Текст книги "Последний холостяк"
![](/books_files/covers/thumbs_240/posledniy-holostyak-3690.jpg)
Автор книги: Бетина Крэн
Жанр: Зарубежные любовные романы, Любовные романы
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 27 страниц) [доступный отрывок для чтения: 8 страниц]
Элинор подошла к графу и стала завязывать тесемки фартука, который он на себя надел, пока она читала ему короткую вступительную лекцию.
Ремингтон посмотрел на вазу, в которой хранились перьевые метелочки для сметания пыли, но Элинор, перехватившая его взгляд, покачала головой и самодовольно сказала:
– О нет, милорд! Такими допотопными приспособлениями мы давно уже не пользуемся. Теперь мы пользуемся вот этим!
Она отошла от графа и с видом заправского иллюзиониста сдернула покрывало с какой-то диковинной механической конструкции, собранной из резинового шланга с раструбом, каминных мехов, металлического ящика и брезентового мешка для белья.
– Что это за штуковина? Новый ящик Пандоры? – изумленно спросил Ремингтон, разглядывая странный прибор.
– Это машина для уборки пыли, сэр. Или, проще говоря, пылесос. Я ее так окрестила, потому что она действительно всасывает всю пыль в себя. Сейчас я продемонстрирую вам, как она действует.
Элинор выкатила пылесос, установленный на металлической раме с колесиками, в коридор, обернулась и строго сказала:
– Пожалуй, вам пора начинать привыкать обращаться с этой штуковиной милорд. Помогите-ка мне закатить его в гостиную!
Совместными усилиями пылесос втолкнули в зал и подготовили к работе. Элинор взяла в руки длинный резиновый шланг, предварительно размотав его, и велела графу крутить рукоять коленчатого механизма. Кожаные мехи стали вздыматься и опускаться, машина заскрипела и засвистела, брезентовый мешок раздулся и скукожился, и перышки на кольце, надетом Элинор на раструб, зашевелились.
– Крутите быстрее! – воскликнула она и стала водить перьями по столешнице. – Смотрите, пылесос заработал! – Облегченно вздохнув, она обтерла вспотевший лоб тыльной стороной ладони.
Бог свидетель, машина действительно всасывала в свою утробу пыль, собранную насадкой с перьями, оставляя поверхность стола абсолютно чистой, как если бы ее протерли тряпкой. Элинор обработала таким образом весь зал, детально объясняя при этом принцип действия механизма лорду Карру, усердно и безостановочно крутившему рукоять то одной рукой, то другой. Они перешли в спальню тетушки Гермионы, потом почистили комнаты сестер Куимбиз, снова вышли в коридор, чтобы навести чистоту еще в одном зале, и тут Ремингтон распрямился, потер затекшие ладони и спросил, сжигая ненавидящим взглядом поборницу улучшения условий женского труда:
– А не проще ли воспользоваться обыкновенной тряпкой, мадам?
Элинор остановилась, обернулась и пылко воскликнула:
– Да что вы такое говорите, сэр! Мне страшно даже представить, что стало бы с нашим миром, если бы в нем перевелись новаторы. Да прекрати изобретатели усовершенствовать свои детища, человеческая цивилизация неминуемо погибла бы! Я верю, что наступит день, когда мой пылесос войдет в каждый дом и сократит затраты женского труда наполовину! Разве такая грандиозная цель не стоит того, чтобы немного пострадать ради ее достижения?
По фанатичному блеску в ее глазах Ремингтон понял, что она считает опостылевший ему громоздкий агрегат своим детищем, и не осмелился ей перечить. О чем сильно пожалел, когда, закончив уборку помещений второго этажа, стаскивал пылесос на первый: на ладонях у него вздулись волдыри, все тело онемело, а ноги словно бы налились свинцом. Элинор распахнула резные дубовые двери кабинета сэра Джеффри и сладким голоском промолвила:
– А вот здесь, ваше сиятельство, чистоту блюдет Клео Ройял. Отдохните немного, осмотрите комнату, а потом мы приступим к уборке в остальных помещениях этого этажа.
С удовольствием опустившись в кресло, Ремингтон стал с живым интересом рассматривать забавные фарфоровые фигурки, которыми был сплошь заставлен обшитый деревом просторный зал. Приглядевшись, граф узнал в миниатюрных статуэтках многих известных персон. Иные поделки служили иллюстрациями к различным значительным событиям британской истории. Далеко не все они были выполнены прославленными мастерами, некоторые относились, пожалуй, к разряду милых безделиц, сделанных провинциальными кустарями. Но в целом коллекция производила благоприятное впечатление и подобрана была со вкусом.
– Клео Ройял всю жизнь собирала эти чудесные вещички, – сообщила графу Элинор, пустив от умиления слезу. – Она покупала их в каждом городе, где они с мужем выступали на сцене. Леди Антония великодушно выделила для этого бесценного собрания фарфоровых миниатюр отдельное помещение и запретила мне включать здесь мою машину. Что ж, пожалуй, нам пора возобновить свои труды. На этот раз, сэр, рукоять стану вертеть я, вы же будете учиться работать со шлангом. Уверяю вас, что это далеко не легкое дело!
В справедливости ее слов Ремингтон убедился, как только они начали наводить чистоту в столовой. Он вскоре утомился и покосился на свою наставницу, надеясь, что она тоже устала и предложит ему сделать перерыв. И, словно бы угадав его желание, Элинор внезапно перестала крутить рукоять, обтерла ладони о фартук и заявила, что им пора выпить чаю.
– Согласитесь, что иногда позволительно нарушить традицию, – с хитрой улыбкой добавила она. – Чай нас взбодрит!
Нарушение традиций английского чаепития граф Карр полагал кощунством, однако благоразумно прикусил язык и смиренно последовал за Элинор по коридору в другую половину дома, где находилась кухня. Там они застали Гертруду и престарелую Эстер в агонии приготовления обеда. Завидев графа, Гертруда обрадованно улыбнулась и стала заваривать чай. Присев на табурет у рабочего стола, Ремингтон принялся украдкой массировать одеревенелые пальцы, рассеянно слушая, как нахваливают его за усердие наставницы. Когда чай разлили по чашкам, Элинор сделала глоток, вздохнула и промолвила:
– Жаль, что мне пока не удается придумать иной способ приводить свою машину в действие. Сама-то я привыкла крутить эту проклятую рукоять, но для новичка такая работа может показаться адским наказанием. – Она виновато улыбнулась лорду Карру, потупившему при этом взгляд, и мечтательно продолжала: – Но когда-нибудь я непременно изобрету лучший способ оживления своего пылесоса! Говорят, что вот-вот сумеют приспособить для хозяйственных нужд электричество. В газетах писали, что с его помощью весь Лондон будет по ночам освещаться так называемыми французскими, или арочными, фонарями. И еще я слышала, что американец Томас Эдисон придумал особую стеклянную лампочку, пригодную для освещения жилых помещений. Вы только представьте: достаточно будет лишь повернуть выключатель – и в доме сразу станет светло!
Она зажмурилась и блаженно улыбнулась.
– И никаких тебе неприятных запахов газа, никакого отвратительного шипения горелок, никакой возни с масляными светильниками, керосиновыми лампами и нагаром на фитиле. Только чистый, прекрасный свет! – При этих словах лицо старой мечтательницы помолодело, и вся она словно бы наполнилась внутренним светом, свойственным творческим натурам, наделенным даром вселять в ближних веру в торжество света, справедливости и добра. – Жаль, что до этой чудесной поры не дожил мой Эдмонд! Это был замечательный, редкий человек, хочу я вам сказать. Он тоже любил изобретать что-нибудь необычное. У него был даже патент на изобретение самозаполняющегося чернильного резервуара для пера. Я всегда помогала ему в работе… – Ее взор устремился в далекое прекрасное прошлое, она вздохнула и с легкой грустью промолвила: – Когда мне его особенно сильно недостает, моего славного Эдмонда, я принимаюсь работать со своим пылесосом. И мне тотчас же становится чуточку легче и спокойнее… Иногда мне даже чудится, что душа моего супруга переселилась в эту машину.
Ремингтон едва не поперхнулся горячим чаем, представив себе несчастную душу покойного в потоке пыли, среди крутящихся шестеренок, и решил, что нужно срочно найти предлог, чтобы сбежать с кухни. В это время старушка Эстер как раз вышла из погреба, сгибаясь под тяжестью мешка с картофелем, и граф вскочил с табурета, выражая готовность ей помочь.
– Нет, ваше сиятельство, я уж как-нибудь сама справлюсь! У вас сегодня занятие другого сорта, вам незачем пачкаться с головы до ног, – проворчала старая перечница, с кряхтеньем ставя мешок на рабочий стол. – Лучше поберегите силы для своей работы.
Графу не оставалось ничего другого, как вновь отдаться на волю своей наставницы и сначала сделать уборку в малом зале, а потом тащить ее агрегат по лестнице на третий этаж, задыхаясь и обливаясь потом. После этого он снял фартук, надел сюртук и отправился обедать, предчувствуя новые знаки внимания со стороны всех обитательниц этого дома. Едва лишь он вошел в столовую и увидел морщинистые улыбающиеся физиономии милых пожилых дам, как у него свело живот и пропал аппетит. Он по своему горькому опыту знал, чем оборачивается на деле нарочитая любезность этих притворщиц.
Глава 7
После обеда Ремингтону пришлось выслушать обстоятельную лекцию леди Антонии по методике выколачивания пыли из ковров и перин, а также технике просушки подушек и матрацев. Она составила специальную таблицу, в которой указывались виды работ и сроки их исполнения по каждой комнате, пользуясь которой можно было легко определить, когда именно в последний раз выбивали тот или иной половик и не забыли ли просушить какую-нибудь подушку. Взбиванию перин был посвящен особый график, за выполнением которого хозяйка дома лично осуществляла строгий контроль.
Стоически перенеся унизительную вводную часть, Ремингтон опять надел фартук и приступил к практической работе: стал вместе с Элинор разбирать постели в спальнях и выносить для просушки на задний двор одеяла, перины и матрацы. Переходя из одной комнаты в другую, они очутились в конце концов у дверей спальни Клео Ройял. И тут Ремингтон заметил, что губы Элинор дрожат, нос краснеет, а на ее глазах наворачиваются слезы.
– Мне попала соринка в глаз, – перехватив его удивленный взгляд, объяснила она и промокнула слезы платочком.
– Вам надо отдохнуть, мадам, – сказал граф. – С этой периной я вполне управлюсь и без вашей помощи.
Он ухватил огромный чехол, набитый пером и пухом, за край и дернул его на себя. С непривычки он приложил излишнее усилие, раздался треск обветшалой ткани, Ремингтон уселся на пол, а из образовавшейся прорехи полетела сгнившая набивка.
– Вы не ушиблись, сэр? – участливо спросила Элинор.
– Нет, со мной все в порядке, – ответил он, проклиная перину.
– В этом деле нужна сноровка, – ехидно промолвила старушка. – Не волнуйтесь, я быстро все заштопаю.
– Да, без определенных навыков тут явно не обойтись, – согласился с ней граф, медленно поднимаясь с пола. Хорошо, что его позора не видела леди Антония, подумалось ему. И тотчас же милое лицо хозяйки дома возникло перед его мысленным взором словно наяву. Он нахмурился, прогнал видение и спросил, подбоченившись: – Ну, какую еще пытку вы для меня приготовили?
– Не пытку, сэр, – шутливо похлопав его по плечу, сказала старушка. – С вас будет достаточно и хорошей трепки. Мы займемся с вами выбиванием пыли из персидских ковров.
Они вышли во двор за домом, и Элинор вручила графу специальную плетеную выбивалку. Первый ковер он едва не превратил этим орудием в жалкую тряпку, и лишь своевременное вмешательство его наставницы спасло изделие от уничтожения. Второй ковер граф выколачивал уже с меньшим рвением, изрядно подустав, а третий он скорее поглаживал, совершенно выбившись из сил.
Следившая за его потугами в окошко леди Антония сначала посмеивалась, но постепенно перестала улыбаться, завороженная видом его мускулистого тела, широких плеч, длинных рук, узких облегающих брюк и сосредоточенного выражения сурового лица. Ноги сами вынесли ее во двор, и она застыла на крыльце, внезапно почувствовав непривычную робость.
Граф прекратил колотить выбивалкой по ковру и промолвил, уверенный, что за спиной у него стоит Элинор:
– Пожалуй, с этим тоже покончено, пыли в нем почти не осталось. – Он обернулся и, увидев Антонию, нахмурился. – Кстати, рабство давно уже вне закона. Учтите, что я могу подать на вас в суд!
– Неужели? – воскликнула она, придя в чувство, и сбежала по ступеням с крыльца. – А как насчет тех сотен тысяч обездоленных женщин, которых принуждают выполнять эту работу за жалкие гроши? Почему же не судят их бессердечных хозяев? Я вижу, вы вполне убедились, что в действительности труд женщин гораздо тяжелее, чем кажется на первый взгляд. Он требует огромных усилий и выносливости.
– Но такая уж участь прислуги, мадам! Фактически вы заставляете меня, аристократа, выполнять черную работу, которую должны делать служанки, – парировал граф.
Она заливисто рассмеялась.
– Ни для кого уже давно не секрет, что дамы, принадлежащие к среднему сословию, лишь создают видимость, что не опускаются до тяжелой домашней работы. На самом же деле, сэр, не только они, но даже леди частенько стирают и штопают белье сами, не говоря уже о том, что они руководят всей работой своей прислуги. Между прочим, не всякая аристократка может себе позволить нанять достаточно лакеев и служанок, чтобы поддерживать в доме образцовый порядок. И волей-неволей им приходится делать кое-что своими руками.
– Однако вас это не касается, миледи! – язвительно заметил Ремингтон, постукивая выбивалкой по ладони. – За вас все здесь делают ваши подопечные. Любопытно, чем занимаетесь вы, имея в своем распоряжении столько свободного времени?
– Тем же, чем и большинство состоятельных дам: веду учет расходов, оплачиваю счета, встречаюсь со своими кухарками, контролирую работу прислуги и домочадцев, а также и помогаю им по мере своих сил, если в этом возникает необходимость! – воскликнула Антония, поднырнув под натянутую веревку и встав напротив графа по другую сторону ковра. – Уверяю вас, что я в свое время выбила немало ковров, ваше сиятельство, и натерла руку до мозолей, крутя рукоять проклятого пылесоса. А также начистила горы картофеля. Короче говоря, я умею делать все, что следует делать настоящей домохозяйке, пекущейся о благополучии своей семьи.
Антония перевела дух, постучала по ковру ладошкой, как бы проверяя качество работы Ремингтона, и с жаром продолжила свой монолог:
– Разумеется, немало времени у меня уходит на благотворительную деятельность: я принимаю участие в заседаниях президиума попечительского совета прихожан церкви Святого Матфея и Лиги помощи вдовам, находящейся под патронажем ее величества королевы. Будучи вдовой, она проявляет к нашей работе живой интерес. У меня хранятся два ее письма, адресованных лично мне.
Слушая Антонию, граф Ландон поднырнул под бельевую веревку и встал с ней рядом, отчего по коже у нее побежали мурашки, а волосы на затылке зашевелились.
– Но признайтесь, что вы бессовестно эксплуатируете своих домочадцев, маскируя это искренним желанием им помочь, – заговорщическим голосом произнес он, подаваясь вперед.
– Они мне как родные, милорд! – разгневанно воскликнула Антония, глядя в его темные прищуренные глаза. – Мы все – одна большая семья! Я приютила этих женщин у себя в доме, потому что прониклась к ним симпатией и сочувствием. Судьба обошлась с ними очень жестоко, и я, сама будучи вдовой, решила попытаться смягчить их душевную боль. Ведь я знаю, что означает лишиться супруга и остаться одной.
Ветерок распахнул ворот его сорочки, и взгляд Антонии непроизвольно скользнул по мощной волосатой груди. Ей вдруг стало душно от охватившего ее внутреннего жара и страстно захотелось дотронуться рукой до его плеча или бедра, прильнуть головой к его крепкому мужскому телу и прижаться бедрами к его широко расставленным ногам, таким сильным, длинным и стройным…
– А где ваши настоящие родственники? – спросил Ремингтон, сверля ее испытующим взглядом.
Она нервно повела плечами и промолвила севшим голосом:
– Родители скончались уже много лет назад, из близких же родственников жив только брат моего отца, герцог Уэнтуорт. Но мы с ним не виделись с тех пор, как я вышла за сэра Джеффри. – Непослушный локон упал ей на лицо, она поспешно убрала его со лба и потупила взор, слегка покраснев.
– Следовательно, ваш дед – герцог Уэнтуорт? – задумчиво произнес Ремингтон, рассматривая золотистый завиток волос, упрямо выбившийся из-за ее ушка. Внезапно он приблизился к ней вплотную – она испуганно отпрянула и уперлась спиной в тяжелый ковер, преграждавший ей путь к дальнейшему отступлению, словно стена. Антония вытянула руки, как бы желая оттолкнуть графа, и пропищала:
– Что вы себе позволяете, ваше сиятельство!
– Называйте меня просто Ремингтон, – сказал интимным баритоном он, рыская по ее плечам и бюсту плотоядным взглядом и тяжело дыша, отчего в груди у нее возникло томление.
– Вы… Право же, сэр, вы… – Антония смолкла, не осмелившись произнести то, что вертелось у нее на кончике языка: что он восхитительно мужественный и крепкий и что с самого утра она мечтает лишь о том, чтобы обнять и поцеловать его, растаять от жара его мускулистого тела, сжать ладонями его бока и…
Тут ее внезапно осенило.
– На вас нет корсета, – сказала она с укором, переходя в наступление.
– Мне в нем трудно дышать, – выдохнул он.
– В этом-то и соль всей затеи! – возразила она.
– Какая вы, оказывается, проказница! – Граф обнял ее за талию и стал ощупывать. – Но вы тоже без корсета! – с шутливым негодованием воскликнул он, словно бы ненароком дотрагиваясь до нее. – Дама, не носящая корсета, провоцирует мужчину задаться вопросом, какие еще легкомысленные вольности она способна себе позволить и не скрываются ли под ее платьем другие пикантные сюрпризы.
– Право же, ваше сиятельство, это уж слишком… – Она томно повела плечами и закрыла глаза, оставив рот слегка открытым, как бы готовым для поцелуя.
Граф продолжал поглаживать ей спину и пожирать жадным взглядом ее лицо. Антония тихонько охнула, не в силах противиться такому решительному мужскому напору, и сомлела, ощутив головокружение. Пальцы Ремингтона готовы были прорвать материю и проникнуть в сокровенные ложбины ее трепещущего тела. Она плотнее прижалась к нему бедрами и животом, впившись ногтями в плечи, и задышала чаще, борясь с желанием пощупать запретный плод, поразивший ее своей завораживающей мощью и твердостью.
Ремингтон склонился еще ниже, леди Антония открыла глаза и вздрогнула, пораженная суровой красотой его резко очерченного лица. Острые скулы, мощный подбородок, высокий лоб и прямой нос идеально гармонировали с прочими частями его мужественного облика и приводили смотревшую на него Антонию в гипнотический транс. Антония затаила дыхание, боясь разрушить очарование этого волшебного мига, и в следующую секунду почувствовала, что во все клеточки ее тела проникает приятный жар. Восторг, охвативший Антонию в этот момент, затмил рассудок, и она целиком отдалась упоительному поцелую. Ремингтон творил с ее губами такие неописуемые чудеса, что она застонала и обняла его за талию, желая слиться с ним в одно целое. Он глухо зарычал и просунул язык ей в рот, да так резко и глубоко, что моментально всколыхнулась ее дремавшая доселе глубинная чувственность. Ей почудилось, что кончик языка достиг ее женской сущности, разбередив чувства, которых она сама боялась…
– Лимонад, ваше сиятельство! – раздался звонкий возглас Элинор со стороны кухни, окна которой выходили во двор, и фаф отпрянул. Открыв глаза, Антония смотрела, все еще находясь в оцепенении, как он пятился от нее, побагровевший и взлохмаченный.
Элинор вышла во двор, держа в руках поднос с бокалами, наполненными прохладительными напитками, и бодро вскричала, завидев голову Ремингтона из-за ковра:
– Так вот вы где, милорд! И вы здесь, леди Антония! Как это мило. Вам тоже не помешает немного освежиться.
Антония притворилась, что разглядывает ковер, и хрипло ответила, что вышла во двор лишь на минутку, чтобы проверить, насколько успешно работает Ремингтон.
– Не давайте ему расслабляться, Элинор, – добавила она. – Помните, что от безделья рождаются греховные помыслы!
С этими словами она поспешно ушла со двора, готовая провалиться от стыда сквозь землю. Губы Антонии пылали от греховного поцелуя, запечатленного на них коварным искусителем, задавшимся целью сбить ее с праведного пути, сердце бешено стучало, а колени дрожали. Она прислонилась спиной к стене коридора и мысленно обратилась к Богу с просьбой уберечь ее от козней Ремингтона Карра, умудрившегося лишить ее рассудка и превратить в безмозглую похотливую тварь, жаждущую все новых и новых жарких лобзаний, тесных объятий и страстных ласк. Ах, как низко, однако, она пала! От роковой черты лишь один шаг. И не появись в этот момент во дворе Элинор с подносом в руках, этот плотоядный дикарь увлек бы ее в адскую бездну страсти.
Придя в себя, леди Антония прошла в малую гостиную, схватила рукоделие, уселась в кресле возле окна и начала вязать. Но, заняв вязальными спицами руки, она не могла обуздать мысли: подобно диким скакунам они стремительно унесли ее в красочный мир воспоминаний. Не прошло и минуты, как тело ее вновь запылало, а дыхание участилось. Ей мнилось, что руки Ремингтона касаются ее бедер и талии, а в низ живота упирается нечто объемистое и твердое, но не край корсета. Антония заерзала в кресле, судорожно вздохнула и приказала себе не драматизировать ситуацию, а попытаться найти в ней обнадеживающие моменты.
Ведь в конце концов она добилась определенного успеха в приручении своего заносчивого оппонента. Он уже не огрызался на каждое ее замечание и стал менее раздражительным. Очевидно, сказывалось влияние на него наставниц, имевших солидный житейский опыт. И если бы ей удалось постоянно сохранять в общении с ним дистанцию, не совершать необдуманных поступков и держать эмоции в узде, то она бы наверняка выиграла пари и существенно изменила воззрения этого вольнодумца на роль и место женщины в британском обществе.
В ее распоряжении оставалось еще двенадцать дней… И ночей! Вспомнив об этом, Антония поежилась от странного, пугающего предчувствия: за столь долгий срок всякое могло случиться…
Перетаскивая вычищенные ковры назад в залы и спальни, Ремингтон попытался сохранять хладнокровие, но смутная тревога продолжала грызть его сердце. Вот уже дважды за минувшие двое суток он держал Антонию в объятиях и страстно целовал ее в губы. Притворяться, что это ординарное происшествие, ему было дьявольски трудно. Что, черт подери, с ним произошло? Отчего он так взволнован? Быть может, все дело в сладости ее податливых алых губ? Или головокружительном эффекте, который произвел на него ее шикарный упругий бюст? Либо в ее осиной талии и крутых бедрах? А вдруг эта чаровница вдохнула в него некий волшебный дух, который поселился в его чреслах и посылает оттуда настойчивые сигналы в мозг?
Эта женщина совсем еще недавно была ему ненавистна, теперь же его охватила неуемная страсть овладеть ею. Такая метаморфоза не могла не обеспокоить Ремингтона. Тем не менее внутренний голос вовремя шепнул ему, что не одного его терзало чудовищное вожделение. Ее вздохи, стоны и телодвижения во время поцелуев свидетельствовали о том, что и она охвачена пламенем сладострастия. От этой отрезвляющей мысли на душе у графа тотчас же стало гораздо спокойнее. Он с облегчением вздохнул и самодовольно подумал, что весьма преуспел в деле совращения поборницы матримониальных традиций.
А приводя себя в порядок перед ужином, Ремингтон решил, что впредь не позволит себе унизительных для мужчины сомнений и опасений. При первой же подходящей оказии ему следует овладеть Антонией Пакстон и продемонстрировать ей, что такое подлинный любовный пыл. Она должна умолять его любить ее сильнее, со слезами просить не прекращать их амурный порыв, стонать и рыдать от охватившего ее чистого восторга. Лишь тогда он обретет право считаться победителем этого пари! И посрамит строптивую дочь сатаны, дерзнувшую бросить вызов ему, благородному борцу за торжество свободной любви.
Домой он вернулся приблизительно в том же физическом состоянии, что и накануне: изможденный, едва волочащий усталые ноги и чувствующий боль в каждой клеточке своего тела. Едва лишь взглянув на своего господина, Филиппе и Манли влили в него добрую порцию бренди и потащили в ванную.
Выйдя оттуда, Ремингтон обнаружил в своей шикарной спальне, декорированной в стиле эпохи Людовика Четырнадцатого, дядюшку Паддингтона – старик сидел на софе и, покуривая вересковую трубку, читал газету «Гафлингерс».
– Что с тобой происходит, мой мальчик? – вынув изо рта трубку, спросил он у племянника. – Ты носишь дамский корсет, заключаешь пари с женщиной, исполняешь женскую работу в ее доме. И чем вся эта затея для тебя закончится? Ты хочешь стать всеобщим посмешищем, дружок? Потрудись объяснить свое экстравагантное поведение!
– Но это обыкновенный спор, дядюшка! Азартная игра! – пожав плечами, возразил Ремингтон и промокнул влажный лоб полотенцем, переброшенным через плечо. – Стоит ли вам из-за этого нервничать? Пустячное дело!
– Пустячное дело? – Паддингтон отшвырнул газету и погрозил племяннику пальцем. – Нет, дружок, это удар по твоей репутации! Я не вмешивался в твои политические дела, терпел до поры все эти твои странные заигрывания с феминистками и защитниками эмансипации. Но сейчас я не могу больше молчать. И как брат твоего отца, я просто обязан вмешаться в твою затею и принять строгие меры. – Побагровевший от возмущения старик вскочил с кресла и взволнованно заходил по комнате, продолжая свой гневный монолог: – Вынужден обратить твое внимание, дружок, на то, что ты должен свято блюсти честь нашей фамилии.
Пора покончить со своими дурацкими увлечениями и остепениться! Жениться и обзавестись детьми! Ты обязан продолжить наш род, воспитать достойного наследника! Ничто так благотворно не воздействует на рассудок мужчины, как рождение у него законного сына.
– Да, от радости некоторые просто сходят с ума, – пробормотал граф, вытирая лоб полотенцем.
– Что ты там бормочешь? – настороженно вскинув брови, спросил Паддингтон.
– Я говорю, что очень скоро возьмусь наконец за ум и остепенюсь, дядюшка, – отчетливо и громко ответил ему племянник.
– Чем скорее это произойдет, тем лучше, – удовлетворенно промолвил старик и стал раскуривать потухшую трубку. – Иначе всех достойных женщин расхватают другие, а ты останешься одиноким. Говорю тебе это по собственному горькому опыту, дружок. В молодости я ведь тоже был франтом и ловеласом. Но пока я валял дурака, моя возлюбленная взяла да и вышла за другого. А уж какая она была красавица и умница! От досады я готов был рвать на себе волосы!
Он горестно покачал головой и приуныл. Ремингтону стало жалко несчастного дядюшку и чуточку стыдно за свое легкомысленное поведение. Паддингтон вздохнул и с грустной улыбкой добавил:
– Я всегда любил детей и страдал оттого, что не обзавелся собственными отпрысками, такими же сорванцами, как ты, дружок. Ты был очень шустрым и сообразительным ребенком, любил скакать на мне верхом. И даже испортил несколько моих любимых шейных платков, шалунишка! Но я на тебя не сердился. Мне нравилось укладывать тебя в постель, наблюдать, как ты засыпаешь, помолившись на сон грядущий…
От этих воспоминаний к горлу Ремингтона подкатил ком, он едва не заскрежетал зубами. Дядя Паддингтон заботился о нем больше, чем его родной папаша, эгоист и сибарит, имевший множество любовниц. Перед мысленным взором графа возникли некоторые пикантные сценки, свидетелями которых он невольно стал в раннем детстве. Однако Паддингтон прервал его размышления, решительно заявив:
– Короче говоря, дружок, я хочу увидеть своих внучатых племянников. А без участия женщины дети не появляются. Поэтому, мой милый, нам срочно нужно найти тебе жену.
Ремингтон издал сдавленный стон.
На другое утро о пари графа Ландона и леди Антонии Пакстон сообщили девять газет, включая «Таймс». Добрых две трети лондонцев обсуждали детали этого спора, красочно описанные в репортажах. Особенно поразили читателей подробности сцены выбивания Ремингтоном ковра на заднем дворе особняка на Пиккадилли, куда тайком проник через проулок один ловкий журналист. Не менее любопытны были и зарисовки, сделанные борзописцем из другой бульварной газетенки, наблюдавшим происходящее в доме леди Антонии с забора.
Приключения лорда Карра взахлеб обсуждали как члены парламента, так и простые лавочники Лондона, его похождения вскоре стали городской притчей во языцех и быстро обрастали домыслами. Поговаривали, что слухи о сумасбродстве Ремингтона дошли даже до самой королевы и распространились по двору ее величества.
Один заслуживающий доверия источник утверждал, что стареющая Виктория узнала об этой скандальной истории от своих дочерей и потребовала, чтобы они прочитали ей статью в «Таймс» целиком. Выслушав ее до конца, королева покраснела и впала в оторопь, а выйдя из оцепенения, промолвила, расправляя складки черного шелкового платья:
– Опять этот одиозный граф Ландон выкинул очередной номер! Этот повеса попирает все нормы приличия и морали. Вот чем иной раз оборачивается чрезмерная ученость! Нет, определенно не в меру интенсивная умственная работа никого до добра не доводит. Особенно пагубна она для холостых мужчин! Начитавшись трудов разных вольнодумцев, они становятся, как это ни печально, аморальными эгоистами и даже извращенцами.
Королева порывисто встала со стула и принялась взволнованно расхаживать по гостиной.
– Но еще ужаснее то, что он пятнает свой почетный родовой титул! Это уже совершенно возмутительно и непростительно! Так как зовут эту леди? – остановившись возле окна, спросила она у принцессы Беатрисы.
– Леди Антония Пакстон, – заглянув ей в глаза, сказала дочь.
– Пакстон? Весьма достойная фамилия. Сэр Джон Пакстон построил для великой выставки хрустальный дворец, – задумчиво промолвила королева. – Она его родственница?
– Здесь сказано, что эта дама – вдова сэра Джеффри Пакстона, мама! – сказала Беатриса.
– Вдова? – Королева нахмурила брови. – Ах да! Супруга скончавшегося сэра Джеффри. Так вот почему я знаю ее имя! Она же входит в правление Лиги помощи вдовам. Чудесная во всех отношениях женщина! Пожалуй, именно она-то и способна образумить этого повесу и заставить уважать наши вековые традиции семьи и домашнего очага. – Королева расправила плечи и выпрямила спину при этих словах. – Что ж, пожелаем ей успеха в ее добром начинании и помолимся за то, чтобы негодяй, за перевоспитание которого она отважно взялась, был наказан и посрамлен. – Ее величество прищурилась, сверкнув глазами, и вскинула подбородок.
Принцессы многозначительно переглянулись.
– Что случилось? В чем дело, тетушка? – взволнованно воскликнула Антония, вбегая в полутемную спальню Гермионы, где старая дама лежала на кушетке. – Вам нездоровится?
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?