Текст книги "Высшая мера наказания"
![](/books_files/covers/thumbs_240/vysshaya-mera-nakazaniya-118448.jpg)
Автор книги: Азриэль
Жанр: Документальная литература, Публицистика
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 2 (всего у книги 21 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Молчаливый разговор
Чай и свеча дрожащая очертили призрачный круг.
Сгустками, каплями, лицами мир засочился вдруг…
Пламя стоит мерцающе, словно прицел в ночи.
Память воспоминаньями странно и горько кричит.
Велик мой в проруби…
Руки отцовские.
робость и нежность сестер…
Город, смеющийся хлебом и фруктами,
Кто-то в мгновение стер…
И потекли уже новые образы в наш разговор без слов.
Прошлого с будущим, боли и гордости
слышен безмолвный зов.
Руки белеют, свеча отражается
в мудрых, спокойных глазах.
В трепете пламени, в мыслях неслышимых всё, —
и полеты, и крах…
Каин и Авель,
Костры инквизиции,
В рабство голодный уход…
Белжец и Аушвиц, —
Бездна изгнания…
Все же спасенье грядет!
Стылость тюрьмы исчезает от кружки,
тепла, мирных рук…
Нередко слова бесполезны. Нужны тишина, ночь и друг.
– Дед я, – сказал…
Все вопросы легкой улыбкой встречал.
Кто же он был? Мудро, просто,
всё и как есть показал.
Смерть и бессмертие,
Честь и бесчестие,
Тьму и источники сил,
Мысли свободу
И слов покаяние…
Новый рассвет наступил.
Протест человека против любого произвола справедлив и оправдан. Узник дорого расплачивается за собственные грехи. Поэтому его нетерпимость к тем, кто совершает преступления безнаказанно, принимает крайние формы. Взбунтовавшиеся заключенные ломали всё, что ломалось. Вооружались всем, что могло служить оружием. Баррикадировали двери камер, чем попало. Сваливали в кучу матрасы, намереваясь их поджечь при необходимости. Тюрьма готовилась к отражению штурма спецназа. Это была настоящая война угнетаемых с угнетателями. Она никогда не прекращалась. Заключались временные соглашения, но – ненадолго. Нарушался негласный договор исключительно властями, – их очередной попыткой беспредела. Как случилось и на этот раз…
Новичок, распалённый общим негодованием, без раздумий включился в борьбу. Деревянные нары пошли на баррикаду. Поверх досок навалили лишнюю одежду, матрасы. Тела затачивал края алюминиевых мисок. Шла подготовка к бою, привычная для бывшего афганца.
Дед пришел в себя. Узнав о бунте, одобрил все действия Барона. Они недолго поговорили друг с другом. Затем Барон передал слово Деда соседям, вызвав их стуком в стену. Те «прогнали» по всем камерам, чтобы держались изо всех сил, а то менты вконец «оборзеют». Через глазок в двери виднелись ряды спецназа, – в масках, с дубинками и щитами. Откуда-то из глубины подвальной тюрьмы послышался звук открываемой двери. Угрожающие крики перешли в шум борьбы. Стены с новой силой затряслись от ударов металла и гневных криков узников. Затем наступило затишье…
Дед подозвал Барона. Потом вызвали надзирателя. Разговор шел на грузинском. Юрий разобрал несколько слов. Понял, что воры требуют начальника. Через пять минут дверь в камеру отворили. По ту сторону крепостного вала стояли три офицера. Выслушали Деда. Начальник кивнул головой. Что-то ответил на грузинском. И удалился.
Гела, наблюдающий через глазок за спецназовцами, сообщил, что те покидают зону. Потом дверь снова открылась и Барон с Белой вышли в коридор. Новичок вопросительно посмотрел на Деда. Вор объяснил:
– Всё, сынок! Мы своё сказали. И продолжать дальше, – себе во вред. Менты пока поостерегутся беспредельничать. Чуток ослабят режим. Большего сейчас добиться не в силах.
Юрий согласно кивнул. И стал укладывать доски обратно на нары. Вернулись дядя с племянником. Великан был взбешен:
– Нодар Сочинский в «больничке»! Суки попытались ворваться в «хату». Он запалил матрасы. Но бляди его схватили и вытащили из «хаты». Нодар зубами разгрыз вены. Сейчас у них.
Раскаленная спираль грела воздух. Она вернула иллюзию постоянства. Свеча облизывала вязкую тьму. Язычки пламени множились и вновь соединялись. Часов не было. Хотя, судя по всему, там наверху солнце уже закатилось за горизонт. Правда, для многих узников министерского подвала оно даже не всходило. Бунт показал ментам настоящих хозяев в тюрьме. Долго извинялись. Нагнали бригаду врачей. Грозились разобраться со следователем. Хотя и дураку понятно, что это не более чем временные уступки.
И вот – вечер! Это всегда нечто большее, чем порог нового дня. Тот самый переход от мира формы к миру содержания. Племянник и дядя крепко спали. Двое других арестантов пили чай. Одного угнетали годы и боль в ногах. Другого – отсутствие опыта и нежелание с этим мириться. Чужие мысли считают «потемками», часто их путают с интуицией. Готовые образы, подаренные зрением и слухом, как «сыр в мышеловке». И с такими же печальными последствиями. Зато совсем необременительно для совести и ума. Но за гранью осознаваемого всё получается само собой. Юрий больше ничему не удивлялся. События сменяли друг друга в мгновенье ока. Глупо что-либо загадывать наперед. Он учился у жизни. И она была настойчива. Новые мысли. Незнакомые смыслы. Непредсказуемые ситуации. Старался всё заметить, запомнить. Взглянул на Деда. Парню вдруг показалось, что слышит думы старого вора. И воспользовался случаем пообщаться без слов.
«Молодец наш Гела! Знатный чаек сварганил. Знаешь, почему мы его «Кроликом» кличем?», – и Дед поведал о давних проказах Гелы, шашлыках из ворованных длинноухих зверьков:
«А самое смешное, что звучит слишком серьезно! «Кроликами» мы простых людей обзываем. Всех же остальных державных прихвостней – «овцами». Ты пей-пей, пока не остыл… И – слушай».
Лицо полуночного мыслителя вдруг побледнело. Едва не выронив кружку, он схватился за сердце:
«Старость, сынок! Ты на мой вид не смотри, – восьмой десяток размениваю. В нашем мире люди гибнут не за презренный металл. Мы и жизнью и кошельком поступаемся во имя иных ценностей. Словами не объяснить. Законов державных не нарушаем по той простой причине, что никогда их не признаём. Все эти сучьи ярлыки: «подозреваемый», «обвиняемый», – не про нас. Вор – арестант по жизни, а не в силу прокурорской санкции. И вор никогда не кричит о свободе. Это забава рабов, не знающих вкуса вольной волюшки. Для таких мы всегда будем вызовом».
Дед потянулся за кружкой:
«Недавно брата схоронил, – младшенького. Спортсменом был, – гонщиком. Гонка-то родимого и доконала. Только не та, на трассе, а другая. Ведь они не живут, а гонятся за жизнью. Куда им! Она всегда тю-тю…всегда лидирует. А оглядки ихние, – так это не на жизнь, сынок. Пустота…ад на пятки наступает. Вечный закон: не догонишь ты, – догонят тебя. Да и самого быстрого пустыня ждет, – один на один с людской завистью. Мир хочет учиться на чьих угодно ошибках, только не на собственных. Но чужой опыт – плохой советчик. Как, впрочем, и свой. Ничто в этой жизни не повторяется. С годами даже нужду справлять затруднительно. Здесь-то уж все – профессора! На каждом шагу дерьмо. Возьми сегодняшнего прокурора. Про таких говорят, что с них всё, как с гуся вода. Вот кто птица высокого полета. Ты, поди, думал, – «орлы-соколы»? Нет, сынок, – обычные гуси. Эверест перелетают, клюва не отморозив. Потом грифы, стервятники разные. Голуби высоко летают. А вот мы… Орлы и соколы, сынок, чемпионы разве что в падении. За пикированием сапсана глазом не уследишь».
Старик, отхлебнув глоток, взглянул на Юрия:
«Значит, еврей, говоришь?».
Парень пожал плечами:
«Наполовину, – по матери. Отец – армянин».
«Не бывает ничего «наполовину», сынок. Ты каждой клеточкой организма еврей. Мама – это святое! Сколько она носила тебя в себе? А сколько вынесла от тебя после? И первый глоток воздуха! Свет твоих глаз! Вкус пищи! Первое нравоучение! Первая любовь и первое огорчение! Всё это – мама! А ты говоришь «наполовину»… Тебе-то уж точно Б-г выбора не оставил, еврей!»
Молчание остановило время. Свеча светила ровно, бездымно. Юрий взглянул на Деда. Его глаза полыхали огнём и какой-то неуверенностью. Тот думал так, словно проверял прочность собственных мыслей:
«Я к чему спросил-то… Ты вот долю оплакиваешь. А зря! Она у твоего народа – одна на всех. Беды, сынок, даже не начинались. Изгнание из рая – процесс длительный. Братоубийство, потоп, вавилонское столпотворение, Б-г… он требует жертвовать самым дорогим. Тем, чему ты поклоняешься. Ради твоей свободы. Откажись от того, что имеешь и обретёшь большее. Всё это испытания. Твое место там, за Иорданом, на святой земле.
Жизнь еврея как вспышка. Тьма. Потом – свет. И снова, – тьма. Пока не ощутишь источник. Ты – еврей. И у тебя один Господин. Всё остальное человечество имеет выбор. По крайней мере, нам позволено так думать».
Мудрец как-то странно взглянул на Юрия:
«Все люди – братья, парень! Тогда почему Б-г выбрал тебя? А роль «Каина» нам оставил?»
Он отвернулся. В его глазах бушевали огни инквизиции, крематориев Дахау, Аушвица, Белжеца. Пылающая пелена вдруг спала, и он понимающе взглянул на молодого собеседника:
«Ты всё увидел, сынок? Значит, твоей маме не о чём беспокоится. То была минутная слабость… Правда, в масштабе человечества она оборачивается «Хрустальной ночью» Бухареста, миллионами ваших жизней. А ведь увиденное тобою даже не горящая свеча! Всего лишь уменьшенное её отражение. Лучше понять всё сейчас, чем когда окажешься в Египте».
«В Армении», – поправил Юрий.
«Что «в Армении», сынок?».
«Меня везут в Ереван, а не в Египет».
Старик ободряюще сжал плечо:
«Эх, сынок! Для тебя, еврей, любая страна, кроме Израиля, – Египет! Прочти Библию, узнаешь».
В его зрачках заплясали язычки пламени. Юрий отвел взгляд:
«Никогда не верил в эти сказки».
Дед улыбнулся;
«А в Б-га?»
Пламя свечи заметалось, оживляя взор молодого:
«Ну а вы, с вашей верой и опытом, – почему здесь?».
«Это не вера, сынок, а знания. Когда-то я был монахом. Преподавал в семинарии. Пока не намекнули, что нужно и кесарю послужить. А нам двум господам никак нельзя. Сослали в Сибирь. Потом другие лагеря. Вот так и прошёл весь крестный путь от тбилисского Мейдана до Магадана…».
Старик устало потушил пылающие глаза:
«Оставь Всевышнему свои заботы, Божий ты человек! Что бы ты там не натворил, – не приписывай своей воле. Будь по нашему хотению, – сидели бы не здесь…».
«Но убийство…».
«А что «убийство»? Ты думаешь, оно – твоя беда? Это всего лишь громкое слово, отрубленная голова медузы – горгоны в руках закона… Жутковатая, конечно. Но стоит ей вглядеться в собственное отражение и… Громкое слово замолчит. Буквы рассыпятся. А пресловутый «меч правосудия» превратится в миф, камень».
Умудренная годами старость и облагороженная её близостью молодость проходили извилистый лабиринт. Они словно находились на островке, посреди океана ненужных штампов. Пламя, срывающееся с фитиля, оживляло воображение. Эти двое встретились впервые. Но их объединило желание увидеть солнце. И узники заслонились этой мечтой от могильной сырости.
В мрачной беспросветности заскрипели нары. Барон тенью скользнул по стене в сторону «параши». Живой огонек заколебался. Тень потянулась к микрофону над дверью. Ритуальное:
«Шеварнадзе, шени дэда…» (Шеварнадзе! Твою мать…) шевельнуло мглу и пропало.
Призрак снова исчез в храпе великана.
Безмолвие срывало покровы. Оно упорно обрушивалось на тайны, постигая суть. Каждый думал о своём, – самом разном, главном и сокровенном. О благородном молчании, толкающем людей на отчаянные поступки. Низменных порывах, насмешливо упрекающих в благочестии. Дед молчал о запретном плоде, срываемом снова и снова. Миллиарды раз совершенный грех захлёбывался оправданием. Об этом писано и переписано. Но человек носит лишь то, что ему соответствует. Древние предания текут в жилах молоком матери. Ошибки прошлого как каменное надгробье. Их не принято поминать лихом. И люди охотно делают новые.
Парень искоса посмотрел на Деда. Взор старика грелся свечою. Длинные, белые пальцы рук покоились на коленях. Он больше не рассматривал заманчивых предложений. Да и вряд ли они имелись. Жизнь вора исчерпала свои ресурсы. Недосказанность фраз обусловлена временем. И лишь над мыслью оно не властно. Время словно умолкает и течёт по иным законам. Мысль гораздо содержательнее слов. И хотя заносчивость не чужда человеку, но лицемерие разум отрицает полностью. Мозг просто не способен лгать! Юрию захотелось открыть то, в чем ещё никому не признавался:
«Мамы я не помню. Ни глаз. Ни лица. Ничего. Отец забрал меня, но не мои воспоминания. Наверное, у родителей была причина. Вот только знать её я не желаю. Ребенок – не игрушка. И осколки детства довольно болезненны. Я пытался не думать. Пробовал жить без утраченного. Не выходит! Боюсь, что запертый в настоящем, я стал зверем. Тех ребят не обязательно было убивать. Но я это сделал. А ведь я прошел Афган. Бывал на волосок от смерти. И умею ценить жизнь. Те ребята забрали у моих друзей деньги, но не жизнь. Иногда, кажется, что так я отомстил родителям. А самое страшное, что сейчас не испытываю никаких эмоций. Ни угрызений совести. Ничего».
Он закрыл лицо руками. В глазах старика отразились эти пальцы, отгородившиеся от реальности:
«Сынок, не надо так усложнять! Ты не на исповеди. Говоришь же, – сами напросились. Да и не всякая кровь взывает к отмщению. Убийство – древнейший способ улаживания проблем. А что естественно, то… – сам знаешь. Вот насильники, маньяки, педофилы и прочие… – это неестественно. Не по-людски. Разве ты подвесил жизнь на паутинке?»
Похлопав Юрия по плечу, он снял нагар с фитиля. Парень задумался:
«Вы же сами сказали о нежелании играть роль Ка…»
Рука Деда сдавила запястье парня, как тисками:
«Слушай, сынок! Убийство убийству рознь! Братья любили друг друга. Но Отца ещё больше! И ревновали соответственно. Каин убил из-за любви к Отцу. А не в претензиях к брату. Слепо устранил препятствие, которое, как ему казалось, стояло между ним и Б-гом. Осуждают не за убийство. Оно – то как раз и является основным аргументом в политике стран и народов. На засеянных смертью полях войны пожинают горы трупов. И всё это с благословения церкви и чиновников. В любом случае, – не надо приписывать волю Небес собственным прихотям».
Во взгляде Деда заметались всполохи битв. Он медленно разжал пальцы, и кровь в венах парня облегченно вздохнула. На этот раз молчание старого вора обличало. Кричало о других убийствах, протянутых к Небу руках матерей, глазах, иссохших от горя…
«А голод! Он как косой косит человечество. Десятки миллионов жизней ежегодно! Ты представляешь, сынок, пламя миллиарда свечей? Жарче и ярче солнца! И вдруг – голод! Одно могучее дыхание и… наступает мрак. Думаешь, кто-то от этого страдает бессонницей? Здесь каждое утро выбрасывают уйму хлеба, – пайковые полбуханки. А где-то на планете в это время гибнет ребенок. Из-за этой вот полбуханки, так ему необходимой».
Пламя свечи помутнело, заблестело и потекло слезой по морщинистым щекам. Молчание юноши стало более сдержанным. Шёпот порой бывает убедительнее крика. Старость и молодость понимали друг друга без слов. Мрак и тишина остались за мерцающим кругом. Однажды не увидев рассвета, люди нашли его отголосок в ночи. Ведь она никогда не бывает кромешной.
Храп Барона шуршал тараканами по стенам. Всхлипывающее дыхание Кролика бежало за ним, вприпрыжку. Иногда свеча издавала треск. На мгновенье появлялся чёрный дым. Но это всего лишь миг… Жизнь человека трещит и коптит куда чаще! Дед отклонил предложенный чай:
«Ни о чём не жалей, сынок. В этом мире всё происходит по Его воле. Не бери греха на душу, полагая, что нам дано что-либо испортить. Б-г дал! И никто не в силах этого изменить. Воля Его может быть непонятной, пугающей. Всё просто, сынок, – если можешь, то будь благодарен. Тебе, наверняка, придется лгать. Люди любят, ждут чужого раскаяния. И ты его им дашь, но оно не приходит по заказу. Только не занимайся самообманом. Тебе сейчас больно. Видишь свою жизнь, мечты, отношения, – в руинах. Поверь, что это не так. Кажется, война проиграна. Но… Кто знает наверняка!»
Дед устало закрыл глаза. Пламя свечи заметалось, всполошилось. Он знал и это. Сжалившись над пылающим нарциссом, старик вновь показал свою душу:
«Видишь, сынок! Пламя и то хочет красоваться в глазах другого. Так и мы! Из шкуры вон лезем ради мнения окружающих… А ведь человек – это свеча Всевышнего! И только Его Глаза должны быть нашим зеркалом…»
Мрак сомкнулся над оплавленным кусочком воска. Ночь вступила в свои права, навевая сон. Там, за сомкнутыми ресницами, происходят чудеса всех цветов радуги. Появляется свет. Сотворяется мир. Рождается человек. И… умирает. Когда Юрий проснулся, дверь камеры была открыта настежь. Люди в белых халатах и форме. Отдельно – в чёрном. Барон, Тела и ещё трое из соседних «хат». Врачи шептались с ментами. Заключенные молчали. Все смотрели в правый угол, где «спал» Дед, обретший долгожданную свободу. Руки старого вора навечно соединились с сердцем.
Дорога туда
Ловушка, кругом ловушка.
Мысль бьется в сети, кричит.
Игрушка судьбы, я – игрушка. Что делать?
Весь мир молчит.
Спасаться. Но как? Сдаваться?
Что делать, куда бежать?
С любимыми расставаться…Эх, все бы сперва начать!
Дорожкою горной узкой, мне выбраться бы со дна,
С отчаянною перегрузкой свобода сейчас нужна!
Исправить все изловчиться, круг замкнутый разорвать,
От прошлого защититься, собой наконец-то стать.
Все игры меж тьмой и светом, все призраки тишины
Недвижимо, как пред рассветом,
стоят вдоль моей стены.
Как вырваться, как спастись мне?
Осколки судьбы собрать…
Нет выбора, – расплатись с ней!
Прощенья придется ждать.
Молодой еврей вспомнил о рассвете… Наверху, по-видимому, уже светит солнце. Смерть в тюрьме для такого человека как Дед, казалась естественной. Юрий помнил каждое слово ночной беседы. Он мог бы поклясться, что в его сознании думы старика раскрывались словами. Может так не бывает? Не могут люди слышать мысли и – всё тут! Но он готов был поклясться. И это навязчиво восходящее солнце… Восхитительное зрелище! Вот горизонт на востоке медленно озаряется. Поначалу как отблеск большого костра. Затем всё светлее, светлее… И вдруг брызги золота! Огненный шар такой величественный, что хочется хлопать в ладоши как фокуснику. Да! Рассвет – это восторг ребенка. Иное дело – закат. Парень вспомнил глаза Деда. В них была какая-то усталость. Уход солнца – это печаль, утрата. Пытаешься взглядом задержать его исчезновение. Оттянуть прощание. Однако, не человек установил пределы. Закат всегда содержательнее начала дня. И романтичней. Утром всё неопределенно, в хаосе фантазий. В конце же – итоги подведены. Время истекло. Мечты осуществились. Худшие опасения – не сбылись. Закат уносит в себе людскую благодарность. И – беспокойство. Не факт, что завтра всё повторится. Как и нет вообще никаких гарантий. И всё же, парень не мог свыкнуться с мыслью, что Деда больше нет. Как вчера не хотел верить в его реальность. Умерший вызывает какое-то необъяснимое почтение. Живые поневоле снижают голоса. Стараются не шуметь и держаться от покойного на расстоянии. Смерть незримо присутствует на торжестве в её честь. И люди это чувствуют. Человек думал о бренности жизни. О том, что однажды всё прекратится. Мысль оборвется в гаснущем сознании. Сердце остановится. Лёгкие жадно вберут последний глоток воздуха и… Ему не раз приходилось видеть такой закат. Горечи утраты не бывает. О прощании тоже не думаешь. Просто смотришь, как «кредитор» собирает долги. Парень спрашивал себя:
«Можно ли к этому подготовиться?».
Сейчас Дед ответил и на этот вопрос. Нужно ко всему быть готовым. Так будет честнее. Люди – смертны. Игнорировать это глупо. Молодому человеку трудно представить, что может умереть через секунду. В худшем случае, это случится завтра. Но «завтра» – как горизонт. Оно постоянно удаляется в следующий день. Смерть же, наоборот, приближается. Её можно ускорить. Замедлить. Или подождать. Но избежать – невозможно. Еврей посмотрел на скрещённые руки и отвернулся. С минуты на минуту за ним должны прийти. В ушах невольно слышалось слово «Египет». Вот только при чём здесь евреи? Когда-нибудь он узнает и это. Сейчас… Мысль о предстоящем пути ТУДА не давала покоя. Он не знал, каким маршрутом и транспортом его повезут, – этапируют. Мрачно усмехнулся:
«Ещё одно новое слово с запахом ржавых цепей, дорожной пылью, униженной и измученной плотью».
Узников вывели. Камера временно перестала быть тюрьмой. А для кого-то и навсегда. Барона и Гелу завели в соседнюю. Прощаясь, они обняли еврея. Пожелали удачи. Великан задержал его руку в своей:
– Будь самим собой, парень! И не соглашайся на компромиссы. Помни всегда, что ничего наполовину не бывает. А в человеке – тем более. Сам видел. Ты либо есть, либо – нет. Над первым даже смерть не властна. Не давай тюрьме выдавить из тебя человека! Нахомдис, дзмао! Каргат ихавэ!(Прощай, брат, – будь здоров!)
И бывшие сокамерники скрылись за железной дверью. Лестница вывела Юрия наверх. Знакомый майор встретил ухмылкой:
– Ну, как, бичё, – не передумал? Выйдешь за дверь, и я уже не смогу помочь.
«Бичё» поёжился:
– Нет, спасибо! Обойдусь как-нибудь. Лучше поеду в Египет.
Майор непонимающе сморщился:
– Чего? Какой такой «ягипет», бичё? Ты чё, обкурился, что ли?
И опер махнул конвоирам, чтоб увели. Массивные резные двери выпустили узника наружу. Солнце ослепляюще полыхнуло и он зажмурился. Ненадолго. Истосковавшийся взгляд устремился навстречу свету. Внизу были люди, машины. К одной из них он и спустился. Охранник насмешливо пошутил:
– Дорога открыта, – можешь рискнуть. Только не обессудь!
И он коснулся стального затвора. Из толпы полетели смешки. Отделились трое, – явно не местных. Один сел за руль. Другой открыл дверцу «семёрки». Это было особое приглашение. И узник согласился. Салон просторнее недавнего подвала. Есть окна. День. Земля и небо.
Сопровождающих он даже не заметил. Те распрощались с новыми друзьями и сели рядом. Автомобиль тронулся с места и выехал на дорогу. Не было традиционного банкета. Прощальных тостов. Тёплых пожеланий. Армяне просто делали работу.
Суетность центра мелькающе исчезала. Одни спешили жить. Другие им мешали. Потоки тротуаров зажали слой асфальта. Люди пытались убежать от выхлопной отравы. Машины не пускали. Над ними нависли здания, реклама, светофоры. Вот показался мост. Десятки рыбаков опирались о перила. Ранний улов ждал своих покупателей. Белая «семёрка» свернула в район Авлабара. Старый Тбилиси был великолепен. Солнце ласкало черепицу крыш и зарывалось в кружево листвы. Волшебство осени никого не оставляло равнодушным. «Когда-то я любил бывать в гостях у сказки. Теперь стал взрослым…», – парень осмотрелся. Машина остановилась на булыжной мостовой поселка Элиа. Из багряно-золотистого облака показалась девушка. Аромат юной прелести заполнил всё вокруг. Водитель обнял сестру и усадил рядом. Её звали Луизой. Училась на юрфаке в армянском столичном универе.
Пока машина выруливала на набережную, Юрий узнал имена остальных. Лидера охотников за головами звали «Вовой». Он перекрывал левый выход. Русской внешностью обязан, скорее всего, одному из родителей. Второй представился как «капитан Авакян». Брат девушки отзывался на имя «Вардан». Сестра что-то весело рассказывала ему. Миндалевидные чёрные глаза смешинками скользили по лицам спутников. Она проверяла своё обаяние. Каштановые волосы перекатывались с одного плечика на другое, едва поспевая за увлеченной говоруньей. Невзирая на ноябрьскую прохладу было тепло. Порывы ветра не проникали в салон. Невольника этой честной компании разморило, хотелось спать. Сказалось напряжение последних дней. Хорошо, что удалось сомкнуть глаза за час-полтора до… Нет. Он не знает, когда умер Дед. Это случилось раньше пробуждения:
«Час-полтора… Приблизительно столько же осталось до границы с Египтом, то есть – Арменией. Спать сейчас он просто не имеет права!».
Юрий оценивающе скосился на правого опера:
«Высокий, крепкий».
Этот смуглый, остроносый парень тридцати лет был неопасен. Он спокойный и самоуверенный. А значит, возни с ним не будет. Пленник и предположить не мог, что его самого уже взвесили и измерили. Иначе, понял бы причину напускной беспечности. Но молодость не самокритична. И он продолжил тешиться «аналитикой». Брат говоруньи тоже не боец. Вардану на вид не больше двадцати двух. Это возраст рефлексов, а не мастерства. Паренек казался довольно наивным. Но выглядеть перед девушкой серьёзным мешала улыбка в тридцать два зуба. Сестра и брат были похожи, только волосы парня намного короче и «ёжиком». Невысокий, но широкоплечий. Костяшки пальцев сбиты до черноты. Юрий решил, что с этими операми справится без проблем. Но вот как быть с третьим? Здесь «Шерлок Холмс» пасовал. Его опыта явно не хватало. Старший группы принадлежал к типу людей под грифом «Секретно!». Внешность ничего не говорила. Голос, жесты, – тоже. А отсутствие представления о противнике не способствует победе. Но риск считался благородным делом и героя это заводило. Длинные каштановые локоны перелетали с одного гнездышка на другое. С домашних тем она перешла на студенческие. Юрий прислушался. Неужели эти эмоции смогут когда-либо расследовать, обвинять, судить? Воображение отказывалось видеть в девушке будущую суровую беспристрастность. Размышления воображалы бесцеремонно прервали. «Секретный» Вова и «капитан Авакян» проинструктировали арестованного:
– Значит так! Пока обойдешься без наручников. Если не возражаешь, конечно! Четыре – пять часов дороги. Мы тебе не враги. Поэтому, давай жить дружно! С твоим отцом обо всём договорились. Он классный мужик и чача у него тоже отличная. Целый день провели у вас. Семья твоя просила, чтобы ты не делал поспешных выводов. И они правы. Нерешаемых проблем не бывает. В багажнике сумка с твоими вещами, – жена передала. Мы поняли друг друга?
Вова вопросительно смотрел на арестанта. Юрий согласно кивнул:
– Не тупой. А как всё сложится, – будет видно.
Мозг лихорадочно искал лазейку. Эту трассу он знал, как свои пять пальцев:
«Если без задержек, то скоро граница. За ней будет труднее. Как там сказал Юлий Цезарь, – «Сейчас или никогда!».
Неудачное сравнение заставило поморщиться:
«И почему люди возвеличивают тех, кого предают друзья? Поступок Брута, Сальери, Иуды и других братьев Иосифа должен иметь иное объяснение. Возможно, это – кара. Как и в моём случае. Не соседи же нарушили обязательства. Это я вынудил их разорвать договор…»
«Беспечные» ребята моментально догадались о сомнениях, терзающих подопечного. «Капитан Авакян» заинтересовано повернулся к пленнику. Вова тоже напомнил о себе. Он положил руку на плечо арестованного и участливо спросил:
– Ты чем-то встревожен? Или беспокоиться нужно нам? Послушай, парень! Отец тебя в беде не оставит. Так что, подумай, – как бы ни накликать новую! Проблем у тебя и так хватает. Но все решаемы. До определенного момента.
Он убрал свою руку и отвернулся. «Капитан» снова увлёкся грузинским пейзажем. Эти двое были профессионалами и умели убеждать. Арестант задумался. Он, конечно, понимал причину такого снисхождения. Наверняка получили аванс от отца. В родительских способностях сын не сомневался. Однако детский опыт советовал не верить. Хотелось развязать «Гордиев узел» одним ударом. И всё же парень размышляет, колеблется…
Вскоре черта города осталась позади. Юрий так и не оглянулся. Тбилиси навсегда останется в его памяти багряно-золотистым облаком с гортанным говором своих обитателей и гостеприимной преданностью друзей. Это было незабываемое мгновение юности, гордости и вина. Одно из многих незабываемых… Впереди ждал перевал.
Горная дорога, спустилась к виноградникам, извиваясь змейкой. И поползла мимо сверкая фарами, шурша колесами и сигналя клаксонами. Сквозь людей и селения, оставляя след. Жизнь в горах Грузии отличается своей патриархальностью, преданностью традициям, живописными обычаями. Взор углубился в невидимое. Натянутая на барабан кожа отозвалась музыкой. Началась чидаоба – национальная борьба. Еженедельно, в каком-нибудь из сёл, собирались лучшие бойцы всей окрестности. И праздник расцветал. Зрители рассаживались по кругу. И под аккомпанемент свирели и дхола (грузинского барабана) начинался бой. Его открывали самые маленькие борцы. Трёх – пятилетние малыши забавлялись с серьёзным видом. Взрослые – наоборот. Профессионалы международного класса выступали в конце. Выходил чемпион предыдущих игр и бросал клич. Судья перечислял его достижения. Затем заслуги принявшего вызов. Борцы разных стилей сходились в горной схватке и зачастую проигрывали. Лишь самбистам улыбалась удача. Да и то изредка. Сельские горцы воодушевлённо укладывали титулы на лопатки. Победитель уносил домой ягненка или приз покрупнее. Ни второго, ни третьего места. Как, впрочем, и в жизни…
Воровское напутствие не имело акцента. Всё чётко и логично. Оживлённые детали соединились вечностью. «Не бывает ничего наполовину…». Человек – это то, что вокруг. Он никогда не проходит мимо и ничего не теряет. Проникается миром. Пробирается внутрь. Сегодня богаче, чем вчера. На мысль, чувство, явление, эмоцию… Часть его осталась здесь, – в этих горах, людях, деревьях. И так повсюду, где когда-то был, с кем соприкасался. Одни исчезают в многообразии. Другие становятся многогранней. Но остаются все остальные. У зависающих над пропастью нет шансов. Узник искал точку опоры. Остатки самоуверенности сгорели в ночном пламени. Он был растерян, хотя и старался этого не показывать. Мысль Деда о неразрывности судеб, о связи части с целым, звучала убедительно. Детские воспоминания были размыты, и вся дальнейшая жизнь строилась на этой туманной основе. Парню нечего возразить тающей дымке. Она исчезла с первыми лучами восходящего солнца. Испарилась вместе с призраками, порожденными слепой фантазией. Как найти себя? Он посмотрел на дорогу. Подъем становился всё круче и круче. Тот, кто не дождался рассвета, сравнивал судьбу еврея со вспышкой во мраке, – чередой света и тьмы. Еврей же увидел свою жизнь как проторенный в горах путь, непрестанно ведущий вверх. Пока человек жив, он способен на поступки. А тот, кто умирает перед каждым препятствием, навряд ли достигнет цели. Обходной путь ведёт другим маршрутом. И совсем не туда. Живой огонёк заполыхал в глазах Деда с новой силой, – «ничего не бывает наполовину». Без корней. Без рода и племени. В чужой стране. Собственной тюрьме. Его просто не существует. Неудивительно, что жизнь превратилась в черно-белую:
«А было ли когда-то иначе? Что-то не слышу своего детского смеха. Не вижу рук отца, подбрасывающего меня в воздух… Но ведь я был ребенком! Или нет? Что бы ни таилось в провалах памяти, оно не должно оставаться во мраке и затягивать туда всю мою жизнь…»
Машину сильно тряхнуло. Потом ещё раз. Водитель притормозил. Двухметровая змея билась в агонии. Дружбе хладнокровной рептилии и асфальтного тепла пришёл конец. Роковой час для обоих. Столкновение не взволновало убийц. Пресмыкающаяся жизнь оправдывала всё. Так было всегда. Вардан лихо газанул, красуясь в чёрных глазах восхищения. Клубы дыма скрыли очередную жертву. Люди весело болтали. Узник не понимал ни слова. Тбилисский диалект отличался от звучащей речи. Да и не только язык. Вдруг он увидел в руках старшего группы знакомую книгу. Вова листал роман Эрнеста Хемингуэя «По ком звонит колокол». Заметив взгляд подопечного, он кивнул на книгу:
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?