский Феликсасом Вайтекунасом[345]345
  Григорий Канович – один из самых известных и продуктивных современных еврейских писателей Литвы (с 1993 г. проживает в Израиле). Его перу принадлежат 11 романов, составляющих своеобразную сагу о литовском еврействе, с 18 века до наших дней. Переведен на 13 языков.
  Григорий Канович пишет по-русски, так что его книги появляются вначале на русском языке. Свечи на ветру, Вильнюс: Vaga, 1979; Zvakés vèjyje: romanas, Vilnius: Vyturys, 1989; Слезы и молитвы дураков, Вильнюс: Vaga, 1983; Kvaili-ц asaros ir maldos, Vilnius: Vaga, 1986. Основные произведения Г. Кановича переведены на литовский Феликсасом Вайтекунасом.


[Закрыть], драматургия Казиса Саи, почти все, что писал Томас Венцлова (многие его тексты я читала еще в рукописи).

В независимой Литве меня интересовали и интересуют те же самые Марцелиюс Мартинайтис, Томас Венцлова, Григорий Канович, Ромуальдас Гранаускас; из тех, кто помоложе – Валдемарас Кукулас, Сигитас Парульскис, Марюс Ивашкявичюс, Кристина Сабаляускайте…[346]346
  Валдемарас Кукулас (1959–2011) – поэт, эссеист, литературный критик.
  Сигитас Парульскис – поэт, драматург, эссеист, одна из наиболее заметных фигур современной литовской литературы, неоднократно переводился на иностранные языки.
  Марюс Ивашкявичюс – писатель, драматург, режиссер, основное направление творчества – пересоздание и обновление национальной мифологии.
  Кристина Сабаляускайте – историк искусства, автор цикла из четырех романов „Silva Rerum“ (2008–2016).


[Закрыть]

Кроме того, в последнее время я ощущаю некоторую перемену, – меня все больше интересуют не столько романы, сколько литература мемуарного характера, рассказы о человеческих судьбах, осмысление опыта, пройденного пути.

Вы уже говорили, что с некоторыми из литовских писателей Вас связывала близкая дружба. Хотелось бы поподробнее. Кто из пишущих людей стал частью Вашей жизни?

Начну издалека… Могу сказать, что умирать мне было бы особенно жалко потому, что я беззаветно влюблена в творческое начало человека, меня невероятно восхищает сам творческий процесс и находки, рождающиеся в его результате. Даже этот разговор – своеобразная форма творчества, мы ведь оба пытаемся что-то осмыслить, создать…

Да и сама по себе жизнь для меня – своего рода творчество. Мы уже говорили об этом. Поскольку я так высоко ставлю творчество, даже в повседневной жизни, даже на кухне, меня всегда привлекали и до сих пор привлекают творческие люди. Из литовских авторов я очень дружила с Казисом Саей, открытые, доверительные отношения были с Юозасом Грушасом. Я была знакома почти со всеми литовскими писателями своего поколения. Когда поступила на литуанистику, в нашей компании были Антанас Йонинас, Йонас Лапашинскас, Миколас Слуцкис, Йонас Мацявичюс, Мулик Розинас[347]347
  Антанас Йонинас (1923–1976) – литовский писатель. Йонас Лапашинскас (1923–1997) – литовский поэт, журналист, редактор. Миколас Слуцкис (1923–2013) – литовский прозаик. Йонас Мацявичюс (1922–1999) – литовский философ, советский деятель. Самуилас Розинас – художник.


[Закрыть].

Дружили и со старшими литуанистами, позже они стали критиками, литературоведами: Але Нагинскайте, Ирена Косткявичюте, Регина Арбачяускайте, Она Паедайте[348]348
  Ирена Косткявичюте (1927–2007) – литовский литературовед и искусствовед. Регина Арбачяускайте – литовская актриса.


[Закрыть]. О Ванде Заборскайте я уже упоминала, с ней сохранились несколько иные отношения, тесные, но типа «учитель-ученик». Ближе всего дружили, конечно, с Мерасом, Кановичем, Саей и Грушасом. Из русских авторов – с Николаем Оттеном и его друзьями, с Ниной Демуровой, гениальной переводчицей кэрролловской «Алисы»[349]349
  Нина Демурова – литературовед и переводчица. Ее переводы книг Льюиса Кэрролла «Алиса в стране чудес» и «Алиса в Зазеркалье» считаются классическими.


[Закрыть], с драматургом Александром Володиным[350]350
  Александр Володин (наст. фамилия Лифшиц, 1919–2001) – драматург, сценарист, поэт.


[Закрыть], поэтом Николаем Панченко, семьей Шкловского… Я знала очень многих интересных, образованных людей, не обязательно связанных с филологией или театром. Через мужа познакомилась и со всеми тогдашними эстонскими авторами.

Разговор XI
«Меня всегда тянуло к творческим людям»

Расскажите, как завязалось Ваше знакомство с Саей и Грушасом, переросшее в близкую дружбу.

Как я уже говорила, меня всегда тянуло к творческим людям, уже с первых студенческих лет в Вильнюсе много было дружеских связей в этой среде. Несколько позже я познакомилась с Казисом Саей. Казис, человек с беспокойной душой, в постоянном поиске правды, ответов на вопросы бытия, отличался критическим мышлением, не боялся в советские времена говорить то, о чем другие старались молчать.

Можно сказать, что он внес свой вклад в создание эзопова языка в литовской литературе и театре. Мы близко дружили семьями. У меня много воспоминаний о тех годах, одно из самых ярких – поездка в Таллин на спектакль Григория Кроманова по пьесе «Святое озеро», когда Казис сообщил сенсационное известие, будто бы откопал у себя в деревне возле Меркине старинный клад. Мы с Алиной и внуками даже ездили смотреть – все были под большим впечатлением, ни в чем не усомнились, и только много позже Казис признался мне, что клад был не настоящий, что он придумал это приключение для моих внуков. Даже не знаю – может, они по сей день верят, что все было взаправду.

Казис был очень живой человек, выдумщик; думаю, мы остались друзьями, только общаемся редко – нас разлучил какой-то дурацкий конфликт, когда Казис поссорился с моим двоюродным братом Аликом из-за Витаутаса Ландсбергиса. Оба его ценили и уважали, только у брата были некоторые критические замечания, что очень разозлило и оскорбило Казиса. Он прямо бегом выбежал из моей квартиры, я еще пыталась его догнать, остановить, успокоить… После этого наши отношения прервались, ибо, как я гораздо позже от него узнала, Казису показалось, что я была в том споре на стороне Александраса Штромаса, – на самом деле вовсе нет. До сих пор даже и не знаю, в чем была суть спора. Через некоторое время напряжение спало, Казис написал о Штромасе прекрасные воспоминания[351]351
  См.: XX a. zmogus: Aleksandro Stromo portretai, sud. Leonidas Donskis, Vilnius: Versus aureus, 2008, c. 92–94.


[Закрыть], они ведь были лучшие друзья, единомышленники; я думаю, Алик оказал на Казиса Саю большое влияние, он написал первую рецензию на пьесу «Семь коз» в Клайпедском драматическом театре, познакомил его с самиздатом. Алик вообще не был конфликтным человеком, любил Казиса, и эта ссора очень огорчила его. Ни разу в жизни он не сказал и не написал о Казисе худого слова.

Казис всегда называл меня сестрой. Не знаю, почему наша дружба так и оборвалась – может, уже нет времени, не осталось места в жизни друг для друга, а может, и потребности нет. Так или иначе, он мне до сих пор очень близок и дорог, я считаю его своим братом и всегда вспоминаю только хорошее и светлое. Он сыграл в моей жизни судьбоносную роль. Как я уже говорила, в 1971 году Григорий Кроманов поставил в Таллине «Святое озеро». Казис Сая привез меня на премьеру как театрального критика. Так я познакомилась со своим будущим вторым мужем. Когда-нибудь расскажу подробнее…

А пока расскажите, пожалуйста, о знакомстве и общении с Юозасом Грушасом.

Не помню, где и как мы познакомились, – в советские времена, видимо, на театральной почве. Между мной и Грушасом, а также его замечательной женой Пульхерией[352]352
  Пульхерия Рачите-Грушене (1905–1981) – педагог, жена Юозаса Грушаса.


[Закрыть] сразу установилось полное взаимное доверие. При советах это бывало довольно редко. Меня восхищало благородство Юозаса Грушаса, его глубокая, непритворная человечность. Нас объединяла любовь к Дон Кихоту, эти постоянные поиски смысла жизни. Помню, сидели в Каунасе в бывшем кафе Конрада, переименованном в «Тульпе» («Тюльпан»)[353]353
  Популярное среди каунасской творческой богемы межвоенных времен кафе Конрада (Лайсвес-аллея, 45) после войны было переименовано в «Тульпе» («Тюльпан»), а его интерьер переделан: в 1948–1949 гг. по проекту Йонаса Виракаса и еще раз в 1961 г. (авторы проекта Витаутас Дичюс и Альгимантас Микенас). В советское время «Тульпе» было очень важной точкой на карте города, там собирались поэты, архитекторы, художники, актеры, писатели.


[Закрыть], и разговаривали, наверное, часа три – он рассказывал о любви к Саломее Нерис, об отношениях с друзьями и соседями, о формировании своего мировоззрения. Я всегда думала, что надо бы записывать эти разговоры, но знала: стоит включить магнитофон, тут же пропадет вся доверительность беседы. Ведь магнитофон в те времена ассоциировался с КГБ, информаторами, слежкой. Эта близкая связь, эти разговоры были слишком дороги мне, чтобы портить их таким образом, хотя и ясно было, что это история.

Юозас Грушас очень боялся старости, но она настигла его. В последние годы он уже не избегал откровенности, но я так ничего и не записала, до сих пор не могу себе простить. Могла бы по крайней мере, придя домой, фиксировать хоть какие-то детали! Единственное утешение, что я часто приводила к нему студентов. Две лучших студентки, Аудра Жукайтите и Реда Норейкайте-Пабарчене, писали у меня дипломы по Грушасу. Они пользовались полным доверием писателя, много общались с ним, так что, возможно, у них сохранились какие-то записи. Надеюсь, и другие студенты сохранили его образ в памяти и сердце. У меня осталось много его фотографий.

И все-таки что-то в моей памяти сохранилось. Мой приятель Николай Оттен, из лучших побуждений, любя и уважая Юозаса Грушаса, захотел перевести его пьесу «Любовь, джаз и черт», чтобы о ней узнало больше народу, чтобы ее ставили по всему Союзу[354]354
  В своем произведении «Любовь, джаз и черт» Ю. Грушас говорит об испытаниях, которым подвергаются гуманистические ценности в 20 веке, поднимает вопросы свободы и ответственности, конфликта поколений и его причин. Основные действующие лица трагикомедии – трое молодых людей, не способных найти свой путь в жизни.


[Закрыть]. В процессе перевода Оттен кое-что «правил», дабы она прошла через советские цензурные рогатки. Это делалось по доброй воле, и все же было для Грушаса чрезвычайно травматично. К счастью, несмотря ни на что, они остались друзьями.

А можно было бы услышать, что Грушас рассказывал о своих отношениях с другими писателями, в частности, с Саломеей Нерис, о чем Вы сегодня уже упомянули?

Насколько помню, Грушас был в нее безнадежно влюблен, а когда она стала благосклоннее, он уже дружил со своей будущей женой Пульхерией. Рассказывал о романе Саломеи с Эретом, о ее сложных взаимоотношениях с мужем, но деталей я не помню. Увы, ни Аудра, ни Реда не могут мне помочь. Мы все помним, что Грушас очень ценил Саломею как поэта, подчеркивал ее необычайную чуткость, никогда не осуждал в предательстве, даже не упоминал об этом…[355]355
  Йозеф Эрет (Юозас Эретас, 1896–1984) – швейцарский и литовский ученый, историк литературы. Биография Саломеи Нерис (см. примеч. 97) – сложное «уравнение» между коллаборацией, приспособлением и сопротивлением советской власти, так что в постсоветские времена она стала объектом острой полемики. Следя за этими дискуссиями, Ирена Вейсайте всегда подчеркивала необходимость понять судьбу поэта, способность простить.


[Закрыть]

Вы говорили, что Вам приходилось общаться с Юозасом Грушасом и не в самых комфортных обстоятельствах, когда началась его травля. Могли бы Вы подробнее рассказать об этом периоде жизни писателя?

Да, и эту историю я помню. Пьесу Грушаса «Любовь, джаз и черт» (в паневежской постановке Бледиса «Гибельное опьянение», 1967) должны были обсуждать на заседании Союза театральных деятелей. Вести заседание поручили одному коллеге, который по не вполне понятным причинам попросил меня исполнить за него эту обязанность. Я согласилась. Все собравшиеся сильно волновались, атмосфера была гнетущая, чувствовалось, что в ЦК к пьесе относятся отрицательно. Даже название было изменено специально с целью подчеркнуть, что автор осуждает современную молодежь. Когда пришла пора ознакомить аудиторию с доносом, написанным, насколько помню, профессором Лаужикасом[356]356
  Йонас Лаужикас (1903–1980) – специалист по общей и специальной педагогике.


[Закрыть] и его единомышленниками, я зачитала его торжественным тоном радиодиктора Левитана, тем самым отмежевываясь от содержания текста, придавая ему иронический смысл. Все это почувствовали.

После этого заседания Юозас Грушас не был предан анафеме. По тем временам большая победа.

Вот все же мне непонятно: почему не был предан? Почему собравшиеся, несмотря на жалобу, не набросились на Юозаса Грушаса, как требовали того каноны коммунистической критики и самокритики?

Увы, не помню всех деталей. Но уверена, что большинство аудитории было за Грушаса, а мое чтение подчеркнуло абсурдность доноса. По крайней мере мне тогда казалось, что моя нескрываемая ирония сыграла свою роль.

Попадал ли кто-нибудь из Ваших друзей, помимо Йонаса Юрашаса и Юозаса Грушаса, в подобные ситуации?

Всякое бывало, но я в этих сеансах «критики и самокритики» никогда не участвовала. Ни одного осуждающего послания никогда не подписывала. Кстати, усердные сборщики подписей знали, что ко мне идти бесполезно, все равно не подпишу.

Из числа моих друзей весьма отрицательную оценку в официальных кругах снискал Томас Венцлова. Он с самого начала отличался принципиальностью, был очень последователен, твердо держался своих позиций. Могу подписаться едва ли не под каждой его мыслью, настолько они близки моим, только Томас их гораздо лучше умеет выразить, слово у него точное, всегда основанное на неоспоримых аргументах. Очень ценю, уважаю и люблю Томаса. Нас связывает многолетняя личная дружба. По сей день слежу за всем, что Томас делает, что пишет.

В этой самой комнате, где мы сегодня беседуем, встречали новый 1975 год компанией близких друзей, среди которых был и Томас Венцлова. Запоминающийся был вечер. На этом празднике мы выбрали героем года Андрея Сахарова. Тогда в разгаре был роман Томаса с будущей женой Наташей Огай. Совместная жизнь, увы, не сложилась, но у них замечательная дочь Мария, живет в Америке[357]357
  Наташа Огай-Рамер – театральный режиссер, вторая жена Т Венцловы. После его эмиграции в 1977 г. Н. Огай с дочкой Машей остались в Литве, на Запад им удалось попасть через 5 лет.


[Закрыть].

С Томасом Венцловой связано много воспоминаний. Одно из них крайне болезненное. Не помню точно, в каком году, где-то в восьмидесятых, я ездила в Лондон навестить дочь и других близких. Встретилась там с Томасом и Аликом. Мы гуляли по Лондону, и они в один голос убеждали меня, что настоящим, полноценным человеком и ученым в Союзе стать невозможно, только на Западе. Не помню деталей, но в конце концов я расплакалась. Мне было очень больно. Я была уверена, что и в Советском Союзе можно быть достойным человеком и настоящим ученым, несмотря на все препятствия. Позже Томас признался, что был тогда не совсем прав, что это его мнение в первые годы эмиграции было обусловлено определенными комплексами, свойственными всем недавно уехавшим.

Я была счастлива, когда в 2012 году Томас прибыл в Веймар, где мне вручали медаль Гете[358]358
  Государственная награда ФРГ, медаль Гете, была вручена Ирене Вейсайте в Веймаре в августе 2012 г. за заслуги в области культурного обмена, распространения немецкого языка и культуры.


[Закрыть]. В его приезды в Вильнюс мы всегда встречались, чаще всего у общих близких друзей, Рамунаса и Эле Катилюсов. Вечера там бывали особенные, незабываемые. Встречи друзей-единомышленников, и в центре всегда Томас. Эля готовила простое, но очень вкусное угощение. Даже обычная вареная картошка имела какой-то невероятный вкус. Пили вино. Говорили о прошлом, спорили о положении в Литве и в мире, вспоминали друзей. Томас замечательный рассказчик. Надо, наверное, вспомнить и других участников этих встреч. Упомяну некоторых: Адас Катилюс, Пранас Моркус, Зенонас Буткявичюс, Доната Митайте, Нина Мацкевич…[359]359
  Зенонас Буткявичюс (1936–2012) – литовский журналист, один из первых журналистов в Литве начал писать о природе. Доната Митайте – литовский литературовед, автор биографической книги о творчестве Т Венцловы (Tomas Venclova: biografijos ir kurybos zenklai, Vilnius: Lietuviu literatures ir tautosakos institutas, 2002). Нина Мацкевич – литовский журналист.


[Закрыть]

Более широкий круг собирается в Музее семьи Венцлова, где все организует директор музея, энергичная Бируте Вагрене[360]360
  Музей семьи Венцлова находится в Вильнюсе на ул. Паменкальнё, д. 24, в бывшей квартире Антанаса Венцловы, сохраненной в неизменном виде стараниями работников музея и самого Томаса Венцловы. Антанас Венцлова (19061971) – поэт и прозаик, до войны «левый», а впоследствии советский литературный функционер.


[Закрыть].

Я правильно понимаю, что в советское время национальноориентированная литовская интеллигенция не принимала Томаса Венцлову, считая космополитом?

Да, только я бы уточнила: не «национально-ориентированная», а «националистически настроенная». Я считаю, что космополитизм Томаса Венцловы был позитивным, выделяющим его из националистически настроенной интеллектуальной среды. Можно сказать, что он обогнал свое время. Я знаю, что он был и является истинным патриотом Литвы, но уважает и понимает «другого». Те, кто кричит сегодня «Литва для литовцев!», настраивая себя и свой народ против других, только раздувает ненависть, унижает себя. Их я, увы, не могу считать настоящими, достойными уважения патриотами.

Понятие патриотизма в 20 веке было осквернено, поругано и советами, и нацистами, и потому несет отрицательную коннотацию. В послевоенные годы многие вообще избегали употреблять это слово. Например, швейцарские писатели Макс Фриш, Фридрих Дюрренматт. Спустя некоторое время слово «патриотизм» вроде бы утратило шлейф позорного прошлого, но все же пользоваться им следует с осторожностью, непременно без ненависти к чужим и превознесения своих. На лекциях я постоянно твердила студентам: мы любим родину потому, что родились здесь, потому что она нам дана, но она никоим образом не лучше других. То же самое с языком – каждый любит свой язык, потому что это родной язык. Так любят родную мать – не за то, что она самая лучшая и самая красивая женщина на земле, а потому что мать. Страшно смотреть и слушать, как в нынешних предвыборных клипах понятие патриотизма выглядит и звучит точь в точь как бывало в советских лозунгах. Я хочу, чтобы Литва была свободной страной, но патриотизм мой того же типа, что у Венцловы. В этом отношении полностью согласна с его высказыванием: если выбирать между истиной и народом, он выбрал бы истину. Кроме того, истинный патриот видит в родной стране и слабости, и ошибки, и старается исправлять их, не опасаясь, что будет уличен в измене.

Разговор о Венцлове естественным образом подводит нас к разговору о двух других личностях, хорошо Вам знакомых и в каком-то смысле близких – Ицхокасе Мерасе и Григории Кановиче. Как и когда завязались эти знакомства, каким было общение?

Совершенно не помню, как познакомилась с Мерасом, скорее всего на почве общности взглядов, кроме того, меня очень заинтересовало его творчество, на фоне тогдашней литовской литературы своеобразное, новаторское. И переживания у нас были сходные – он, как и я, из спасенных во время Холокоста детей[361]361
  Ицхокас Мерас был спасен семьей Брониславы и Юозаса Дайнаускасов в Кельме.


[Закрыть]. Может показаться странным, но связывала нас и любовь к Литве; ни он, ни я никогда не винили весь литовский народ в убийстве евреев.