Текст книги "Берлин"
![](/books_files/covers/thumbs_240/berlin-267420.jpg)
Автор книги: Би Сеттон
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +18
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 14 страниц) [доступный отрывок для чтения: 4 страниц]
Конечно, это была лишь одна ночь, весна вступала в разгар, и все как-то завертелось. Я перестала выбрасывать стеклянные бутылки и начала оставлять их на улице для бездомных. В середине апреля я перешла на другой уровень в немецком – перепрыгнула с A1.1 на А2.1 – и оставила позади русскую Катю и венесуэльцев Каталину с Луисом. Кэт перешла со мной – ее немецкий был даже лучше моего, – но больше я никого в классе не знала. Первый час мы занимались упражнениями на знакомство, kennenlernen: Ich bin Daphne, ich bin sechsundzwanzig Jahre alt, meine Eltern sind Franzosen und ich habe einen Bruder. Ich bin in London geboren und aufgewachsen. Ich habe Philosophie in Oxford studiert[16]16
«Я Дафна, мне двадцать шесть лет, мои родители – французы, и у меня есть брат. Я родилась и выросла в Лондоне. Я учила философию в Оксфорде».
[Закрыть]. Затем начали разбирать родительный падеж и узнали, как пользоваться буквой s, чтобы соединять слова в неповоротливые составные существительные. Через пару недель один мой одноклассник, Габриэль, пригласил нас с Кэт на вечеринку.
Габриэль мне очень нравился. Он носил объемные милые свитера «Патагония», телом сложен как фавн, с голубыми глазами, оливковой кожей и нежными кудрями в тон, с ниточками золотистых прядей. Он служил пилотом в Военно-воздушных силах Израиля, и среди полчища ненавидящих себя людей, которых я знала, он был освежающе уверен в себе и горд. Он учился на кинопродюсера. На вечеринке он сновал от группы к группе, проверяя, все ли сыты и напоены, как заботливая радушная пчелка.
– Дафна! Как здорово, что ты пришла. Я думал, не придешь. Ты кажешься такой популярной, будто у тебя всегда миллион приглашений на вечеринки.
– Что? Неправда! У меня даже друзей толком нет.
– Я тебе не верю! Ты такая классная. Настоящая фешен-гуру!
Я аж подавилась. Это было совсем мимо кассы. Одевалась я неописуемо безвкусно. Мой стиль находился где-то в нейтральной зоне между трендовыми вещами и винтажем, так что я вечно пребывала в немодности. Ретрофутуристический вброс в то, чего никогда не было и никогда не будет. Но это, думаю, уже само по себе было достижением и так «по-берлински»… Но Габриэль понятия не имел, что несет.
– Габриэль, у тебя очень красиво.
– Я тут ни при чем, это все дело рук моей девушки Нины[17]17
Ага, мне тоже взгрустнулось.
[Закрыть]. А попробуй хумус, я сам приготовил.
Без Габриэля на вечеринке было бы неуютно: вялая толпа слишком вялых для самодельного хумуса людей, по квартире шатается вонючий соседский пес, который тычет своим носом в пах гостям.
Кэт сильно опоздала. Было сложно смотреть на нее, но и не смотреть тоже. Она была утонченной, завораживала так, как я не смогу никогда. Я ничего, кому-то даже нравлюсь, но настолько обезоруживающей красоты во мне нет. Волосы у нее были распущены и лежали так воздушно, будто она впервые помыла их за несколько недель. А оттенок именно такой, какого моя колорист так старательно пыталась добиться на мне. Кэт была в черной футболке вместо платья, с голыми ногами, в массивных черных ботинках и с превосходным макияжем на глазах. Она подошла к столу с напитками и принялась смешивать себе сложный на вид коктейль. Я заметила, как все тут же обратили на нее внимание, – паузы в разговорах, тайные взгляды через плечо, – но сама она будто не понимала, что за реакцию вызывает, или так привыкла к ней, что это едва ли ее трогало. Я подошла за новой порцией выпивки, она обрадовалась моему появлению:
– Боже, Дафна, какое счастье. Я тут вообще никого не знаю. Ты как? Съела что-нибудь? Не оставляй меня одну, пожалуйста! – Она сжала мою руку холодной вспотевшей ладонью.
– Кэт, все в порядке? Ты явно нервничаешь.
Она наклонилась и прошептала:
– Я вчера парню изменила.
– О господи. Очень жаль! – Не знаю, зачем я так сказала, но я не смогла сообразить, что надо говорить в таких ситуациях.
– А вот мне не жаль. – Она встряхнула плечами. Изобразить равнодушие не получилось: вместо пожатия ее всю будто передернуло. – Просто пугает, что он сделает, когда узнает.
– Кэт, если тебе нужно где-то пересидеть, всегда можешь приехать ко мне.
Я надеялась, что она откажется. От нее веяло хаосом, смесью голой уязвимости и бессердечной резкости – от этой смеси легко устать. Я не могла считать, кто она такая, жестокая или милая, – и то, и другое было для нее естественно.
– Вряд ли ты этого хочешь, – ответила она с пугающей прямотой. – Спасибо тебе, но со мной довольно тяжело. И мне кажется, с тобой тоже. Ну, ты приятнее и людям больше нравишься. Давай познакомь меня с кем-нибудь.
Я подвела ее к Габриэлю и его компании, но она почти не поздоровалась с ним, а другие – французские парни – с усердием ее проигнорировали. Таким парням приходится выносить ужасные боль и страдания, но игнорировать красивых женщин. Они знали, что с ней у них нет никаких шансов, и делали вид, что им это и не надо, переключая внимание на более доступных девушек вроде меня.
– Откуда ты? – спросил один из них.
– Мои родители из Франции, но я выросла в Лондоне.
– О, знаешь французский?
– Нет, – соврала я.
Кэт подозрительно на меня посмотрела: она знала, что я говорю по-французски. Но не стала спорить. Но я не вернула ей моральный долг и вскоре смоталась с вечеринки, когда она была в туалете. Я была разочарована: вечер не оправдал моих ожиданий от берлинской домашней тусовки.
По дороге от Габриэля я впервые прошла мимо Темпельхофер-Фельд. Темпельхоф раньше был аэропортом, извилистые контуры его терминалов были спроектированы любимым архитектором Гитлера Альбертом Шпеером, но десять лет назад весь воздушный трафик перенесли на юг в Шёнефельд, а садовники, скейтеры и бегуны застолбили себе старое место. Тем вечером было тепло и в парке было полно дружеских компашек, устроивших барбекю, и завернутых в пледы парочек. Я преисполнилась какой-то запретной надежды, увидев эти простые человеческие радости в месте, предназначенном для машин, промышленности и войны. Темпельхофер-Фельд все еще выглядит как аэропорт: взлетные полосы нетронуты, старые знаки по краям предостерегают от опасности приближения авиатранспорта. Линия горизонта не искажена деревьями. Я положила велосипед на землю и достала телефон. Смотрела, как солнце садится, в слоу-моушен. Окна терминала горели, будто в пожаре, огни взлетной полосы мерцали в угасавшем свете. Я сделала фото и поставила как обои телефона, сменив ими Прингла, котенка, которого я приютила, живя в Лондоне.
* * *
Я доехала до дома и забралась в кровать, но не могла уснуть. Хотелось есть. В холодильнике не было ничего, что мне нравится, а шкафчики были намеренно пустыми, потому что дневная Дафна знает, что у ночной Дафны слабая воля. Но иногда дневная Дафна сбрасывает оковы, и ночная Дафна устраивает полуночный пир. В ту ночь я съела банку такого странного, густого протеинового йогурта, который продается в Германии и зовется кварк, со стевией и пыльной на вкус морковью, а потом уснула на несколько часов.
Утром я рано проснулась и побежала по парку Хазенхайде, уже едва смотря на извилистые дорожки и своих гамбийских сторожей, потому что спешила насладиться своим новым открытием – Темперхофер-Фельд. Он был весь мой. Небо нависало над головой, светясь протоново-голубым, который выцветал в белый у горизонта. Я сделала несколько кругов по периметру и пробежалась по главной взлетной полосе. В западной части аэропорта витал запах бриоши, абрикосового джема и кофе, который, оказалось, доносился от фабрики «Лейбниц» за парком.
4
Рихард Граузам
То, что я вам написала в предыдущей главе, не совсем правда. То есть я не солгала про Каллума, вечеринку и ночной жор, но умолчала про самую важную часть вечера. По дороге от Габриэля я столкнулась с Рихардом Граузамом, возвращавшимся домой с Темпельхофер-Фельд. Я собиралась вытравить из своего повествования самого стремного персонажа. Но если не в письме, то где же мне быть по-настоящему честной?
Через несколько дней после моего перехода в новый класс Габриэль пригласил меня на «философский семинар», который проходил в студии йоги его девушки Нины. Мне все это казалось сомнительным – и философы, грязные маньяки, и помещение, – но я пошла. Семинар вел Рихард Граузам. Полагаю, он был привлекательным для женщин ближе к своему возрасту, который я определила на сорок, хотя выглядел он, честно сказать, намного старше. Он разбивал на группы и назначал темы для обсуждения. У нас с Габриэлем была «Социальные сети и «эго». Габриэль стеснялся говорить при всех, и мне пришлось вытянуть пару бредовых концепций из университетского курса, а потом прибегнуть к эссе Хайдеггера «Вопрос о технике». Остальные в клубе – в основном белые парни с кольцами с черепами, дредами и в мешковатых штанах – остались не особо впечатлены моим выступлением, в отличие от руководителя семинара. Он дал мне свою визитку, чтобы я позже отправила ему полную версию эссе Хайдеггера.
Я обозначила тему письма как «Наши машинные сердца» (это поэзия, а не флирт), и он тут же ответил, написав, каким «напряженным» он стал от моего письма и можем ли мы встретиться наедине, чтобы я поделилась с ним знаниями о философии технологий, пожалуйста. Я не помню ход нашей переписки и не могу представить его письма как доказательства, потому что удалила их из входящих, истребив его из своей цифровой биографии. Так что память мне в помощь. Тут история не затянется. Никаких описаний черт лица или подробных рассказов о его пищевых пристрастиях, и разговор наш я пересказывать тоже не буду. Помню, я всерьез думала, будто он хочет поговорить о философии, и несколько часов повторяла свои записи по эссе Хайдеггера, чтобы не быть бесполезной. Но, несмотря на профессиональный интерес Граузама к моим знаниям, он ни разу так и не спросил меня ни обо мне самой, ни о моем взгляде на критику Хайдеггера. А я искренне, с неподдельным интересом слушала все его монологи. Куда пропала моя внутренняя Эстелла?
Лучшими его чертами были его любовь к весне и то, что он познакомил меня с двумя крайне дорогими для меня вещами: Гансом Фалладой и «saure Zwiebeln» – это такой маринованный лук. А худшими чертами было буквально все остальное. Несмотря на разницу в возрасте, он не потратил на меня ни цента и даже отказался оставлять стеклянные бутылки бездомным, чтобы самому сдавать их в переработку, и на полученный четвертак покупал чизбургеры с чили в бургерной рядом с Котти, «с двойной порцией лука, битте». Он был инструктором йоги на замену. А еще сторонником теории заговора и избегал «Ватсапа», потому что ужасно переживал за личные данные[18]18
Я заметила, что такая нарциссическая озабоченность этой проблемой присуща в большей степени мужчинам. Они заклеивают веб-камеру пластырем, как будто кому-то есть до них дело.
[Закрыть]. Узнав, что я из Оксфорда, он стал очень подозрительным и начал расспрашивать меня о тайных обществах, масонстве, а когда я пошутила, что была высокопоставленным членом ложи, он продемонстрировал то отсутствие юмора, которое присуще даже лучшим немцам в моем окружении: принял мои слова всерьез и явно занервничал. Как и многие мужчины-интеллектуалы, он думал, что безостановочной критики мира достаточно, чтобы его исправить.
Но не важно. Мы поцеловались, и я провела с ним несколько часов, такое пассивное вульфианское зеркало с пола до потолка[19]19
В «Своей комнате» Вирджиния Вульф пишет: «Все эти века женщины выполняли роль зеркал, наделенные магией и великолепной силой отражать мужчину вдвое больше его величины».
[Закрыть]. Он ужасно целовался. Его челюсть аж щелкала от напряжения. Казалось, он хочет через рот высосать мою душу и молодость. Но понимаете, он был очень хорош в немецком… будучи немцем. Плюс когда-то он профессионально играл в гандбол, а еще родился в Лейпциге – на родине моего любимого философа, Готфрида Лейбница, – все это вместе сработало, чтобы привлечь меня.
Моя неприязнь к нему быстро переросла мое одиночество. Я заявила, что больше не хочу с ним видеться, а он все настаивал, что я просто недопоняла его и нам стоит поговорить об этом позже, когда мы снова встретимся, потому что я должна лучше объяснить свое решение… «скажем, завтра?». Сперва я не могла понять, почему мои «мне жаль», «нет» и «прекрати», а затем и отчаянное «прошу, прошу, оставь меня в покое» не действовали. А потом до меня дошло, что он был очень даже не глуп, потому что использовал слова так осторожно, что всегда выходило, будто он мне отвечает, а на самом деле игнорирует сказанное мной, и в итоге все идет по его заранее составленному сценарию, согласно которому он всегда, всегда получает желаемое. Я испугалась не на шутку и сказала ему: «Мне становится страшно, пожалуйста, уважай мое право больше с тобой не видеться и прекрати все попытки дальнейшего общения», – на что он ответил: «Да что с тобой происходит, чего ты там наглоталась? Не думаешь, что я заслуживаю хоть какого-то объяснения и нам следует встретиться завтра, чтобы все обсудить?» Поначалу я отвечала, пыталась поставить более явную точку, но безрезультатно. Спустя месяц такой чехарды моя тревога переросла в сильный страх, и в один жаркий день, сидя в солнечной клетке своей светлой квартиры, я обратилась к «Гуглу» и вбила в поиск «что считается харассментом», «как сделать так, чтобы человек оставил тебя в покое». Так я обнаружила книгу с названием «Сталкеры: руководство по выживанию» авторства Сантьяго Альвареса. В первой главе он пишет:
Каждый день, каждый раз, как вы с кем-то знакомитесь, то встаете перед выбором, можете ли вы реально доверять вашему работодателю, работнику, учителю, таксисту, другу, партнеру или нет. Как бы вы ни надеялись, что ответственность за решение падет на полицию, обслугу, вашего начальника, за свою безопасность в ответе только вы сами, и никто больше. Никто больше не имеет доступа к ресурсу, который может оградить вас от насилия и сообщить, кому можно доверять, – вашей интуиции.
Моя интуиция говорила и говорит о Рихарде Граузаме, что под тонким слоем его левачной экопостпротоправости скрывается уйма жестокого. Я зачиталась текстом Сантьяго Альвареса и распознала черты Граузама в списке «Самые явные признаки того, что человек опасен»: не принимает отказ за ответ (галочка), нет близких друзей (галочка), отрицает факты или заверяет вас, что вы ошибаетесь (галочка), он нарцисс (галочка), стремится контролировать (галочка).
Во второй главе Альварес пишет, что лучший способ победить сталкера – это игнорировать его. Несмотря на все желание как-то ответить на угрозы и харассмент, лучше всего молчать.
Я перестала читать поток имейлов и сообщений, которые он без конца отправлял. В следующие несколько месяцев он звонил мне по четыре раза в неделю, если не больше, один раз заставил ответить, скрыв номер ID абонента. Мне так хотелось ответить на его сообщения, я представляла себе холодную жестокую месть, на которую никогда не решалась. Даже набросала черновик идеального возмездного письма, которое состояло лишь из названия надежной берлинской юридической фирмы, PDF-документа со скриншотами всех его безумных писем и сообщений и предложения: «Если ты не оставишь меня в покое, я тебя засужу». Это письмо до сих пор лежит готовое в черновиках. Я продолжила следовать советам Альвареса. И по сей день не отвечаю на звонки с незнакомых номеров, а Граузам время от времени пишет мне имейлы, которые я удаляю из спама, чтобы лишить себя искушения почитать их чисто ради адреналина. Вечером после вечеринки Габриэля я возвращалась домой на велосипеде, изо всех сил крутя педали. Он шел пешком и пытался бежать наравне со мной. Выглядел он глупо в своих джинсах и кожаной куртке, но мне было страшно, я не знала, что он может мне сделать, и меня подгонял адреналин. Он на удивление быстро бегал, но мне удалось оторваться. Я слышала, как он крикнул: «Я скучаю!» – грустным, разбитым голосом, а потом его шаги стихли. Я пересекла парк Хазенхайде совершенно запыхавшись. Слезла с велосипеда и села на скамейку рядом с самым улыбчивым гамбийским дилером. Схватилась за грудную клетку, проверяя, бьется ли сердце. Мне было дурно, холодно в угасающем солнечном свете, пальцы не слушались, я очень боялась остановки сердца. «Все хорошо, дорогая?» – спросил он. Интересно, знает ли он, как делать сердечно-легочную реанимацию?
5
Новая дружба, старая любовь
Подступал май, и я уже начала заводить настоящих друзей. Мы с Габриэлем периодически виделись, а бариста из «Ростерии Кармы» – рыжий с тату пауков на костяшках – наконец запомнил, как меня зовут. Я нашла группу бега на meetup.com и ранним субботним утром встала, чтобы встретиться с ними в районе Груневальд, откуда в лагеря смерти отправились пятьдесят тысяч евреев. Кроме меня, было всего двое мужчин. Это именно та частая ситуация из тру-крайм-подкаста, слушая про которую я думаю: нет, это точно со мной не случится, я никогда не буду встречаться с двумя взрослыми мужчинами из интернета в лесу в незнакомой стране.
Приехав на место, я поняла, что бояться их совершенно нечего. Олли был высоким мужчиной слегка за сорок, у него был эссекский акцент, и вместо «имя» он произносил «ийййймя». Черты лица у него были разрозненными, но улыбка и голубые глаза-бусины собирали все воедино. Он горбился, и одна нога у него была завернута внутрь во время бега, а еще он бегал в массивных кроссовках из-за плоскостопия. Несмотря на все это, бегал он быстро. Эвану было немногим больше тридцати, он приехал из Аризоны, у него были коричневые бархатистые локоны и карие глаза. Во время бега он как будто бы совсем не двигался, а ноги едва отрывались от земли, плывя над ней с легкостью каботажного фрегата.
Не помню, что я им наплела, – я уже потеряла нити лжи о том, чем зарабатываю на жизнь в Берлине. Вариации от помощи по дому до учебы на философском так запутались, что я пришла к абстрактной формулировке о «работе» в ответ на вопросы. Но мы все равно почти не говорили, потому что тропинки были песчаными, покатистыми и дышать удавалось с трудом.
Парни побежали из леса в центр Берлина, но я слишком устала и не присоединилась к ним. Я села на наземку, доехала до «Янновицбрюкке», а потом спустилась в метро, что было равносильно путешествию из рая в ад. Наземка проходит по земле, и вагоны отапливаются зимой. Сиденья расставлены в небольшие группы, анахронизм, который может обеспечить знакомство с незнакомцем в поезде. Метро под землей и куда больше напоминает атмосферу «Полуночного экспресса»: плохое освещение, пластиковые узорчатые сиденья. Там полно героинщиков с разбухшими венами, которые шатаются туда-сюда по трясущимся переходам, словно модели на подиуме обреченных.
Я шла мимо «Кроличьей норы», печально известного круглосуточного бара в нескольких минутах от дома, когда повстречала Себастьяна, с которым встречалась в университете. Сначала я была уверена, что мне померещилось: он кучу раз виделся мне в разных маловероятных местах. Однако вместо того, чтобы исчезнуть по мере моего приближения, черты его становились все отчетливее, пока не стали совсем ясными. Я стояла в пяти метрах от него, и не было никаких сомнений: это Себастьян. Взъерошенные русые волосы, строгий римский профиль, широкий лоб. И борода![20]20
В университете Себастьян хотел ее отрастить, но в то время ему удавалось достичь лишь тонкой занавески едва заметных волосков.
[Закрыть] Он шел мне навстречу и говорил с девушкой на велосипеде. Она громко отвечала, и хотя я не могла разобрать ее слова, так здорово было услышать английский! Вряд ли он ассимилировался здесь, раз встречался с иностранкой. Не помню ее лица, но будь оно красивым, я бы точно не забыла. Я рефлекторно, даже не подумав, окликнула его. Он не услышал, и тут сработал мой инстинкт выживания. Я шагнула в сторону, в «Кроличью нору», и они прошли мимо, даже не взглянув в мою сторону.
В баре люди курили, потели, кто-то скрипел зубами – верный признак челюсти кокаинщика. За баром стояла женщина с темным слоем тональника и макрельно-голубыми глазами. Она одобрительно указала пальцем на мои кроссовки: «ЗОЖ!» Я заказала чай и принялась искать Себастьяна в «Фейсбуке». Он не был у меня в друзьях, но у него были свободные настройки приватности, так что можно было увидеть, что да, он живет в Берлине. Что неудивительно. Он был хипстером, знал немецкий и несколько раз повторял мне, что хочет переехать в Берлин после окончания учебы. Я ждала, что мы пересечемся, может быть, даже надеялась.
Прежде чем выйти из сети, я просмотрела его хронику. Он был на первом курсе аспирантуры экономического факультета в Свободном университете Берлина. Я смотрела на него в Темпельхофер-Фельд, у Бранденбургских ворот, видела кучу его снимков с американской девушкой Эмилией. Видела их на фото в Медельине. Я бы так хотела поехать туда, но он ни разу не спросил. Она была уродливее меня. И мне это даже не льстит. Просто факт.
Конечно же, я подумала написать ему. Казалось, совпадение слишком невероятное, чтобы ничего с этим не сделать. Меня волновало, что, шагнув в бар, я увильнула от своей судьбы и она могла быть этим очень недовольна. Но даже если бы я написала, он бы вряд ли ответил, потому что не очень-то хотел продолжать общение. Он проигнорировал мой ответ на его последнее письмо. Наверняка Себастьян подумал бы, что я приехала в Берлин за ним, и удалил бы мое сообщение, как я удалила письма Рихарда Граузама.
Или… он мог ответить, и мы бы встретились. Он бы вел себя так душевно, а я была бы разбита, и вся эта история завертелась бы вокруг него. В действительности он не так важен; его персонаж точно не заслуживает уделенного ему внимания. В нашей паре я была интереснее. И умнее. Когда мы встречались, он не так уж мне нравился. И я постоянно обманывала его. Он был слабым, им было легко командовать. Я намного сильнее привязалась к шраму от нашего расставания, чем к нему как к личности. В нем не было ничего ужасного – он был добрым, просто не мужчина мечты, и, если я создала из него образ особенного для меня человека, это все книга. Но не он сам. Впрочем, я правда желаю ему с его американской девушкой всего самого лучшего.
Придя домой, я решила, что надо прибраться, и стала разгребать и структурировать ящики, забитые старыми чеками из супермаркетов и листочками по учебе. Я вытащила стопку дневников Э. Г. Почерк был скомканным, но читабельным. Первую неделю я пыталась прочесть их, но мне не хватало знания языка. Теперь я бы поняла почти все оттуда. Я надеялась найти что-нибудь грязное: сексуальные извращения, сведения о слежке за бывшим, на худой счет – признание во лжи и обмане, – но дневники содержали только скучные списки ее еженедельных расходов и идей для саморазвития: «Никаких сладостей после 16:00!» Так хотелось написать ей на полях: «Ты красавица! Ты можешь есть ВСЕ ЧТО УГОДНО в ЛЮБОЕ ВРЕМЯ! P. S. Твоя кожа и так выглядит увлажненной!» Потом я решила, что нет, наверное, это ее напугает, а не порадует. Позже в тот день я поехала в Темпельхофер-Фельд на велосипеде и валялась на траве с «Волшебной горой». Себастьян очень любил этот роман. Он постоянно говорил, что я должна прочитать его, что мне очень понравится, но вот я была на пятнадцатой странице из тысячи двухсот, и это было так нудно, что лучше бы я принесла с собой немецкую грамматику. У меня сдулась шина, и я не смогла призвать необходимые для ремонта средства. День стал мутным, серым, жарким и бесячим. Я прочла двадцать пять страниц и заглянула в телефон. Ни сообщения в «Фейсбуке» или «Ватсапе».
Я проверила спам и нашла имейл с неизвестного адреса:
Дафна… как у тебя дела?! И где… вчера ты явилась ко мне во сне и во время медитации. Может, сходим на йогу вместе? Пожалуйста?..
Я скучаю…
Это был Рихард Граузам. Стоило только подумать, что у меня кончился запас адреналина, как тело умудрилось выбросить в область живота новую дозу. Господь, он что, за мной прямо сейчас наблюдал? Или я слишком переживаю? У меня паранойя?
Я перечитала его письмо. Слышала в голове его голос, читающий эти строки. Эллипсы напомнили мне, как он выговаривает предложения с вопросом на конце. Каждый раз, говоря по-английски, он звучал иронично, как будто весь язык был для него одной большой тупой американской шуткой. Он прислал имейл сорок секунд назад. Я не сомневалась, что он далеко от меня, но все же он щелкал у моего носа пальцами, запугивая и требуя моего внимания. Как он вообще мог меня заинтересовать и заставить слушать его?
Я снова обратилась к рекомендации Сантьяго Альвареса – не отвечать. Удалила письмо и отложила телефон, будто ничего и не было.
Я посмотрела в западную сторону парка. Ветер набрал силу, и тяжелые серые тучи скапливались вдали. Я услышала, как меня зовут, это была Кэт. У нее были грязные лохматые волосы, одета она была в длинный топ, потертые джинсы и запачканные конверсы. И выглядела потрясающе.
– Дафна, приве-е-е-ет, как ты?
– Привет! А ты как?
– Хорошо!
– Тебе понравилась вечеринка Габриэля?
– Да нет на самом деле. Когда ты ушла, я ни с кем особо не поговорила.
Мне стало стыдно за то, как я выскользнула, пока она была в туалете, и я попыталась извиниться, но она перебила, спросив, хочу ли я заглянуть к ней в гости.
Я продумывала отговорку: встреча, ужин, дедлайн по эссе; но Кэт знала, что у меня нет дел, – я рассказывала, что иногда подрабатываю бебиситтером, но за работу это не считалось, и сама Кэт тоже нигде не работала. К тому моменту мы провели уже достаточно времени вместе, но меня все не покидало странное, неуютное ощущение рядом с ней. Мне было так одиноко, что я согласилась, и мы ушли из Темпельхофер-Фельд.
Я знала, что она живет со своим парнем, который толкал наркоту, и, наверное, пошла к ним только потому, что мне было любопытно на него посмотреть. Я не собиралась дружить с ней. Мы ехали по грязной и настолько узкой тропинке, что не могли уместиться рядом на велосипедах. Она говорила со мной через плечо и все время материлась. Я почти ничего не расслышала, да и не пыталась. Я внимательно следила за дорогой, стараясь понять, куда мы едем, запомнить путь: супермаркет «Алди», матрас с надписью баллончиком POST-ANAL, – потому что у меня садился телефон, а мы въезжали в незнакомый мне район южного Нойкёльна. Я переживала, что потеряюсь, когда стемнеет.
Мы остановились у Späti, «шпэти», потому что Кэт хотела купить соломку с солью. Spätis, или Spätkauf, буквально переводится как «поздний магазин», и это одна из вещей, за которые я люблю Берлин. Они представляют нечто среднее между нью-йоркскими bodegas и парижскими épicerie[21]21
Bodega – небольшой мини-маркет, управляемый владельцем, в котором подают горячую и готовую еду, часто открыт допоздна и, как правило, с этническими рыночными влияниями. Épicerie – бакалейная лавка во Франции. – Прим. пер.
[Закрыть]. В Берлине шпэти держат в основном турки, из-за которых мне и нравились эти магазины: турецкие иммигранты часто говорят на очень простом немецком, и я понимала их, а они понимали меня, ведь мы сталкивались с одинаковыми языковыми трудностями. И они вели себя куда приятнее бывших гэдээровских силовиков, которые работают в немецких супермаркетах и смотрят на меня с презрением и непониманием, если я что-то не так произнесу.
Именно этот шпэти по пути к Кэт станет для меня важным местом, в котором я познаю мгновения чистого ужаса. Его владельцем был армянин, родившийся в Восточной Турции. Ему помогали две красавицы-дочки подросткового возраста, которые выглядели как детки: платья с оборками, заплетенные волосы. Когда мы с Кэт зашли за соломкой, они не обратили на нас внимания, и она сказала, какое это облегчение – поговорить с кем-то, кто ее действительно понимает и даже думает как она, что звучало смешно, ведь я ни слова из сказанного ею по дороге не разобрала. Она жила в типичном неприметном здании. Hausmeister, «хаусмайстер», вытирал полы в подъезде, лестница сияла чистотой и пахла грейпфрутовым чистящим средством[22]22
Hausmeister – еще одна фишка Берлина. Это что-то вроде нью-йоркского super или французского консьержа, хотя зачастую (но не всегда) дружелюбнее. В доме Э.Г. обязанности хаусмайстера на себя взяла сама фрау Беккер. Я пару раз видела ее во дворе, суетящуюся без толку в фартуке и желтых резиновых перчатках.
[Закрыть].
Квартира Кэт была на первом этаже и не такая чистая, как подъезд. В ней была гостиная с мебелью, обтянутой черной потрескавшейся искусственной кожей, слишком ярко освещенная кухня и узкая спальня с одинокой незаправленной кроватью. Выглядело неприглядно, как одна из потенциальных фотографий Трейси Эмин, которая принесла бы ей целое состояние[23]23
Отсылка к знаменитой работе художницы «My bed». – Прим. пер.
[Закрыть]. Тут и там были следы искренних попыток создать нормальный взрослый быт: полка, заставленная специями, веселые медные подносы, гравюры в аккуратных рамочках и меловая доска для записи дел. Однако эти полные надежды старания затмевали огромные пятна неряшливости: голые лампочки без плафонов, стопка мисок в роли пепельниц, старые бульбуляторы с протухшей водой. Кэт предложила чай. Она достала блюдо с кунафой, этой выпечкой, похожей на птичье гнездо, которая на вид лучше, чем на вкус. Они тонули в луже сиропа с фисташками.
– Люблю арабскую еду с орехами, – сказала она, хотя совсем не верилось, учитывая, какой тоненькой была Кэт. – Арабы на орехи очень щедры, не то что евреи! – Этот ее всегдашний топорный антисемитизм поражал, но уже был привычным. Кэт напомнила мне о группке студентов, которых я повстречала, учась в Оксфорде: они думали, что полусерьезный антисемитизм и «говорить как есть», когда дело касается евреев, было чем-то крутым и авангардным.
Она отщипнула немного сладких ниточек десерта и рассказала, что познакомилась со своим парнем, шведом Ларсом, когда покупала у него наркоту в одном стокгольмском баре. Они переехали в Берлин год назад. Они вместе ходили по клубам и делили рацион из экстази, кокаина и кетамина, но ее это уже достало, как и фальшивые людишки, которых она встречала в берлинском подполье. Ларс обращался с ней как с собственностью, но она думала, что не сможет бросить его после всего, через что они прошли, но поговорить об этом не получится, добавила она, потому что он скоро уже вернется. Она пыталась закончить свою магистерскую диссертацию по истории искусств на тему фашистской архитектуры, но с Ларсом и его дружками это невозможно. Она хотела проводить время с другими людьми, настоящими, вроде меня.
– Угощайся, пожалуйста, – предложила она. – Только не говори, что ты на диете[24]24
Быть на диете стало ужасно немодным. Никто не признает, что следит за питанием, хотя следят все. А все потому, что «прогибаться под патриархат» считается нефеминистским и сигнализирует, будто ты не любишь себя, что не только неприемлемо, но и жалко.
[Закрыть]. Ешь, пока парни не вернулись, потому что тогда ничего не останется.
Я согласилась на тарелочку этой выпечки. И сказала, что я тоже задолбалась от этой тусовочной жизни (ложь; я так и не побывала ни в одном берлинском клубе), что тоже была одинока (правда) и так же устала от поверхностности всех моих отношений. Я поделилась, что преобладающей стадией моего существования в двадцать с лишним лет было одиночество и как часто жизнь казалась мне просто подделкой, как я не могла избавиться от чувства, что моя настоящая, хорошая жизнь шла где-то в другом месте, и как мне было страшно, что я так и не найду ее и что я пропущу весь концерт, шатаясь за кулисами. Я рассказала о венесуэльцах, русской Кате и Габриэле – о том, что никто из них меня вовсе не знал и не пытался включить в свою жизнь, но она перебила:
– Ох, с Габриэлем даже не пытайся. Евреи очень экономят время, разве нет, они не заводят близких друзей.
Пришел Ларс. Он был высоким и широкоплечим. Мы осторожно обнялись, потому что он повредил средний палец на правой руке и обмотал его толстым белым бандажом. Он спросил, хочу ли я кофе, помолол его и приготовил в ибрике на плите. Парень выглядел нездорово – глаза у него заплыли желтовато-яичным оттенком, но это его не портило. В самом деле он обладал харизмой и выглядел как человек, знающий толк в реально безумном веселье. Я заметила, что от него пахнет, учуяла, когда он потянулся обнять меня. Я сидела «по ветру» и дышала этим, когда он возился с кофе. Затем он сел так близко, что наши плечи терлись друг о друга. Я сказала «нет, спасибо» сахару, нитевидной выпечке, соленой соломке и косячку, который он скрутил, но решительное «да» двойной водке с «Ред Буллом», которая оказалась чуть теплой и анестезирующей. То что надо.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?