Текст книги "Саблями крещенные"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sablyami-kreschennye-128358.jpg)
Автор книги: Богдан Сушинский
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 7 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
24
Теперь Коронный Карлик не только передавал с помощью д’Оранж нужные королеве и Потоцкому сведения, нередко смахивающие на слегка завуалированные инструкции, но и все чаще пользовался данными, которые поставляла ему сама графиня. Клавдии это нравилось. Пока она нужна этому варшавскому гному, она в безопасности.
– А что наш коронный гетман граф Потоцкий? Как он воспринимает всю ту реальность, в которой оказался?
– Сказал, что совершенно не удивится, если до приемной короля Хмельницкий так и не дойдет. – Произнеся это, д’Оранж многозначительно взглянула на тайного советника.
Вместо ответа он задумчиво набрал в ладонь воды и медленно сливал ее на плечо графини, наблюдая за синеватой струйкой.
– Мог бы и не дойти. Но ведь нам он еще понадобится. И не только в ранге союзника. Мне хорошо известно, что к сегодняшнему дню Запорожская Сечь почти опустела. Сейчас там кормят вшей не более сотни спившихся бездомных рубак. Но если с Хмельницким и дальше вести себя так, как повел себя судья, ему ничего не останется, как упасть в ноги этим рубакам. А потом он соберет еще сотни две-три ненавистников нашей веры да кое-каких обиженных судьбой полковников, сотников и местных атаманов на сторону свою перетянет…
– И что после этого последует? – невинно поинтересовалась Клавдия, зная, что Коронный Карлик прекрасно понимает: план дальнейших действий интересует не ее, а королеву.
– Вот тогда мы и бросим против него реестровиков нового гетмана, господина Барабаша. Булаву – ее ведь, в любом случае, отрабатывать надо. Отрабатывать надобно гетманскую булавушку – вот в чем дело! Ну а мы поможем ему несколькими полками коронного войска. Тех реестровиков, которые после этой казачьей рубки в живых останутся, перебьем, причем о гетмане тоже не забудем. Так что перед новым королем, от имени которого собирается править Мария Гонзага, Украина предстанет смиренной польской провинцией, где для Польши всегда будет хватать и хлеба, и солдат.
– Но может случиться и так, – добавила Клавдия, – что, отчаявшись получить поддержку короля, полковник Хмельницкий опять вынужден будет броситься в ноги королеве, а то и Потоцкому…
– Вы очаровательная женщина, д’Оранж. Жаль, что у меня нет времени, – с тоской в голосе проговорил Коронный Карлик, поглаживая влажной ладонью по ее мокрой шее. – Иногда мне хочется купать вас, как младенца. Но… королевская служба есть королевская служба.
Графиня поняла, что такой исход – Хмельницкий у ног королевы и Потоцкого – для тайного советника был бы нежелательным. Хотя он вполне допускает его.
Уже попрощавшись с Клавдией, Коронный Карлик вдруг задержался у порога.
– Скажите, графиня, королева понимает, что, оставшись без мужа, ей придется выбирать между двумя братьями Владислава IV – Каролем и Яном-Казимиром?
– Ох, как же ей не хотелось бы представать перед подобным выбором!
– Понятно, что не хотелось бы…
– К тому же неизвестно, как на это соперничество двух братьев посмотрят церковники.
– Это-то как раз известно, – вежливо улыбнулся Коронный Карлик. – Могу предсказать с прозорливостью пророка Иеремии. Но стоит ли мне, многогрешному, отягощать душу еще и всевозможными предсказаниями? Почему вы столь неожиданно умолкли, графиня?
– Вы ведь ждете, что я назову имя одного из претендентов?
– Жду. Чего же мне еще ждать? И вообще, ради чего я, по-вашему, притащился к вашей обители? Только не пытайтесь убедить меня, что королева не называла его.
Графиня явно замялась, однако тайный советник почувствовал, что имя она все же слышала. Или, по крайней мере, догадывается, который из двух братьев Владислава для Марии Гонзаги был бы предпочтительнее.
– Но ведь существуют и другие претенденты на трон. Разве не так?
– Напомните королеве, что в Польше она королевствует лишь до тех пор, пока королем является ее муж. Тем более что сын ее, наследник трона, погиб. К тому же, королей в Речи Посполитой, в отличие от Франции, избирают. Так что с наследниками у нас считаются так же мало, как и со вдовствующими королевами.
– Этого-то Ее Величество и боится, – робко вставила графиня. Когда Коронный Карлик входил в раж, суждения его становились настолько резкими и категоричными, что возражать ему уже было бесполезно.
– Так вот, графиня д’Оранж, напомните своей соплеменнице, что здесь – не Франция. Многие поляки и сейчас недовольны, что у трона уселась француженка, словно у нас своих, польских львиц, не хватает.
– Я это уже почувствовала.
– Но главное – шепните ей на розовое ушко, что тот из королевичей, который все же получит корону, вовсе не обязательно должен избрать себе в жены вдову брата. Скорее, наоборот, традиции нашей церкви решительно против того, чтобы брат покойного вел под венец, как у нас говорят, братовую. А уж наш благословенный примас Гнезна [14]14
По польской конституции того времени, в случае смерти короля, примас церкви сам созывал сейм и до выборов нового правителя принимал руководство страной на себя. Что и было сделано главой польской католической церкви примасом Гнезной после смерти Владислава IV, наступившей 2 мая 1648 года, как раз во время начала освободительной войны украинского народа под предводительством Богдана Хмельницкого.
[Закрыть], этот старый религиозный моралитик, постарается представить новый брак королевы в том свете, в каком он выгоден тем, кто стоит за ним. А кто за ним стоит, вы знаете. Вы поняли меня, подруга королевы?
– Поняла.
– Так кого она предпочитает? – уже спокойнее, почти ласково, поинтересовался Коронный Карлик.
– Грешно говорить такое при живом-то муже. Даже думать грешно…
– Хватит! – резко прервал ее варшавский гном. – Я уже однажды просил вас, графиня, в моем присутствии о грехах и божьих чудодействах, равно, как и святотатствах, не говорить.
– Я всего лишь повторяю слова королевы.
– В таком случае, повторяйте то, что достойно повторения.
– Как мне удалось выяснить, среди избранников королевы братьев Владислава нет.
Коронный Карлик набрал в ладошку воды и пронаблюдал, как она медленно стекает между пальцев.
– Странно. И рискованно. Тем более что мне хорошо известно: Яну-Казимиру королева Мария Гонзага нравится. Как женщина… нравится, – настойчиво уточнил Коронный Карлик. В то время как брат его, Кароль, наоборот, откровенно недолюбливает супругу своего старшего брата.
– Это правда? – сразу же насторожилась графиня. – Уверяю вас, Мария даже не догадывается об этом. Да и от кого она могла узнать? С Я?ном-Казимиром они почти не виделись. К тому же он несколько лет провоевал на стороне Испании, против Франции.
– Превратившись со временем из воина – в узника кардинала Ришелье. Чем оказал немалую услугу ордену иезуитов, который сначала заполучил князя в качестве монаха, а потом и в качестве кардинала.
– Должна признать, что у вас довольно точные сведения.
Со слов королевы, графиня уже знала, что князь Ян-Казимир почти всю свою молодость сражался под знаменами Испании, но, в конце концов, попал в плен и по приказу кардинала Ришелье содержался в Венсеннском замке. Как следует из рассказов Марии Гонзаги, его брату, польскому королю Владиславу IV, да и ей самой, стоило больших усилий добиться освобождения принца. Но вот что странно: сразу же после освобождения князь Ян-Казимир был пострижен в монахи и в течение года познавал святости иезуитского ордена в Италии, под бдительным присмотром одного из кардиналов. Через четыре года, убедившись, что князь оказался способным учеником и достойным иезуитом, его, неожиданно для польского двора, возвели в сан кардинала.
– Однако же напомню, что и его брат, князь Кароль, тоже стал кардиналом иезуитов, – напомнила графиня.
– Что свидетельствует о мудрой предусмотрительности отцов ордена, стремящихся держать в своих руках обоих претендентов на польский трон.
– Кто же из них, уже на ваш взгляд, предпочтительнее для королевы?
– Наконец-то, графиня, вы поинтересовались тем, что больше всего интересует сейчас нашу королеву.
Появилась служанка и, не произнеся ни слова, долила в ванну ведро теплой воды.
– Так кто же? – напомнила о своем интересе д’Оранж.
– Тот, кто предпочтительнее для ордена, – Ян-Казимир. Хотя и Кароль тоже не намерен просто так вот, взять и отступиться от трона. В этой ситуации для Марии небезразлично, что Ян-Казимир будет добиваться ее руки, в то время как Кароль спокойно может обойтись без ее присутствия у трона. Вы все поняли, графиня д’Оранж?
– Теперь да.
– «Теперь», – снисходительно хмыкнул Коронный Карлик. – Слава богу, что хоть теперь. В беседе с Ее Величеством ничего не напутаете?
Клавдия взглянула на него с явной обидой.
– Как можно?! Судьба трона решается.
Он конечно же был несправедлив по отношению к графине. Уж кто-кто, а тайный советник прекрасно знал, что д’Оранж обладает почти феноменальной способностью дословно воспроизводить разговор, по меньшей мере, недельной давности. Причем это уже было проверено. Коронный Карлик обнаружил ее способности случайно, после того как узнал, каким образом графиня воспроизвела королеве беседу с одним из людей, близких к канцлеру Оссолинскому. Не зря же канцлер тогда рассвирепел и потребовал убрать не только служаку-болтуна, но и графиню.
Со служакой все оказалось просто – имел несчастье случайно утонуть в Висле. Причем уже раз через день после того, как канцлер объявил о повышении его в должности. А вот Клавдию решили проверить с помощью Коронного Карлика, умеющего ценить любой талант. Особенно если он способен сослужить добрую службу его тайной миссии.
– Однако же судьба трона никогда не решается сама по себе. Ее всегда решают люди. В данном случае многое зависит от королевы, – твердо заявил тайный советник, оставляя «божественную купель» графини д’Оранж. – Это она должна решить и решиться. А главное, сделать это как можно скорее, иначе может оказаться настолько поздно, что в ее слугах уже никто нуждаться не будет.
– Она всегда прислушивается к вашим словам, – заверила его Клавдия.
– Тем не менее вам, графиня, хотелось бы, чтобы на ее месте оказалась другая королева – женщина, способная еще больше прислушиваться к моим словам?
– С чего вы взяли?!
– Нет? Вам бы этого не хотелось? Тогда почему вы удивляетесь, что королева прислушивается к моим словам, а не к нашептываниям примаса Гнезны или к ворчанию некоторых сенаторов?
В том, что графиню д’Оранж Всевышний наделил талантом посредника, Коронный Карлик убедился сразу же после знакомства с ней. Однако ему еще понадобилось несколько серьезных проверок, чтобы уверовать, что она к тому же приучена говорить только тогда, когда от нее требуют не молчать; и молчать тогда, когда ничего иного от нее не требуется.
«Нужно будет как-то навестить пансион этой самой маркизы Дельпомас, – сказал он себе после завершения визита к графине. – И, возможно, подумать о создании такого же пансиона в Варшаве, чьи авантюристки не уступят не только авантюристкам Парижа, но и Рима. Под патронатом все той же графини д’Оранж».
25
Погрузившись в работу, Пьер Шевалье не сразу заметил оживление, потревожившее полуденную дремотность Скифской могилы.
– Ведите сюда этого христопродавца! – донесся до него торжествующий голос полковника Голембского. – Пусть летописец казачества полюбуется им и «воспоет» его подвиги! – расхохотался полковник. А хохотал он обычно так, что все находившиеся неподалеку кони в страхе начинали ржать.
– Что здесь происходит? – вышел из шатра секретарь посольства.
– Кажется, вы истосковались по общению с истинными казаками? – похлопывал полковник лезвием пехотного палаша по голенищу. Его худое, почти изможденное лицо казалось еще костлявее, а желваки буквально врезались в тонкий пергамент уже основательно морщинившейся кожи. – Примите от меня этого пленника как дар самой Истории.
– Так это действительно казак или всего лишь обычный восставший крестьянин? – взглянул Шевалье на подведенного к нему приземистого, кряжистого воина с широкоскулым лицом, подернутым щедрым, степным, под потускневшую червленую медь, загаром.
– Судя по тому, что на бритой голове у него косичка, «осэлэдэць», как говорят украинцы, – уперся полковник острием палаша в живот пленника, – это все же казак. Эй, ты, – еще решительнее врезался он сталью в тело повстанца. – Ну-ка, назови себя. И отвечай на любые вопросы этого французского офицера на польской службе.
– Имя мое ты уже знаешь, полковник: казак я.
– Из каких именно казаков – запорожских, реестровых, надворных? Тебя спрашивают!
– Из запорожских. Только ты не очень храбрись, лях. Оставь свою храбрость на то время, когда наш атаман станет допрашивать тебя, – осклабился в презрительной ухмылке казак…
Полковник отвел палаш, замахнулся, но легшая на плечо рука Пьера де Шевалье заставила его сдержаться.
– Обычно они начинают говорить только после того, как с них начинают сдирать шкуру. Да и то лишь после третьего ремня, – несколько растерянно заметил стоявший за спиной пленника польский хорунжий. – Этот все же разговорчивый попался.
– Как вы его схватили? Разве был бой? – поинтересовался француз. – Для меня это важно.
– Из казачьей разведки он, – объяснил хорунжий. – А мы в засаде были, вон там, в поросшем терновником яру. Одного убили, один вернулся к своим, а под этим завалили коня, а самого его слегка ранили в ногу.
– Поспешите, если действительно желаете поговорить с ним. Когда его начнут допрашивать мои драгуны, говорить вам уже будет не о чем, – предупредил полковник.
– Я – подданный французского короля, – обратился Шевалье к пленнику. – Я не принимаю участия в боях, а только описываю то, что здесь происходит. Вы согласны уделить мне несколько минут, чтобы я смог задать два-три вопроса?
Казак молчал, исподлобья, оценивающе осматривая Шевалье. Одет он был так же, как и остальные польские офицеры, и пленник, очевидно, не верил ему.
– При этом вы не обязаны отвечать на мои вопросы. Во всяком случае, никто не будет заставлять вас делать это под пытками. Для меня важно знать правду. Тем более что я совершенно не буду интересоваться тем, что является тайной вашего отряда.
– Ну, тогда ладно, спрашивайте… – неохотно, оказывая огромную услугу иностранцу, согласился пленник. – Только раскаиваться перед вами не собираюсь.
– Я сам еще ни разу в жизни по-настоящему не раскаивался, – вежливо признался Шевалье, улыбнувшись, как давнишнему приятелю. Хотя тотчас же стыдливо согнал эту улыбку. Вспомнил, что перед ним человек, который буквально через несколько минут будет подвержен нечеловеческим пыткам, а затем казнен. Возможно, у него же на глазах.
«Несколько минут нашего спокойного человеческого общения – все то лучшее, что осталось у этого человека в его жизни, – объяснил себе Шевалье. – Поэтому тебе не в чем упрекать себя. Разве что попросить полковника пощадить его… Но ты обещал не вмешиваться в их дела. Таково условие твоего похода в степь».
Руки у пленника связаны не были, и, чтобы уменьшить риск, хорунжий приказал одному из драгун стать у входа и следить за каждым его движением.
26
Беседа затягивалась. Оказалось, что пленник, так и не соизволивший назвать свое имя, уже шесть лет провел на Сечи и хорошо изучил обычаи и традиции казачьих кошей. Кроме того, он был обучен грамоте и показался Шевалье довольно сметливым. Да и ответы его представлялись достаточно точными, хотя и преподносились с очень странным для обреченного чувством юмора.
– И в I III се же мне непонятно, почему вы так враждебно настроены против Польши. Ведь ее короли никогда особенно не возражали против того, чтобы казаки добывали себе славу в Крыму и на Черном море. Ваше воинское товарищество было освящено еще Сигизмундом I Старым. Сам великий Стефан Баторий пожаловал вам в качестве казачьей столицы город на Днепре, этот, как его… – пощелкал Шевалье пальцами, пытаясь вспомнить название.
– Трахтемиров… – с ироничной улыбкой на губах подсказал казак. – Вот уж осчастливил…
– …А если Сигизмунд III и Владислав IV и предпринимали какие-то вынужденные, решительные действия против казаков, – не поддался на его провокацию француз, – так ведь действия эти, как мы уже выяснили, вынужденные. Что совершенно меняет отношение к ним.
Грустно улыбнувшись, пленник мельком оглянулся на явно заскучавшего часового, стоявшего у входа в шатер.
«Если он попытается бежать, я не стану препятствовать ему», – сказал себе при этом Шевалье, точно уловив настроение казака.
– Польские короли действительно время от времени жалуют казаков и вообще украинцев, то землями, которые всегда принадлежали украинцам то вдруг каким-нибудь городишком, который непонятно по какому праву поляки считают своим. Но ведь подобных милостей мы уже добивались и от турок, и от литовцев, татар… А знаете, в чем секрет этих королевских милостей? – пленник выдержал паузу, достаточную для того, чтобы собеседник успел подумать над разгадкой этого секрета и даже ответить, если только пожелает. – В том, что путь к королевским сердцам мы всегда прокладывали себе казачьими саблями, которыми все мы, во славу земли своей, крещенные.
– Крещенные казачьими саблями, говорите? Наверное, это очень точно подмечено.
– Если бы вдруг англичане захватили Францию, а потом милостиво позволили французам владеть не всей своей землей, а каким-либо захудалым городишком в далекой провинции, вы, господин писарь, конечно же плакали бы от умиления и бросились бы воспевать добродетель английского короля. Разве не так? И вас, естественно, возмущало бы, что какая-то девица из Орлеана поднимает народ, собирает войска и идет громить англичан…
– Вы настолько хорошо знаете историю Франции, что слышали даже об Орлеанской Деве Жанне д’Арк?! – приподнялся Шевалье, упираясь руками о столик. – Но о ней и в широко просвещенной Варшаве знают пока еще далеко не все. Где вы получали образование?
– У сельского дьяка, всего лишь у дьяка, – с улыбкой успокоил историографа пленник. – О вашей Орлеанской Деве я слышал от вашего же земляка, французского офицера Боплана. Я был реестровым казаком и почти два месяца охранял его вместе с польскими гусарами. Не пойму, правда, почему, но инженер любил беседовать со мной так же подолгу, как и вы. Кто знает, может, тоже собирается описывать, как мы, казаки, по польским представлениям, «бунтовщики и злодеи», грешим против Бога, отстаивая все то, чем Богом был наделен наш народ.
– Так, значит, вы встречались с фортификатором де Бопланом… – Вряд ли пленник сумел расслышать в его голосе те нотки разочарования и легкой зависти к коллеге по перу, которые и сам Шевалье не очень-то пытался слышать. – Что ж, и в самом деле интересный собеседник. Могу понять господина де Боплана, могу понять… Не смею вас больше задерживать.
И как же галантно это было сказано человеку, для которого прощание с благовоспитанным французом было равнозначно прощанию с жизнью!
Шевалье вновь поднялся, на этот раз давая понять, что их беседа завершилась. Казак вновь едва заметно оглянулся. Трудно сказать, что в эту минуту отвлекло внимание часового, не расслышавшего последних слов француза. Скорее всего, он засмотрелся на то, что происходило справа от шатра. И этого было достаточно, чтобы пленник ринулся на него, мгновенно повалил на землю, ногой выбил из руки саблю и, подхватив ее, бросился к стоявшему рядом коню.
Выскочивший вслед за ним Шевалье так и не схватился за пистолет, хотя, несомненно, мог сразить казака. Вместо этого он невозмутимо проследил, как пленник вскочил в седло и понесся по склону вниз. Однако кто-то из заметивших его побег драгун выстрелил в коня.
Оказавшись на земле, казак подхватился и отбил удар напавшего на него поляка. Но долго продержаться, а тем более спастись, он уже не мог. Убив одного из поляков, он сам вскоре оказался пронзенным копьями. А еще через мгновение его голова оказалась насаженной на пику и вознесенной над польским лагерем.
«Азиаты – они и есть азиаты, – сокрушенно покачал головой Пьер де Шевалье. – Но, как бы ко мне, как историку и летописцу, со временем ни относились, воспроизводить на бумаге подобные жестокости я не стану. Пусть вся эта жестокость останется тайной Скифской Могилы. Вот только спроси себя: будет ли без всех этих кровавых жестокостей твое описание правдивым?»
27
Гяур и Сирко грелись у костра, разложенного позади шатра командира корпуса. Они ждали сотника Гяура и его смертника, но их все не было и не было. Мерно потрескивали сухие сучья костра, пламя врывалось в синеватую темень фламандской ночи, раскаляло ее и струйками чадного дыма устремлялось в поднебесную высь.
– Может, вообще нет смысла затевать всю эту операцию? – нерешительно молвил Гяур. – И стоит ли рисковать жизнью добровольца? Вряд ли испанцы поверят ему и бросятся на штурм форта. Прежде они проведут усиленную разведку.
– И увидят, что казачьего корпуса нет. А по форту, как всегда, бродят полусонные солдаты. Пойди, установи их численность. Зато ясно видно, что орудий осталось мало. Значит, часть их и в самом деле увезли под стены Дюнкерка.
Сирко мог и не говорить всего этого. План ловушки для испанской эскадры и десанта прибрежных корсаров они разрабатывали вместе, в присутствии полковника д’Ордена, нескольких сотников и коменданта форта. И все же Сирко почти повторил его, вплоть до подробностей. Очевидно, не столько для того, чтобы убедить Гяура, сколько для собственного успокоения.
Кроме всего прочего Гяур понимал, что в военной хитрости, которую они затевали, было что-то вопиюще нерыцарское. Однако высказываться в подобном духе так и не решился.
Наконец появились Гуран и Варакса. Завидев их, полковники поднялись со своих мест, отдавая дань вежливости человеку, жертвующему собой.
Гяур оказался ближе к нему, чем Сирко. Заметив, как пристально всматривается князь в его лицо, доброволец, шедший вторым, остановился напротив него.
– Что, князь, высматриваешь рану от стрелы, которую извлекли из моего тела твои норманны? Тогда, у пылающей церкви?
– Так, значит, я не ошибся? Это вы, отец Григорий?
– Мне запомнить тебя было легче, князь.
– Видите ли, я тогда не к лицу вашему присматривался, а к словам, – вспомнился Гяуру этот человек, распятый между израненным конем и колокольней.
– К словам? Странно, к каким именно?
– К правдивым, а потому почти святым.
– Разве таковые у меня случались?
– Разве нет? Вспомните: «Отче наш, великий и праведный! Воизмени гнев свой яростный на милость христианскую, спаси землю твою святокровную Украйну и народ ее грешномученический!..»
– Так ты, оказывается, всю молитву мою помнишь?! – удивился и даже ужаснулся отец Григорий. – А ведь язычник.
– Не потому помню, что молитва, а потому, что ваша она, считай, на смертном одре молвленная.
– Получается, что вы знакомы? – подошел к ним Сирко.
– Как ни странно, уже встречались.
– Угу, понятно… – Полковник потер пальцами подбородок, взглянул на каждого из них и повернулся спиной, давая понять, что не желает мешать разговору.
– Помните нашу полемику о мече и посохе Моисея? – Гяур заметил, что разговор бывший священник начал с обращения на «ты», однако это не шокировало его.
– Это когда у запруженной трупами реки твой полк спас от гибели наше местечко, развеяв при этом отряд татар? Помню.
– Почему теперь вы все-таки избрали меч?
Отец Григорий поднял попавшую ему под ноги ветку, повертел ею и хотел было швырнуть в костер, но в последнее мгновение передумал и, еще немного повертев, опустил к своим ногам. Возможно, теперь, решаясь на муки пленника, он, как никогда раньше, обостренно осознал, что оно такое – истинное милосердие. И не только по отношению к человеку.
– После нашего спора у реки я долго думал над всем тем, что ставит нас перед выбором: меч воина или посох мессии, мощь стали или слово проповедника? Задумывался над этим и здесь, во Фландрии. Но только сегодня понял, что мудрость заключается не в том, чтобы решить, что важнее: меч или посох? А в том, чтобы соединять в душе народа мужество воина с мудростью пророка. Силу защитника – с душевной чистотой проповедника.
– Хотите сказать, что к такому выводу вы пришли только сегодня? Уже решившись стать смертником?
– Приняв это решение, я заставил себя вдруг совершенно по-иному взглянуть на многое из того, что еще вчера казалось незыблемым.
– Это чувствуется… Но почему вы отважились идти к испанцам, обрекая себя на муки?
– Задавая этот вопрос, вы забыли, князь, – обратился отец Григорий теперь уже на «вы», – что перед вами истинно верующий человек, для которого страдание за паству, за христианские души, за народ – высшая цель подражания Христу.
– Извините, вы действительно правы, – задумчиво молвил Гяур. – По странной случайности, я совершенно забыл об этом христианском каноне. Возможно потому, что вопрос был адресован казаку Вараксе, но никак не отцу Григорию.
– В таком случае, признаюсь вам, что тот, настоящий Варакса, чье имя ношу теперь, был истинным казаком. Когда мы виделись с вами в последний раз, он командовал отрядом, защищавшим мой храм. И на руках у меня, мною же отпетым, умер. Меня же кличут Роданом. Казак Григорий Родан, – открыл свою последнюю тайну новообращенный воин и, сочтя, что дань уважения любопытству князя отдана, направился к командиру корпуса. – А теперь внемлю словам твоим, полковник Сирко. Пусть будут они такими же мудрыми, как и мое толкование их. Напутствуй, куда идти и что именно должны услышать от меня враги наши.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?