Читать книгу "Жизнь должна быть чистой"

Иногда я думаю, что Мария Лазаревна дала мне многое из того, что не могла дать дочери. У нее не было своих детей, но она вырастила Лену, дочь погибшего в сталинских «чистках» брата своего мужа, и очень ее любила. Увы, Лена умерла совсем молодой. Это был тяжелый удар для Марии Лазаревны. Когда я попала к ним в дом, Лена была уже безнадежно больна.

Однако вернемся к науке. В аспирантуру меня приняли. Шел 1958 год, дочке уже три года. И муж, и Браунсы всячески поощряли мое стремление продолжать занятия. Я получала стипендию и могла себя содержать в Ленинграде, но моей семье в Вильнюсе нужна была финансовая поддержка. Браунсы не только опекали мою дочь, но и помогали деньгами. Несколько раз я пыталась отдать им долг, но они всегда отказывались. В 1960 году они по приглашению сына уехали в США и до конца жизни жили в Лос-Анджелесе. Так я им ничего и не вернула.

Вот вкратце история о том, как я оказалась в Ленинграде…

Выдержав экзамены в аспирантуру, я приступила к работе на тему «Поздняя лирика Генриха Гейне. “Романсеро”». Меня всегда занимал последний период творчества Гейне, когда он уже лежал в «матрасной могиле» и пытался критически осмыслить свое революционное прошлое.

За все время моего московского студенчества я ни одного профессора не могла бы назвать своим учителем, а вот в Ленинградском университете было столько светлых людей, которые оказали на меня огромное влияние, и в научном, и в человеческом смысле… И прежде всего это Мария Лазаревна Тронская.

А почему именно Гейне?

Я до сих пор не могу сказать, почему я в Москве стала писать диплом по Георгу Веерту. Мне его попросту навязали. Что же касается Гейне, то это, как вы уже, наверное, поняли, был сознательный выбор. Я всегда его любила и до сих пор восхищаюсь его поэзией. Он очень интересен мне как личность.

Я углубилась в немецкий романтизм, в его связь с народным творчеством, в его возвышенно-духовное понимание природы, любви, женщины. Гейне, в моем понимании, был и романтик, и критик романтизма. Его романтическая ирония неподражаема, она творит и разрушает одновременно. В ней и горечь, и любовь, и боль.

Занимало меня и отношение Гейне к родине – Германии. В сатирической поэме «Германия. Зимняя сказка» (1844)[187]187
  Deutschland: Ein Wintermarchen, 1844.


[Закрыть] он безжалостно высмеивает отсталость, ограниченность, провинциальность Германии, при этом очевидно, что он ее любит. Думаю, настоящему сатирику всегда больно… Это, между прочим, утверждал и великий русский сатирик Салтыков-Щедрин[188]188
  Михаил Салтыков-Щедрин (1826–1889) – русский писатель, журналист, редактор журнала «Отечественные записки».


[Закрыть]. Если тебе не больно смеяться, то это не сатира, а издевательство или насмешка.

И еще один аспект. Гейне интересовал меня как еврей исключительной судьбы, который вошел в немецкую литературу, и его равно любили и ненавидели. В нацистские времена его запретили, а «Лорелея», ставшая народной песней, выдавалась за «стихи неизвестного поэта». До сих пор решают: немецкий он поэт или же еврейский, писавший по-немецки…

Не последнюю роль в моем выборе сыграло и то, что поздней лирике Гейне в советском литературоведении уделялось не слишком много внимания, так как в ней выражено его разочарование в революции.

Я ни разу не пожалела о своем выборе. Портрет Гейне и сейчас висит у меня на стене рядом с другими дорогими мне портретами.

Когда первый раздел диссертации был написан, я отнесла его Марии Лазаревне. Через некоторое время, придя к ней, я обнаружила, что все до единой страницы моего текста перечеркнуты. Все до единой! Моя руководительница сказала, что так писать нельзя, что текст должен быть не просто пересказом событий, перебиранием бусин, – он должен быть обусловлен определенной идеей, логикой изложения. «Материала у вас уже достаточно, – сказала Мария Лазаревна, – теперь надо его проанализировать и изложить совершенно иначе!»

Я ощутила полное фиаско. Помню, как плакала, возвращаясь домой по Невскому проспекту. В голове упорно вертелась одна мысль: «Я не умею писать, не отвечаю требованиям к аспиранту, так что надо собирать вещи и ехать домой!» Думаю, такая бурная реакция была обусловлена и предыдущим опытом – синдромом отличницы. Я же привыкла, что меня всегда хвалят, ставят пятерки.

Через некоторое время, конечно, удалось овладеть эмоциями.

У меня был свой способ выхода из жизненных и творческих тупиков. С вечера, ложась спать, я четко формулировала в голове, а то и на бумаге, мучивший меня вопрос и клала листок под подушку. А поутру, проснувшись, но еще не контролируя сознание, пыталась поймать подсознательный ответ и быстро записать его. Чаще всего он оказывался правильным. В тот раз я опять поняла, что нельзя сдаваться.

Через неделю или две я переписала первый раздел, и на сей раз у руководительницы практически не было ко мне вопросов. Дальше все пошло гладко. Вспоминая этот эпизод, могу только сказать, что бесконечно благодарна Марии Лазаревне за этот болезненный, но чрезвычайно важный урок. Все мы, особенно начинающие, склонны к описаниям, в то время как надо поставить проблему и решать ее, приводить аргументы и на их основании создавать свою версию событий. Этот путь, без сомнения, труднее, но идти по нему необходимо.

Разговор VII
«Я смотрела на свою работу как на некую миссию»

Говоря о Вашей ленинградской аспирантуре, мы чуть не упустили из виду важный момент Вашей биографии. В 1953 году, вернувшись из Москвы, Вы начали работать в Вильнюсском государственном Педагогическом институте (ныне Литовский Эдукологичекий институт). Легко ли влились в коллектив? Какие курсы читали?

В Пединституте мне дали курс западноевропейской литературы. Я решила ограничиться Средними веками, Возрождением, 17 и 18 веками, хотя по характеру я человек весьма современный, меня волнует сегодняшний день, наша жизнь здесь и сейчас. Такое решение было обусловлено желанием держаться подальше от советской идеологии. Я прекрасно понимала, что, говоря о литературе 19 и 20 веков, я не смогу сказать того, что на самом деле думаю и чувствую. Несколько позже мне предложили читать еще и историю немецкой литературы. Я не всегда удерживалась в хронологических и тематических рамках курса, особенно когда хотелось сообщить студентам нечто важное, разбудить их критическое мышление.

Увы, довольно скоро я поняла, что в институте царит советская атмосфера. Правда, в то время институтом заведовал специалист по древнелитовской литературе профессор Марцелинас Рочка[189]189
  Марцелинас Рочка (1912–1983) – исследователь истории литовской литературы и книги, в 1951–1955 гг. ректор Вильнюсского государственного педагогического института (далее ВГПИ).


[Закрыть], очень порядочный человек из поколения старой интеллигенции, но у меня создалось впечатление, что на самом деле все решения принимал проректор Иван Арискин[190]190
  Иван Арискин – советский партийный работник, проректор ВГПИ (19491953).


[Закрыть]. После Рочки дела принял человек советской закалки, Юозас Мицкявичюс[191]191
  Юозас Мицкявичюс (1907–1974) – литовский партийный работник, ректор ВГПИ (1955–1960).


[Закрыть], а потом ректором стал сравнительно либеральный Витаутас Уогинтас, но и он не сумел в корне изменить сложившуюся атмосферу, хотя в принципе сильно полегчало[192]192
  Витаутас Уогинтас (1918–1994) – литовский историк, ректор ВГПИ (19601979).


[Закрыть].

Когда я начинала преподавать, Пединститут еще базировался в помещении вильнюсского Василианского монастыря[193]193
  В помещении Вильнюсского Василианского монастыря Педагогический институт размещался в 1939–1943 и 1946–1960 гг.


[Закрыть]. Позже мы перебрались в новое здание на другом берегу реки Нерис. После очередного переселения филфак оказался на ул. Тараса Шевченко, в здании бывшей Высшей партийной школы.

Поначалу мои лекции слушали студенты, изучавшие русский и польский. Литуанистам аналогичный курс читал Иполитас Чешка[194]194
  Иполитас Чешка (1908–1960) – литовский филолог.


[Закрыть], славный человек, весьма популярный в студенческой среде. После его смерти меня пригласили читать также и на факультете литовского языка и литературы. Там-то я и почувствовала, что я на своем месте. Может быть, потому, что много было интересных студентов, или потому что наконец появилась возможность преподавать по-литовски.

Полную ставку я получила, проработав год. Преподавательская работа была мне очень интересна, видимо, у меня есть так называемая «педагогическая жилка». Кроме того, я любила литературу и с помощью ее могла что-то существенное сообщить молодым людям в аудитории. Это, конечно, был долгий процесс, сопровождавшийся моим собственным взрослением, кристаллизовалась система ценностей, появлялось понимание, как и о чем говорить. Надеюсь, результат этих поисков отразился и на моих лекциях.

Вначале, в течение трех или четырех лет, подготовка к лекциям занимала невероятно много времени, я готовила подробные конспекты. Со временем эта утомительная работа себя оправдала: единожды собрав и систематизировав необходимый для лекций материал, я перед новым семестром должна была только просмотреть, дополнить и обновить свои конспекты. Я их практически уже не использовала, только изредка проверяла какую-то дату или правописание фамилии.

Я счастлива и благодарна судьбе, что имела возможность общаться с молодыми прекрасными людьми. Смею надеяться, что наши беседы имели смысл.

Должна отметить, что лично мне как преподавателю в советские годы никогда не приходилось испытать на себе антисемитизм (хотя он, конечно, существовал), но в то же время я никогда не забывала о своем еврействе.

Можете пояснить, что Вам об этом напоминало

Коротко и ясно ответить сложно… Может быть, общая антисемитская атмосфера в СССР. В Литве, кстати, этого было меньше, чем в других республиках.

Изредка это были неожиданные замечания коллег. Например, одна коллега рассказывала, что продала машину одному еврею. Совершенно нормальная информация. Но, заметив меня, она извинилась, дескать, не хотела меня обидеть, как будто в слове «еврей» есть что-то оскорбительное.

Или знаменитое «дело Петрилы». В шестидесятые годы Вильнюс потрясла трагедия. В подвале дома номер 13 по ул. Коммунаров была убита пятилетняя девочка. Даже фамилию ее помню – Бартусевичюте. По городу поползли слухи, будто это сделали евреи, которым нужна была кровь христианского младенца для мацы. Слух мгновенно оброс стереотипными интерпретациями (нашлись даже «свидетели», рассказывавшие, как сосуд с кровью был якобы передан пилотам неизвестного самолета, и так далее), атмосфера была наэлектризована. Мы с дочерью боялись выходить на улицу. Можете себе представить, что и среди моих коллег нашлись люди, которые в это поверили!..

А может быть, эта повышенная чувствительность к проявлениям антисемитизма была во мне просто наследием прошлого?.. Точно сказать не могу.

С другой стороны, наверное, основная причина тут в моем характере. Я всегда хотела оставаться самой собой. Помню, лет в восемнадцать мне кто-то посоветовал крем от веснушек «Метаморфоза». Я отказалась: если кто меня полюбит, пускай любит целиком, с веснушками. Поскольку евреев преследовали, я хотела остаться с ними, ничего плохого я в них не видела. Говорила: буду еврейкой, пока в мире останется хоть один антисемит. Когда закончилась немецкая оккупация и война, я сразу поменяла фамилию и из Трейгите стала опять Вейсайте.

Повлияло ли это как-то на Вашу манеру поведения, работу, лекции, тексты?

В каком-то смысле да… Например, очутившись в театральной сфере, я решила никогда не писать об инсценировках литовской литературы или о литовской драматургии: не хотелось, чтобы кто-нибудь мог возразить: «Да что ты можешь об этом знать? Это не твое дело!» Так что писала в основном о постановках зарубежных авторов.

С восстановлением независимости это ограничение сферы интересов исчезло. Увы, к тому времени у меня стало уже гораздо меньше времени для театра.

С кем из коллег Вы больше всего общались в Пединституте?

Ближайшим среди коллег всегда был для меня известный в Литве шекспировед Довидас Юделявичюс, которому я за многое благодарна. Это он привел меня в театр.

Атмосфера на кафедре особенно улучшилась с приходом Ванды Заборскайте и Кястутиса Настопки[195]195
  Ванда Заборскайте работала в ВГПИ в 1971–1992 гг. Кястутис Валентинас Настопка – литовский литературовед, литературный критик, филолог; в ВГПИ работал в 1972–2012 гг.


[Закрыть]. Эти люди были мне особенно близки. Огромное уважение вызывали Альбертас Залаторюс, Витаутас Мартинкус[196]196
  Альбертас Залаторюс (1932–1999) – литовский литературовед, критик. Витаутас Мартинкус – литовский литературовед, литературный критик, прозаик.


[Закрыть]. В общем, со многими мы были в хороших отношениях.

Вы рассказывали, как готовились к лекциям. Не секрет, что в советское время люди, занимавшиеся научной и педагогической работой, вынуждены были «охотиться» на необходимую литературу, зачастую упрятанную в спецфонды или вообще недоступную в Литве. Как Вы решали эти проблемы?

Многого так и не удавалось разыскать, несмотря на все старания. Я читала немецкую литературу, включая современных авторов. Многих было просто не достать. Например, Кафку я смогла прочесть только в Америке…

С другой стороны, у меня ситуация была не такая сложная, как у некоторых коллег: я знала несколько иностранных языков. Так что, несмотря на все запреты и помехи, изредка удавалось собрать больше информации по интересующим меня вопросам.

Несомненно, мой кругозор и возможности невероятно расширила поездка к отцу в США в 1968 году. О ней я уже рассказывала. Как вы знаете, я выучила там английский и накупила книг, которые удалось переслать в Литву (в этих посылках приехал в том числе и Кафка), посещала Калифорнийский университет в Лос-Анджелесе, перезнакомилась с университетской профессурой, студентами, даже лекцию одну прочла, сейчас уже не помню о чем.

Все же не сталинские были времена…

В советские годы Вы общались с самыми разными людьми, через их руки шли самые разные книги. А ведь эта литература играла важнейшую роль окна в мир. Расскажите, кто, как и откуда брал книги.

Самиздат доходил до меня в Литве в основном через Алика и через моего близкого друга писателя Казиса Саю[197]197
  Казис Сая – литовский писатель, драматург, общественный деятель.


[Закрыть]. Он дружил с Аликом, а Алик жил тогда в Москве и привозил в Вильнюс немало диссидентской литературы. Кстати, был такой случай, когда книги от Алика мне хотел передать один молодой человек, такой Видмантас Путялис[198]198
  Видмантас Путялис – литовский журналист.


[Закрыть], позже мы подружились, но тогда еще не были знакомы. Представьте себе ситуацию: звонит ко мне в дверь человек в берете. Вид его почему-то показался подозрительным: вдруг из «органов»? Я страшно испугалась и не пустила его. Позже Алик подтвердил, что это его друг, совершенно надежный человек, который должен был передать привет и самиздатские книги.

Самые разные тексты попадали мне в руки, когда я сама ездила в Москву. Вы спрашивали, не ощущалась ли в Вильнюсе некая провинциальность по сравнению с Москвой. В некотором смысле ощущалась. Потому я и ездила в Москву и Ленинград по нескольку раз в год. Особенно остро я почувствовала эту провинциальность, когда вернулась из США. Мы были слишком закрыты, сосредоточены на себе… Хотя в той ситуации это, наверное, было неизбежно.

Однако вернемся к русским диссидентам. Лично я чувствовала, что русская интеллигенция настроена весьма дружественно. Многие просто обожали Литву, например, Наталья Горбаневская, а впоследствии активно поддержали нашу независимость.

Мне давали почитать Солженицына, Шаламова, Галича, Кима[199]199
  Варлам Шаламов (1907–1982) – российский писатель, политзаключенный, автор произведений о Гулаге.


[Закрыть]и многих других, считашихся «неблагонадежными», «нерекомен-дованными» или вообще «неприкрытыми врагами советской власти». В их числе были такие классики, как Ахматова, Цветаева, Мандельштам, Пастернак и др.[200]200
  Упомянутые писатели, попавшие в немилость к советской власти и таким образом оказавшиеся в стороне от общественной жизни и испытавшие преследования, несомненно, принадлежат к российской литературной элите 20 века: Анна Ахматова (1889–1966), Марина Цветаева (1892–1941), Осип Мандельштам (18911938), Борис Пастернак (1890–1960).


[Закрыть] Как правило, книгу в виде машинописи надо было прочесть за ночь, в крайнем случае за две.

В то же время «Хроники литовской католической церкви»[201]201
  «Хроника Литовской католической церкви» – первое солидное подпольное периодическое издание в советской Литве. При этом «Хроника» была самым долговечным (1972–1989) и самым читаемым подпольным изданием. Вышел 81 выпуск.


[Закрыть]ни разу мне не попадались. Очевидно, мои пути никак не пересекались с теми, кто их распространял.

Мне довелось общаться с Вашими бывшими студентами. Они, конечно, очень тепло вспоминали Ваши лекции и рассказывали разные вещи, которые помогают понять принципы Вашей педагогической работы. Например, говорят, что за одну лекцию цитировалось и комментировалось порядка тридцати отрывков различных текстов. Хочется спросить: Вы надеялись, что тогдашние студенты потянут такую интеллектуальную нагрузку? Кроме того, Ваши студенты говорят, что, как правило, получали внеклассные задания – прочесть невероятное количество разнообразной литературы.

Думаю, мои бывшие студенты несколько преувеличивают. Три десятка источников за одну лекцию – и впрямь многовато, продолжительность лекции всего девяносто минут. Но я, конечно, старалась расширять их кругозор, открывать им на что-то глаза, преодолевать какие-то глубоко укорененные стереотипы.

Мои отношения со студентами и методику работы в аудитории во многом, наверное, определило то обстоятельство, как ни патетично это прозвучит, что я смотрела на свою деятельность как на некую миссию. Это была полемика или даже борьба с советской идеологией.

Мне было важно, чтобы студенты поняли, что мир гораздо сложнее и разнообразнее, чем утверждают советские марксисты, у которых якобы есть однозначные ответы на все экзистенциальные вопросы. А этого же не может быть, это ложь, нет таких ответов! Их надо постоянно искать. И это положение я пыталась подтвердить литературными текстами высочайшей пробы.

Да, я давала студентам огромное количество литературы по предмету. Так что был список обязательной литературы и отдельно – список рекомендуемой литературы.

Увы, студенты Пединститута не особенно охотно читали. Они, как правило, были из провинции, из маленьких литовских городишек и деревень. Им требовалось много времени, чтобы ощутить тягу к чтению большой литературы. Хотя, я надеюсь, многие пришли к этому за время учебы.

Мне были важны не столько размеры списка прочитанных книг и количество страниц, сколько вычленение и осознание истинных ценностей… Меня ужасала насквозь пропитавшая тогдашнюю действительность павлик-морозовская мораль, ложь и лицемерие каждой секунды. Очевидно же то, что высказал Карл Шлегель в книге «Террор и мечта»: ни нацизм, ни коммунизм не утвердились бы, если бы не несли в себе нечто идеологически привлекательное для масс[202]202
  Карл Шлегель. Террор и мечта. Москва, 1937, Москва: РОССПЭН, 2011.


[Закрыть]. С этим необходимо было бороться!

Некоторые мои студенты до сих пор удивляются, как это я во вводной лекции цитировала Библию. А ведь это было необходимо. Говоря об истоках европейской культуры, невозможно обойти стороной античность, Священное писание и народное творчество. Как осмыслить историю европейской литературы без этого фундамента? Так что на лекциях я советовала всем студентам взять у родителей или бабушек-дедушек Библию и погрузиться в ее изучение.

Я уже упоминала, что литература, о которой я говорила на лекциях, помогала мне определить многие понятия. Например, для меня очень важна была книга Арона Гуревича «Категории средневековой культуры». На литовский язык ее перевели довольно поздно, так что я советовала студентам читать по-русски. Текст А. Гуревича помог мне показать студентам, что каждую эпоху необходимо рассматривать в ее собственном контексте. Мы уже говорили об этом, но я опять возвращаюсь к А. Гуревичу, ибо сказанное им и сегодня актуально для оценки нашего собственного культурного наследия[203]203
  Подробнее см. примеч. 53.


[Закрыть].

Большое влияние оказали на меня и другие авторы, чьи книги можно было достать в различные периоды: Бахтин, Александр Веселовский, Юрий Тынянов, социолог Левада, семиотик Юрий Лотман[204]204
  Российские ученые: Михаил Бахтин (1895–1975) – философ, историк культуры, семиотик, одна из самых ярких личностей советской гуманитарной науки; Александр Веселовский (1838–1906) – филолог, фольклорист, историк литературы; Юрий Тынянов (1894–1943) – писатель, филолог, один из основоположников «формальной школы»; Юрий Левада (1930–2006) – социолог; Юрий Лотман (1922–1993) – семиотик, литературовед, культуролог.


[Закрыть], из литовских – Ванда Заборскайте, Витаутас Кубилюс[205]205
  Витаутас Кубилюс (1926–2004) – литовский критик, литературовед, активист Саюдиса.


[Закрыть], Альбертас Залаторюс и др.

Само собой, основу курса составлял анализ художественных произведений. Литературные тексты помогали раскрыть всю сложность жизни и человека. Несколько примеров. Анализируя третью новеллу первого дня «Декамерона» Джованни Боккаччо, где поднимается вопрос, «чья вера лучше», мы углублялись в проблему толерантности.

«Божественная комедия» Данте дает возможность поразмышлять об оценке жизни и человеческих поступков, о постоянном поиске истины…

«Похвала глупости» Эразма Роттердамского также прекрасный материал и для лекций, и для дискуссий со студентами, показывающий, как любой догматизм, даже религиозный, расходится с человечностью.

Лично для меня интереснее всего был анализ «Дон Кихота» Сервантеса, трагедий Шекспира и гетевского «Фауста».

Мы говорили о «безумии» Дон Кихота, которое на самом деле было выражением его протеста против несправедливости, против унижения человека. Неизбежно вставал вопрос: кто на самом деле был безумен, Дон Кихот со своими рыцарскими идеалами или «мудрецы», считавшие его сумасшедшим? Кто прав: герцог с герцогиней, которые издевались над Дон Кихотом и Санчо Пансой и в конце концов изгнали их из замка, или Дон Кихот, который, покидая замок, говорит Санчо Пансе, что свобода – одно из главнейших благ, дарованных человеку небесами, и с ней не сравнятся никакие богатства, скрытые в земле; что во имя свободы, так же как и во имя достоинства, можно и нужно жертвовать жизнью; что обязательства, которые налагает на нас чья-то благотворительность, есть путы для крыльев души?

И еще один важнейший вопрос: в финале Дон Кихот отказывается от рыцарских идеалов, так что здравый смысл вроде бы торжествует, но почему это так печально для всех, от Санчо Пансы до читателей романа? Почему, отказавшись от иллюзий, Дон Кихот умирает?

Важные экзистенциальные вопросы ставит и «Фауст» Гете. Может ли человек изменить мир? Может ли избежать греха? Какова диалектика добра и зла? Как понять слова Мефистофеля: «Я часть той силы, что вечно хочет зла и вечно совершает благо?» Почему связавшийся с Мефистофелем Фауст все же был спасен?

Не говоря уже о Шекспире!.. «Ромео и Джульетта» заставляет задуматься: что такое любовь и ненависть? «Венецианский купец» позволяет поставить вопрос о нетерпимости к Иному. На лекциях я рассказывала студентам о постановке этой пьесы в Лондоне, где довелось видеть знаменитого Лоуренса Оливье[206]206
  Лоуренс Керр Оливье (1907–1989) – британский актер, наряду с Ральфом Ричардсоном и Джоном Гилгудом одна из наиболее выдающихся личностей английского театра 2-й пол. 20 века. Роль Шейлока в «Венецианском купце» создал в 1970 г.


[Закрыть]. В финале, когда Порция торжествует, а Шейлок посрамлен, контрапунктом звучит древняя еврейская молитва… Так режиссер демонстрирует сострадание к этому пусть дурному, мстительному, но постоянно подвергающемуся унижениям человеку.

Иногда мы со студентами обсуждали не только книги, но и спектакли. Я рассказывала им о постановках, виденных в Москве и Ленинграде, Риге и Таллине, Лондоне и США. Нередко пускались в дискуссии о кинофильмах.

Таким образом, как видите, литература помогала мне формировать ценностные установки и художественный вкус студентов. Когда удавалось, это было большое счастье. Часто я чувствовала, что маловато внимания уделяю эстетике, стилю, жанровой специфике произведения, но оправдывала себя тем, что в советские времена важнее всего было формировать иную, несоветскую систему ценностей. Главное, что мы искали – метафорический смысл художественного произведения.

Были ли случаи, когда к Вам имели за это претензии?

К нам на лекции, конечно, приходили с проверками – и пединститутское начальство (однажды зашел вышеупомянутый проректор Арискин), и коллеги. Но мой предмет, как я уже говорила, не был чреват «идеологической опасностью», да и я в этих случаях старалась не обострять ситуацию и не касаться особо противоречивых вопросов. Помогал внутренний цензор.

К счастью, подобные проверки случались редко.

В принципе могу сказать, что я была откровенна со студентами, никогда не лгала им.

Например, однажды на лекции меня неожиданно спросили, как я отношусь к Солженицыну и его выдворению. Я честно ответила, что с творчеством его не знакома (тогда книги Солженицына до меня еще не дошли), так что судить о нем не могу, но изгнание человека с родины за его взгляды считаю мерой крайней и неоправданной.

Подобные ситуации складывались постоянно. Особенно когда приходилось курировать какой-то курс. С приближением советских праздников я обязана была отправлять студентов на демонстрацию. В этих случаях я объявляла голосом Левитана[207]207
  Имеется в виду знаменитый советский диктор Юрий Левитан (1914–1983), чей выразительный тембр рано заметил сам Сталин и дал толчок его карьере. Во время Второй мировой войны Левитан зачитывал по радио сводки Советского Информбюро, ему было доверено объявить и о капитуляции Берлина, и о полете Гагарина.


[Закрыть]: «Ректор просил меня сообщить вам, что вы должны…» – засим следовало перечисление необходимых действий. От себя к официальному предписанию пединститутского начальства не добавляла ни слова. Студенты меня отлично понимали…

Такое поведение, конечно, особой смелости не требовало. Будь я какая-нибудь особенно смелая, я бы в советские времена не со студентами в аудитории сидела бы, а совсем в другом месте.

Бывали, конечно, и более острые ситуации, требующие смелости.

Первая случилась, когда деканом факультета литовского языка и литературы стал Ричардас Миронас[208]208
  Ричардас Миронас (1908–1979) – литовский языковед, переводчик, декан факультета литовского языка и литературы ВГПИ (1953–1954).


[Закрыть]. Я ценила его как серьезного ученого, но как человека побаивалась. Один вид его вызывал просто ужас. Осталось в памяти суровое выражение лица и толстый красный загривок.

Один из студентов, изучавших французский язык и литературу, очень способный, по имени Дангис Чебялис, был, как говорится, человеком с биографией. Он был на пять лет выслан в Сибирь за то, что переписал и распространял среди каунасской академической молодежи поэму Винцаса Миколайтис-Путинаса 1945 г. “Vivos plango, mortuos voco” («Живых оплакиваю, к мертвым взываю» – лат.) Между прочим, на допросах он не выдал имени автора[209]209
  В поэме “Vivos plango, mortuos voco” В. Миколайтис-Путинас осуждал советскую систему, обличал «заразу морального вырождения», взывал о помощи к Всевышнему. Изложено это было во вполне абстрактных выражениях, но читателям, рапространявшим поэму в списках, было ясно, что речь идет о советских реалиях. Спецслужбы пытались установить авторство, подозрение пало на В. Миколайтиса-Путинаса, но вину взял на себя один из студентов Вильнюсского университета, впоследствии осужденный за это мнимое преступление.


[Закрыть]. Вернувшись из ссылки, Дангис поступил в Пединститут и писал у меня курсовую по Бальзаку. В институте, как и в других тогдашних вузах, действовало НСО – научное студенческое общество, в котором каждый год проходили научные конференции. Работа у Чебялиса была прекрасная, и я включила ее в программу конференции.

Вдруг вызывает меня декан Миронас. Войдя в кабинет, я сразу поняла, что он сильно рассержен – загривок аж светится. «Как вы посмели рекомендовать на конференцию этого врага народа?» – закричал он. «А откуда я знала, что он враг народа?» – пыталась возражать я.

Вы не можете себе представить, какими словами обзывал меня Миронас!.. И все же я не уступила, и Чебялис доклад на конференции НСО сделал. Как вы понимаете, после этого инцидента Миронас был обо мне крайне низкого мнения.

Пришлось полемизировать и с ректором Пединститута Йонасом Аничасом[210]210
  Йонас Аничас – литовский историк, советский партийный работник, ректор ВГПИ (1979–1989).


[Закрыть], насчет моей студентки, а ныне давно уже близкой подруги Аудры Жукайтите. На комиссии по распределению выпускников Аудра сказла, что не хочет быть учительницей. После этого Аничас вызвал меня и объявил, что я плохо воспитала Аудру, что она исповедует не те ценности. Я, конечно, была другого мнения и защищала ее до последнего. Сказала, что ее надо не критиковать, а уважать за откровенность и смелость.

Еще один инцидент произошел весной 1987 года, перед самыми госэкзаменами. Я тогда вела театральную секцию, которая пользовалась успехом среди студентов. Председателем театральной секции был тогда литуанист, способный студент, чью фамилию называть не хочу. Внезапно было созвано открытое партсобрание. Я в партии не состояла, но на такие мероприятия положено было ходить и беспартийным преподавателям.

И вдруг слово берет председатель моей театральной секции. И заявляет, что секцию «ведут не в том направлении». Иными словами, в мой адрес прозвучали обвинения идеологического характера. Это выступление было запланировано на конец собрания. Слушая критику в свой адрес, я смотрела на часы и видела: скоро два часа, а в два на факультете должна была начаться встреча с писателем Ромуальдасом Гранаускасом[211]211
  Ромуальдас Гранаускас (1939–2014) – литовский писатель, драматург, эссеист.


[Закрыть], которой все очень ждали.

Нетрудно догадаться, что я не ожидала такого нападения, совершенно остолбенела и потеряла дар речи. Мое смятение усиливал тот факт, что председатель говорил от имени всей театральной секции.

Сидевшие рядом Довидас Юделявичюс и еще один коллега посоветовали не пускаться в полемику, попросту никак не реагировать. Так я и сделала, но, вернувшись на кафедру, услышала, как завкафедрой говорит, что мое молчание – знак согласия с критикой[212]212
  В то время, т. е. в 1985–1989 гг., кафедрой литовской и зарубежной литературы заведовал языковед и фольклорист Стасис Скродянис.


[Закрыть].

Предательство студента потрясло меня[213]213
  Не единичный случай в тогдашней жизни кафедры литовской и зарубежной литературы ВГПИ. По словам свидетелей упомянутых событий, в 1987 году с пристрастием проверялся «идейный уровень» работников кафедры, в частности, жесткой критике подверглась Ванда Заборскайте.


[Закрыть]. Ничего подобного со мной за все время преподавания не случалось. Я своих студентов очень уважала, они это чувствовали и чаще всего отвечали взаимностью.

Три-четыре дня прошло как в тумане: я ни есть, ни спать нормально не могла. Из оцепенения меня вывела встреча: по дороге домой с лекций подошли три студентки из театральной секции и спросили: «Что случилось на собрании?» Я могла ответить только одно: «Вы об этом должны знать лучше меня, председатель секции говорил от имени всех». «Мы ничего от этом не знали, – возразили студентки, – он с нами ничего не обсуждал и говорить от имени всей секции не имел права. Что нам теперь делать?» «Если бы вопрос не касался меня, – отвечала я, – может, я бы что-то и посоветовала, но в этом случае ничего советовать не могу».

Через неделю было созвано собрание театральной секции, на которое пригласили ректора Аничаса (он не пришел) и завкафедрой (он пришел).

Набилась полная аудитория, кажется, 301-я, – и нынешних, и бывших членов секции. Вела заседание студентка Виолета Пашайтите, впоследствии жена учителя Витаутаса Толейкиса[214]214
  Виолета Пашайтите-Толейкене – бывшая студентка Ирены Вейсайте, позже работала вместе со своей бывшей преподавательницей в Фонде «Открытая Литва». Витаутас Толейкис – педагог, общественный деятель.


[Закрыть]. «Расскажи нам, о чем и почему ты говорил на собрании?» – спросила она того студента. «Я уже не помню и не хочу в это углубляться. Кроме того, слагаю с себя обязанности председателя секции!» – отвечал он.

Надо было видеть реакцию Виолеты: «Не ты слагаешь, а мы тебя выгоняем!» – гневно воскликнула эта миниатюрная девушка. Никогда не думала, что в ней столько внутренней силы.

Заседание стало настоящим триумфом справедливости. Я почуствовала любовь, доверие, уважение студентов. Мне сказали столько прекрасных слов и надарили столько цветов, как будто у меня юбилей. Один из моментов настоящего счастья в моей жизни.

Это заседание ясно показало, что применяемый Вами вайжгантовский метод поиска алмазиков действует…

Я уважала всех студентов, но всегда находились удивительные, исключительные молодые люди, общение с которыми становилось для меня настоящим подарком судьбы. Читая лекции в Консерватории, я имела счастье работать с Гинтарасом Варнасом, одним из лучших студентов, которых я когда-либо встречала – начитанный, всем интересующийся, вдумчивый, с рафинированным вкусом. Другим чрезвычайно талантливым студентом был Оскарас Коршуновас. Я это интуитивно почувствовала и поставила ему зачет, хотя он совершенно ничего не читал. Видимо, жил в то время чем-то другим. Я осознавала это как некий компромисс, даже винила себя, а теперь радуюсь, что предчувствие меня не обмануло. Я поняла, что никогда не надо держаться буквы, даже во имя принципов…[215]215
  Гинтарас Варнас и Оскарас Коршуновас – наиболее яркие представители нового театра независимой Литвы.


[Закрыть]

В Пединституте мне посчастливилось работать с Дангисом Чебялисом, с будущим священником Робертасом Григасом (жаль, не смогла его защитить, когда он за свои взгляды подвергся нападкам парторганизации и вылетел из института)[216]216
  Робертас Григас – литовский священник, участник сопротивления советской оккупации, подвергался преследованиям.


[Закрыть], с Витаутасом Бальчюнасом, Витаутасом Толейкисом, Редой Норейкайте-Пабарчене, Аудрой Жукайтите, Дайнорой Ракаускайте-Эйгминене, Марюсом Микалаюнасом[217]217
  Марюс Микалаюнас – преподаватель литовского языка.


[Закрыть] и многими, многими другими.

Помню, как мы встретились с Аудрой. Это было на вступительных экзаменах на факультет литовского языка и литературы. Ей достался билет по Витаутасу Монтвиле, она прекрасно ответила, все, что нужно по программе, знала наизусть, но искренне призналась, что Монтвилу не любит[218]218
  Витаутас Монтвила (1902–1941) – литовский поэт, сочетавший авангардный стиль с социальными и революционными мотивами.


[Закрыть]. Услышав это, я невероятно обрадовалась и поняла, что будет возможность поговорить с интересно мыслящим и не боящимся выражать свои мысли человеком. И конечно, я поставила Аудре пятерку и она на факультет поступила.

Кстати, до сих пор помню, какую прекрасную рецензию на постановку Йонаса Вайткуса 1983 г. «Калигула», по Альберу Камю, Аудра написала на втором курсе. Жаль, что сейчас она почти ничего не пишет.

Вспоминая об «алмазиках», не могу не упомянуть Витаутаса и Виолету Толейкисов, о которых только что шла речь. Оба прекрасные студенты и замечательные люди. До сих пор мои близкие друзья, единомышленники, часть моей жизни. Сегодня, наверное, пол-Литвы знает Витаутаса Толейкиса как прекрасного учителя этики и публициста, он получил диплом Фонда Сугихары за свою невероятную толерантность, за все свои заслуги[219]219
  В 2014 педагогу Витаутасу Толейкису была вручена специальная награда Фонда Сугихары за труд всей его жизни, направленный на воспитание толерантности.


[Закрыть].