Текст книги "Саблями крещенные"
![](/books_files/covers/thumbs_240/sablyami-kreschennye-128358.jpg)
Автор книги: Богдан Сушинский
Жанр: Книги о войне, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 32 страниц) [доступный отрывок для чтения: 9 страниц]
8
Кардинал Мазарини спал безмятежным сном человека, укладывавшегося с твердой уверенностью, что, пока он предается снам, ничего в этом мире измениться не может. А потому человечество с содроганием должно ждать каждого его пробуждения.
– Ваше высокопреосвященство! Вы слышите меня, ваше высокопреосвященство? Вас просит к себе королева.
Кто бы мог подумать, что его секретарь виконт де Жермен способен вещать поднебесным гласом ангела? Кстати, о какой, собственно, королеве идет речь?
Кардиналу снилась окаймленная высокими соснами бухточка. Точь-в-точь, как та, что на одной из картин в его кабинете, где изображено побережье у мыса Изола-делле-Корренти на южной оконечности Сицилии. В последнее время кардинал почему-то часто бредил этими, с детства знакомыми ему, пейзажами, мысленно уходя от парижских туманов и версальских сплетен.
– Ваша светлость, господин первый министр, – неслышно ступил несколько шагов виконт де Жермен.
– Подите к дьяволу, – сонно пробормотал кардинал, продолжая наслаждаться пейзажами своей умопомрачительно-солнечной Сицилии, с юными девичьими телами у пенной кромки прибоя и ослепительно белыми парусами, испестрившими божественную гладь залива.
– Но… ваше высокопреосвященство. Вас требует к себе королева, – едва удержался виконт, чтобы не прикоснуться к плечу кардинала.
– Так просит или требует? – прервал размеренное похрапывание неожиданно ясный обыденный голос кардинала.
Уточняя это, он все еще видел рядом с собой оголенное, бронзовое от загара тело пастушки, с которой впервые познал упоительную сладость того безгрешного греха, которому, молясь, но не раскаиваясь, время от времени продолжал предаваться до сих пор. И оттого, что ложе его теперь находится в королевских покоях, а не посреди усыпанных сосновыми иглами песчаных дюн, а тело принадлежит королеве Франции, а не пастушке или пропахшей водорослями и рыбацкими сетями юной рыбачке, адамовы забавы эти не стали более изысканными.
– Она ждет вас в своем кабинете, вместе с главнокомандующим принцем де Конде.
– Вот видите, виконт, с принцем де Конде. Они себе мило беседуют, а вы в это время терзаете меня, прости мне, Господи, все ваши обиды, – широко, по-медвежьи зевнул Мазарини, глядя на угасающее пламя камина.
Он уснул, развалившись в кресле, почти касаясь носками ботфортов ажурной каминной оградки. И пламень костра переплавлялся в его сне на летний сицилийский зной.
– Ее Величество не догадывается, что вы изволили уснуть, – примирительно потер пальцами подбородок секретарь.
– А то бы она отослала этого юного наглеца главнокомандующего назад, в войска, ни с чем. Это вы хотите сказать, де Жермен? – Все так же не спеша, с наслаждением потянулся кардинал, ухватившись разомлевшими пальцами за подлокотники. – Я всегда подозревал, что в душе вы тайно ненавидите всю династию Бурбонов. Но не ожидал, что это способно проявляться столь откровенно.
К счастью для себя, де Жермен научился различать инквизиторские шутки кардинала. Это поначалу ему приходилось туго. А теперь от него требовалось лишь принять правила словесной игры и свято придерживаться их.
– Пусть Господь хранит «французского Македонского», как и весь его род, – без особого энтузиазма благословил главнокомандующего де Жермен, которого кардинал Мазарини давно причислил к лику самых отъявленных безбожников Франции.
Тем временем сам кардинал уже забыл о существовании своего секретаря. С сожалением оглянувшись на камин, словно путник, покидающий теплый очаг, чтобы отдать себя осеннему ненастью, он подошел к столу и с минуту осматривал разбросанные в абсолютном беспорядке бумаги, будто что-то мучительно искал.
– Вы могли бы хоть один раз навести порядок в этих бумагах, мой досточтимый виконт? – недовольно проворчал он, и именно в это мгновение взгляд его остановился на свитке, который еще вчера был доставлен гонцом с фронта.
Весь текст этого донесения состоял из перечня совершенно неожиданных успехов армии в сражениях с испанцами. Прочтя вчера послание принца, завершавшееся, как всегда, длинным перечнем всех видов поставок, которыми королевские министры обязаны были в ближайшие сроки обеспечить войска, Мазарини поймал себя на странной мысли: «Если бы все те победные реляции, которые ложились на этот стол в течение хотя бы последних двух лет, соединить в единый текст, получилось бы описание ошеломляющего завоевания принцем де Конде не только Европы, но и всего мира. Тамерлан, Ганнибал, Македонский, шахиншах персов Аббас Великий, с его маниакальной идеей “один мир – один правитель”, предстали бы перед человечеством необученными новобранцами на плацу у пехотных казарм».
Но почему же тогда, проснувшись поутру, он, первый министр Франции, с опаской поглядывает в окно: не видно ли на дворцовой площади обнаглевших испанских идальго?
С этой воинственно мрачной мыслью кардинал и двинулся к двери, ведущей в канцелярию виконта де Жермена и дальше – к покоям, через которые он проникал в канцелярию королевы, минуя вечно многолюдную приемную и не показываясь кому-либо на глаза. Но уже на пороге задержался, вернулся к столу и со мстительной улыбкой сицилийского пирата схватил последнее донесение.
Пусть только – зная, что за бумагу он держит в руках, – принц де Конде в очередной раз посмеет пожаловаться ему на испанский флот, прибрежных корсар и драгун-рейдеров, совершающих дерзкие набеги на тыловые деревушки и склады его армии.
9
Хозяин встретил их молча. Выслушал, не проронив ни слова, одним только движением руки пригласил в дом, а потом, по лестнице, в мезонин. Так же молча он указал на кресла у стола, на котором, между несколькими бутылками вина, виднелись развернутая карта, квадрант, линейка и миниатюрная бронзовая рында, снятая, очевидно, с последнего корабля, на котором плавал.
Хотя комната больше напоминала штурманскую каюту, нежели жилье рыбака, Шкипер почему-то был одет в черный камзол, белую сорочку с мудреными кружевными оборками на рукавах и короткие черные панталоны. В этом одеянии он больше был похож на университетского профессора, нежели на моряка, о котором ходила слава не только как об опытном шкипере, но и как о пирате, успешно промышлявшем в свое время где-то у островов Вест-Индии, а потом благополучно перешедшем на службу в королевский флот.
– Значит, вы, наконец, решили разделаться с эскадрой испанских рейдеров, – важно произнес Шкипер, садясь на единственный свободный стул последним. Если бы не загарно-пепельный цвет его лица, оно вполне могло бы сойти за аристократическое – столько всего утонченного было заложено в нем природой. – Однако среди вас не оказалось ни одного моряка. Я так полагаю, на паруса глядя.
– Зато мы знали, к кому следует обратиться, – с едва заметной иронией напомнил ему д’Орден. – Теперь, когда цель нашего совета вам ясна, господин Шкипер… Какое решение вы можете предложить?
– Для начала – вина, – уверенно взялся за бутылку хозяин каменной шхуны. – Думаю, что ничего более разумного никто из вас в моем доме не предложит.
С ним охотно согласились. Но когда после третьей кружки Сирко почувствовал, что это предложение Шкипера может оказаться последним, он спросил:
– Какова, на ваш взгляд, цель испанской эскадры? Чего хотят добиться корсары?
– Прежде всего, отвлечь наши войска от Дюнкерка, который испанцы в скором времени вновь намерены штурмовать.
– Они уже подошли к крепости и начали осаду, – уточнил д’Орден.
Услышав об этом, Сирко и Гяур удивленно взглянули на француза, поскольку для них это тоже оказалось новостью.
– Гонец сообщил мне эту весть накануне нашего отъезда сюда, – почувствовал себя виноватым д’Орден. – Не хотел расстраивать вас, людей, штурмом взявших Дюнкерк.
– Но городом они пока что не овладели? – уточнил Гяур.
– Гонец утверждал, что утром город все еще был нашим. Но сейчас дело идет к вечеру.
Полковник грустно промолчал. Он знал, что гарнизон в крепости остался небольшой. Очевидно, в Париже решили, что так скоро испанцы под его стены не сунутся.
– Где базируются эти корабли? – вновь обратился к Шкиперу князь Гяур.
– Во Фландрии. Неподалеку от Остенде. Я так полагаю, на паруса глядя.
– Далековато. Поближе гавани они себе не подыскали? Ведь сейчас корабли рейдируют между Дюнкерком и Кале.
– Такие же эскадры корсарствуют теперь между Гавром и Шербуром, между Сен-Брие и Брестом, у берегов Бретани, – заметил д’Орден. – Однако вопрос стоит того, чтобы на него ответить: действительно, пытался ли капитан галиона «Сан-тандер» присмотреть себе какую-либо бухточку?
Шкипер поднялся, подошел к окну-иллюминатору и так, стоя вполоборота, чтобы держать в поле зрения и своих гостей, и часть залива, в котором, на песчаной отмели, догорали подожженные испанцами рыбацкие челны, произнес:
– В двух милях отсюда, в сторону Дюнкерка, есть удобная бухточка у поселка Анандэ.
– Где расположен мощный форт, который им не по зубам, – оживился полковник.
– Вот именно, мсье. Они трижды пытались высаживаться там, но орудия форта отпугивали корабли и топили шлюпки. Несколько раз посылали на берег лазутчиков, и создалось впечатление, что свой человек есть у них и в самом поселке. Вполне возможно, что это один из моряков, служивших ранее на испанском королевском флоте. Испанцы всегда нанимали матросов из местных молодых рыбаков, считая фламандцев прирожденными мореходами. И не ошибались, я так полагаю, на паруса глядя.
– В этом нет никакого сомнения, – недовольно проворчал д’Орден. Он был бретонцем, а в его благословенной Богом Бретани [6]6
Историческая область на северо-западе Франции, названная так по названию полуострова Бретань.
[Закрыть] всегда считали, что лучше бретонцев моряков не существует, поскольку таковых не может существовать в природе. Как, впрочем, и солдат.
– И вы даже знаете, кто именно этот бывший моряк, решивший и впредь служить королю Испании – что, по нынешним временам, значительно выгоднее, нежели королю Франции, – предположил Гяур.
Шкипер вернулся к столу, налил себе полкружки вина, опустошил ее и только тогда ответил:
– В общем-то, догадываюсь.
– Если это ваш знакомый, то сразу же должны предупредить, что не собираемся казнить его по законам военного времени.
– Это важно.
– Но потребуем от него помощи.
– Помочь Франции – истинно так, истинно, – добавил Сирко. До сих пор он пытался не вмешиваться в разговор, зная, что князю Гяуру общаться с французами значительно легче.
– Я постараюсь убедить его в этом, – натужно произнес Шкипер, сдавливая пальцами свою гортань. Даже вино причиняло ему боль.
– Послушайте, – вдруг холодно вскипел полковник д’Орден, обращаясь к Сирко и Гяуру. – Вы здесь рассуждаете так, словно уже выработали какой-то план, согласно которому способны противостоять испанским рейдерам. Но если действительно выработали, то, может быть, посвятите в него и нас с лейтенантом? А то мы начинаем чувствовать себя лишними.
– Справедливое требование, – взглянул Гяур на Сирко.
– Вот вы и посвятите полковника д’Ордена и этого лейтенанта в наш план, – молвил Сирко. – Мой французский совершенен, но не настолько…
Гяур улыбнулся. О том французском языке, на котором пытался общаться Сирко, среди казаков, как, впрочем, и среди близких к ним французов, уже начинали слагать легенды. В общем-то, он усвоил многие слова, фразы и довольно сносно мог изъясняться на любые темы. Однако часто забывал, что беседует с французами, и иногда ему казалось: достаточно к украинскому слову добавить предлог «ля», и язык, на котором он говорит, покажется всем французским. Поэтому «французский от Сирко» – под хохот казаков и в их легендах на франко-украинский лад – выглядел приблизительно так: «ля вино», «ля Сирко», «ля кобыла», «а ля ничего себе мадемуазель!..».
– Так вот, господа, – опустил два огромных кулака на стол князь Гяур. – Испанцы рейдируют вдоль побережья, терзая нашу оборону да изматывая солдат, которые вынуждены гоняться за ними, пытаясь успеть повсюду, где только идальго придет в голову высадить свой десант; а главное – отвлекая значительные силы французских войск и казаков от Дюнкерка.
– Я тоже так полагаю, на паруса глядя, – натужно просипел Шкипер, судорожно хватаясь за горло.
– Понятно, что дальше воевать таким образом невозможно. Поэтому мы решили напасть на эскадру и если не уничтожить ее, то, по крайней мере, на какое-то время вывести из строя.
– Прекрасная мысль. Но в том-то и дело, что у нас нет кораблей, – устало развел руками д’Орден. – Я уже говорил об этом. Здесь, у берегов Фландрии, пока что господствуют испанцы, только испанцы. На море у нас нет сил, способных противостоять им.
– Очевидно, господа поляки решили атаковать рейдеры силами своих эскадронов, – попытался шутить командир форта, поддерживая локоть раненой руки. – Мы просто не поняли их замысла.
– На флоте, господа, принято выслушивать каждого, сколь бы странными ни казались его предложения, – проворчал Шкипер. – Последуем же и мы этой мудрой традиции. Я так полагаю, глядя на паруса.
– Известно, что на Черном море у казаков никогда и не было больших военных кораблей, – пришел на помощь князю Гяуру полковник Сирко. – Что, однако, не мешает нам совершать морские походы к берегам Крыма, Дуная и даже Турции. Чтобы побеждать турецкие эскадры, нам достаточно снарядить десяток-другой многовесельных лодок.
– Именно эту тактику я и имел в виду, господа, – добавил Гяур. – Мы будем воевать так, как умеют воевать только казаки.
– Кто бы мог подумать, что князь Гяур настолько быстро сумеет стать истинным казаком? – одобрительно, хотя и не без иронии, улыбнулся Сирко.
10
– Вы здесь, канцлер? Я знал, что, невзирая ни на какие спешные государственные дела, вы прибудете сюда.
– Для коронного канцлера не может быть более важных государственных побуждений, чем зов короля.
– Вот они, слова, достойные князя Оссолинского!
Ослепительно белый королевский шатер возвели на возвышенности, господствовавшей между северной стеной замка графа Оржевского и излучиной реки. По привычке, королевская челядь ставила его в таком месте, словно король должен был осматривать огромное поле битвы, имея в тылу своей полевой ставки укрепленный замок.
– Князь, – обратился Владислав IV к своему секретарю. – Принесите «привилегию».
Ротмистр подошел к карете, открыл кованый сундучок и извлек оттуда небольшой пергаментный свиток.
– Свободны, князь, – усталым жестом отослал его в сторону шатра король.
С этой минуты на холме они оставались вдвоем – король и коронный канцлер. Слуги, охрана, повара суетились за небольшой рощицей, где для них уже были поставлены три шатра – небольших, неприметно серых.
– Прежде чем я что-либо скажу вам, князь, ознакомьтесь с этим письмом, – передал Владислав IV список канцлеру.
К своему удивлению, Оссолинский обнаружил, что «Королевская привилегия» предназначалась для гетмана запорожских казаков. Причем имя гетмана не указывалось.
– Однако на Запорожье сейчас нет избранного гетмана; казаки пока что остаются, как они сами называют это состояние, «сиротами, да сиромахами-безбатченками», – не удержался он.
– Там все еще нет гетмана, признанного королем и сеймом Польши, – уточнил Владислав.
– Именно это я и хотел сказать, – дипломатично прокашлялся коронный канцлер, как делал всегда, когда следовало без лишних слов признавать свою оплошность.
– Что значительно хуже, чем если бы его не было вообще, – добавил король. – Впредь мы должны заботиться, чтобы Запорожье ни на один день не оставалось без гетмана, не имеющего хоругви и булавы, полученные из рук польского короля.
– Но если это произошло, вина в том не Его Королевского Величества, а канцлера, – спокойно, с чувством собственного достоинства признал Оссолинский. Он не раз поражал короля тем, что, в отличие от многих других подданных, умел вот так спокойно, с достоинством, не только признать свою вину, но и взять на себя ту часть ее, которая, несомненно, будет отнесена Богом на долю монарха.
На сей раз «Королевская привилегия» оказалась более чем щедрой. Численность реестрового казачества увеличивалась с шести до двенадцати тысяч, при этом возвращались или подтверждались все привилегии, которые ранее были дарованы казакам Владиславом IV или его предшественниками. Повышалось и денежное довольствие не только старшин, но и рядовых казаков. Королевская казна выделяла огромную сумму денег, вполне достаточную для того, чтобы казаки могли соорудить и вооружить не менее шестисот легких военных судов, так называемых чаек, экипажи которых не только могли бы сдерживать натиск турецкого флота в устье Днепра, но и совершать походы к анатолийским берегам.
Впрочем, Оссолинского удивило даже не столько содержание «привилегии», сколько то, что король составил этот важный указ без его участия и, по существу, втайне от него. А главное – король решился вооружать казаков вопреки воле сейма.
– Ну, что скажете, канцлер? – мрачно спросил король, осматривая в небольшую подзорную трубу окрестности замка. От Оссолинского не скрылось, что в голосе его слышалась тревога. Владислав отлично понимал, что, лишившись поддержки канцлера, он лишается последнего союзника.
– Сооружение на деньги польской казны целого казачьего флота, готового в любую минуту двинуться в поход против турок, уже равнозначно объявлению войны не только Высокой Порте, но и нашему сейму. – Оссолинскому потребовалось немало мужества, чтобы, произнося эти слова, скрыть свое волнение. – Да-да, и сейму тоже, поскольку он запретил предпринимать что-либо против Турции без его согласия.
– Остановимся на том, что Турция воспримет наши приготовления на Днепре, как объявление войны, – дал понять король, что свои отношения с сеймом обсуждать не намерен. – Но мы-то с вами, князь, понимаем, что жизнь польского королевства – это жизнь от одной жестокой войны с турками до другой, еще более жестокой. Вся история Польши тому свидетельство.
– Как и судьба украинских земель.
– Вот почему сейчас в Украине мне нужен сильный, влиятельный союзник. Начав общее дело, король, коронный канцлер и гетман Украины как-нибудь справятся и с сеймом, и с янычарами, и с наиболее зарвавшимися польскими аристократами, которые часто страшнее всяких янычар. И, прежде всего, с теми шляхтичами, которые давно чувствуют себя на украинских землях полноправными правителями, не признающими никакой королевской власти.
Оссолинский задумчиво промолчал. Нечто подобное из уст короля он уже слышал, притом не раз. Но сейчас он держал в руках «Королевскую привилегию» – а это уже не просто слова, это решение короля.
– Если с этим, – помахал он свитком «Привилегии», – у нас действительно все получится, прежде всего, нужно будет отменить нашу убогую, бездарно слепленную сенаторами Конституцию, по которой каждый мелкопоместный шляхтич чувствует себя нынче королем.
– Одновременно посадим на казачий трон надежного гетмана, – попытался развить его размышления король, – который, вместе с депутацией старшин, имел бы влиятельный голос в сейме. Если только к тому времени вообще не отпадет надобность в этой богадельне оскопленных болтунов.
«Сейм – как богадельня оскопленных болтунов!» – мысленно смаковал князь афористичность этого высказывания короля. Он обожал подобные определения, и, коллекционируя, всячески старался использовать их.
– Кто же будет тем посланником короля, которому выпадет честь вести переговоры?
– Вы, господин коронный канцлер, – не колеблясь ответил король. – Кто же еще?!
* * *
Оссолинский устало откинулся на спинку походного кресла и несколько минут сидел, бездумно запрокинув голову и всматриваясь слезящимися близорукими глазами в поднебесную высь.
– Остерегаетесь? – не удержался король, решив, что времени для размышлений у него было предостаточно. – Боитесь нажить себе среди сенаторов еще больше врагов, чем их имеется сейчас?
– Я всегда предпочитал реально оценивать риск, с которым приходится сталкиваться не только мне, но и Речи Посполитой.
Король понимающе помолчал. Он знал: Оссолинский достаточно трезв и осторожен, чтобы не отличить сдержанную дипломатию от необузданной авантюры. Тем не менее что-то нужно было предпринимать, причем делать это срочно.
– На сей раз степень риска вам хорошо известна. Что предпринимаем?
– Надо решить, каким образом будем вызывать сюда казацкую старшину.
– Вот этого делать нельзя. Тут уж сенаторы действительно всполошатся. Вы обязаны сами отправиться в Украину. Причем как можно скорее. И никто не должен знать, что вы везете с собой эту «Привилегию» и вообще какова ваша миссия. Представим вашу поездку так, будто вы отправились для рассмотрения нескольких жалоб местных дворян.
– За этим дело не станет. Продумаем. Тем более что жалоб действительно хватает. Кому я должен буду вручить булаву гетмана и королевскую хоругвь?
– А к IV, ому бы вручили, будь ваша воля? – едва заметно улыбнулся Владислав IV, и канцлер понял: это не просто любопытство, это – испытание на мудрость и единомыслие.
Оссолинский вновь запрокинул голову и вгляделся в молчаливые, холодные, совершенно безразличные ко всему, что происходит сейчас на земле, небеса. Словно искал в их глубинах подсказку.
– Если учесть, что есть только два достойных воина – Богдан Хмельницкий и полковник Иван Барабаш… [7]7
Иван Барабаш. Полковник черкасского полка, затем есаул реестрового казачества. В 1646 году канцлер Оссолинский вручил ему от имени короля булаву гетмана реестрового казачества. В годы национально-освободительной борьбы Украины против Польши (1648–1654) выступил на стороне Польши. В мае 1648 года взят в плен восставшими казаками и, по свидетельству некоторых исторических источников, погиб от руки известного украинского полковника Филона Джалалии.
[Закрыть] – с…разу же сузил круг претендентов коронный канцлер. – То становится ясно, что выбор небольшой.
– Был бы жив господин Сагайдачный, выбирать вообще не приходилось бы.
– Слишком уж преждевременно он ушел, – прокряхтел Оссолинский. – Слишком уж не вовремя. Хотя… кто из нас уходит «вовремя»? На моем месте любой коронный канцлер, заботящийся о мире и спокойствии значительной части подвластной вам земли, облобызался бы с полковником Барабашем. Не столь учен, как Хмельницкий, но и не столь хитер.
– Ну-ну?… – подбодрил король.
– Не настолько искушен в военных делах, однако же и не настолько влиятелен среди казаков, чтобы учинить бунт и выйти из-под власти польской короны. К тому же он – армянин.
– Да? Это действительно так?! Оказывается, он не украинец?! Он – армянин? Этого я не знал.
– Потому-то и судьба приютившей его земли не столь близка душе Барабаша, чтобы, ради нескольких привилегий для местного казачества и крестьянства, он готов был рисковать не только головой – к чему успел привыкнуть, но, что намного непривычнее и страшнее для него, – булавой гетмана. А значит, богатством, славой, властью. Известно, что даже самые заядлые из казачьих рубак с булавой расстаются куда труднее, чем с головой.
– Так, значит, он армянин? – мрачно смотрел себе под ноги король, размышляя уже о чем-то своем. – Это заставляет по-иному взглянуть на его соперничество с Хмельницким и на наш выбор. Если только ваши сведения верны.
– Никаких сомнений. Сведения о нем получены от моего тайного советника.
– То есть от Коронного Карлика, – скептически ухмыльнулся король.
– Простите, ваше величество, но я привык воспринимать его всерьез. Он сам приучил меня к этому.
– Не смею возражать. Тем более – сомневаться, – все с той же саркастической улыбкой повинился король. – Вездесущ ваш Коронный Карлик, признаю: вездесущ…
– Он обязан быть таким.
– Как давно этот Барабаш обитает в Запорожье? – вдруг несколько раздраженно поинтересовался король.
– Он был похищен казаками еще в детстве. Во время одного из походов. Так на Сечи и вырос. Но дело не в этом…
– В этом – тоже, – перебил его король. – Тут все нужно учитывать, буквально все. Итак, вы считаете, что булава должна быть вручена именно этому полковнику?
– Нет. Зачем торопиться?
Брови короля стремительно поползли вверх, розовато-кровянистые глаза рванулись из орбит.
– Кому же?
– Хмельницкому.
– Потому что этого требую я?
– Потому что в Украине нам нужен воин, а не ревностный блюститель указов Его Величества. Прежде всего, воин. Ибо никто еще в казачьей стороне не сумел добыть себе ни славы, ни авторитета чтением королевских привилегий. До сих пор их добывали только саблей, только мудростью полководца.
На том берегу показался разъезд гусар, осматривавших окрестные заросли и овраги. Даже здесь, в центре Польши, никто не мог полагаться на абсолютную безопасность монарха.
– Теперь вы понимаете, почему я решил, что поехать в Украину должны именно вы? – решительно поднялся король.
– Начинаю понимать, – скромно подтвердил Оссолинский, медленно поднимаясь вслед за монархом. Он был единственным, кому в присутствии короля позволялось сидеть, но не в тех ситуациях, когда он вставал.
– Это услуга не только мне, но и всей Речи Посполитой.
– Всякая услуга королю является услугой Речи Посполитой, – вежливо подправил его канцлер. – Именно поэтому, с вашего позволения, я оставлю вас сейчас же.
Король многозначительно помолчал и, вместо прощальных слов, произнес:
– Жду вас с вестями из Украины, князь.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?