Текст книги "Трезориум (адаптирована под iPad)"

Этот маленький инцидент заставил меня задуматься о том, что обычно меня мало занимает: о структуре человеческого общества.

Теоретически возможны два типа социальной организации – вертикальная и горизонтальная. Исторически опробована только первая, тянущаяся еще от первобытной животной стаи с ее доминантными, второсортными и третьесортными самцами. При подобной системе люди иерархически расставляются сверху донизу по своей «значимости», то есть общество признаёт, что один человек важнее другого. Моя же педагогическая революция, свершившись, неминуемо создаст совершенно иное государство, где все одинаково ценны и находятся на одном «этаже». Такое устройство является горизонтальным еще и потому, что каждому человеку видны и горизонт, и небо наверху, и земля под ногами – а не только задница того, кто гадит тебе на голову, и не голова того, на кого гадишь ты.

В общем, путешествие с повязкой было полезным.

Выйдя на Маршалковской, я с минуту постоял перед подъездом, собираясь с духом. Скорее всего никто не откроет, готовил я себя к разочарованию.

Но когда позвонил, открыла пани Брикман, очаровательная польская немочка с золотистыми кудряшками и ясными глазами. Зовут ее Грета. Она очень нежная и очень красивая – до такой степени, что ей незачем было развивать свой ум. С Мейером они всегда жили душа в душу. Если бы меня интересовало что-то кроме моей теории и я решил бы жениться – выбрал бы себе такую же спутницу. Я ведь тоже доминанта «Г», как и Брикман. Мы во многом похожи.

Повязку я снял на лестнице, чтобы избежать ненужных вопросов. Приложился к пухлой ручке пани, спросил, дома ли супруг. Мое сердце замерло, а после сжалось, потому что Грета ответила: мы с Мейером расстались, когда вышел указ о разводе арийцев с евреями.

– Где мне его найти? – спросил я в отчаянии.

– Не знаю, – ответила она и слегка покраснела.

Неумные женщины с нежной кожей совсем не умеют врать.

И я сразу успокоился.

То есть, что они развелись – скорее всего правда. Мейер ни за что не стал бы подвергать свою Греточку опасности. Но что она не знает, где он – черта с два. Слишком уж они любили друг друга. К тому же через открытую дверь гостиной я увидел на столе раскрытую книгу корешком кверху – «Шахматные этюды». Из Греты шахматистка, как из меня учитель танцев.

– Очень жаль, – сказал я как можно громче. – У меня к пану Брикману есть важный разговор. Если случайно встретите его – пожалуйста, передайте.

Приподнял кепи, раскланялся, вышел. Подождал на лестнице с полминуты, и, конечно же, выскочил Брикман в домашней куртке с бранденбурами.

Люди мы не сентиментальные, поэтому после короткого рукопожатия я сразу перешел к делу.

Выслушав мое предложение – как всегда, внимательно и без эмоций – Мейер несколько мгновений помолчал. Потом говорит:

– Интересно. Но нет, слуга покорный. Гетто – это капкан. Однажды он окончательно захлопнется, и оттуда уже не выберешься.

– А на что тут рассчитываете вы? – спросил я. – И чем намерены заниматься? С утра до вечера решать в четырех стенах шахматные этюды – этак с ума сойдешь. И рано или поздно кто-нибудь из соседей заметит, что вы здесь прячетесь. Донесет. Погубите и себя, и пани Грету. Я же предлагаю вам настоящее дело. То самое, о котором мы столько мечтали.

Теперь он молчал дольше, и все же не более минуты. Мозг у Брикмана как арифмометр.

– Подождите здесь, – сказал он, приняв решение. – Нет, лучше на улице. Это может занять некоторое время.

Я и сам хотел уйти от двери подальше, чтобы не дай бог не услышать рыданий. Знаю, что и Мейеру это было бы неприятно.

Прождал я его не менее часа. Даже начал беспокоиться, не перевесили ли эмоции брикмановскую рациональность.

Но он вышел, с чемоданом. Такой же невозмутимый, только бледный.

И потом ни разу не обернулся. Я-то не выдержал, оглянулся.

Увидел между штор белую женскую фигуру. Она сделала какой-то жест. Помахала на прощанье? Да, помахала – но кулаком.

Я очень доволен. Поиск начался с большой удачи.

28 октября

Опять чудесный день. Был в Юденрате, в отделе регистрации, которым руководит пан Шпектор. Он не берет взяток, что неудобно, поскольку приходится с ним дружить, а это отнимает лишнее время. Битый час я слушал его рассказы о рыбной ловле, зато получил доступ к картотеке. Она содержится в удивительном для нынешней хаотической реальности порядке. Десятки и десятки тысяч карточек разложены по профессиям – таково требование сверхчеловеков, которые потом будут решать, кого и как использовать для пользы Рейха.

Педагогов несметное множество, и все без работы, ибо, как я уже писал, учить еврейских детей чему бы то ни было строжайше воспрещается. Каждый сочтет за счастье иметь кров и питание, трудясь по специальности. Но как отобрать тех, кто способен за короткий срок усвоить необходимые навыки?

На третий час перебирания карточек я вскрикнул так громко, что от соседних столов обернулись. Я бы и в пляс пустился, если бы не боялся, что выставят.

Хаим Гольдберг! Мой коллега по Виленскому педагогическому! Преподавал там историю культуры.

Студенты относились к нему иронически, называли «Дон Хайме» и «Благородный идальго». Он действительно похож на испанского кабальеро: высокий, худющий, длинные черные волосы до плеч, очень белое лицо с тонкими чертами и прекрасными глазами. Очень нервный, легко возбудимый, вечно что-то опрокидывал, расплескивал. У него еще был и тремор в пальцах. Безусловный и несомненный человек искусства. Если б не дрожь, стал бы художником или музыкантом. Хотя нет. В Гольдберге совершенно не было нарциссизма, который так полезен для настоящего творца. Зато лектор уникальный – мог зажечь самую вялую аудиторию.

В институте он продержался недолго. Выгнали за несдержанность. Хаим иногда бывал ужасно груб. Однажды я спросил: «Зачем вы так с N.? Ведь это безобиднейшее, добрейшее существо». «Не выношу скучных», – отрезал Гольдберг. «А кто не скучный?» «В ком есть огонь. У меня на таких чутье».

Когда я увидел карточку с его именем и адресом, сразу вспомнил эти слова и подумал: отличный куратор для «К». Даже вводить в курс методики не придется – я еще в Вильно все мозги ему проел моей теорией.

Вечером я отыскал жуткий, сырой подвал, где за шторкой обитал мой «Благородный идальго». Он еще больше отощал, впавшие щеки приобрели голубоватый оттенок.

Нечего и говорить, что мое предложение было принято с восторгом.

Двое педагогов есть! Кураторов для «С» и «Т», а также аниматора придется отбирать по конкурсу.

Пока Хаим и Мейер расклеивали объявления на стенах домов близ «трудовой биржи», я зашел в редакцию «Еврейской газеты», созданной для публикации приказов немецких властей и Юденрата, но прирабатывающей частными анонсами. Купил самое видное место на последней странице: «Детский сад-интернат ищет опытных педагогов, которые будут обеспечены проживанием и питанием. Соискателям явиться туда-то, во столько-то».

Завтра будет интересно!

29 октября

Уф. Ну и денек.

Я, конечно, предполагал, что соискателей будет много, но даже не представлял, до какой степени. Очередь начала выстраиваться с рассвета и к назначенному времени заворачивала за угол.

Мы договорились, что будем проводить отбор в два этапа. У тех, кто не подходит, вежливо берем адрес и говорим, что свяжемся. Во второй тур попадают лишь кандидаты, понравившиеся всем троим. Но последнее слово всегда остается за мной. Во всяком творческом коллективе, как и в экспедиции по поиску сокровищ, демократия невозможна. Капитан внимательно выслушивает членов команды, но принимает решения сам.

Собеседования длились девять часов. Семнадцать человек получили приглашение прийти завтра снова.

Я ужасно волновался, Гольдберг тем более – на ночь дам ему валериановых капель, а то не уснет. Один Мейер был безмятежен, а к вечеру даже порозовел. Дело в том, что я купил ему пропуск, и он готовился провести ночь со своей Гретой. Перед комендантским часом Брикман ушел и пообещал быть на месте к десяти утра, когда возобновится работа с кандидатами.

Все они хороши, и уже ясно, что завтра педагогический коллектив будет окончательно сформирован.

30 октября

Какие счастливые дни. Я будто на крыльях летаю.

Не буду описывать четырнадцать отсеянных, хотя некоторые очень недурны. Каждому после беседы мы ставили баллы, причем у Брикмана с Гольдбергом было по пять баллов, а у меня десять. В одном случае, о котором напишу ниже, получилось поровну, и я без зазрения совести добавил себе еще один балл.

Итак, результаты.

С доминантой «Т» будет работать Гирш Лейбовский.

Мы предполагали, что это место займет какой-нибудь учитель физкультуры или труда. Но фаворит, которого, честно говоря, я для себя определил еще вчера, не то и не другое.

Я обратил на него внимание, когда он дожидался своей очереди в бывшем парикмахерском салоне. Собеседование происходило в соседней комнате, нашей будущей столовой. Очень уж непохож был маленький, элегантно одетый мужчинка на остальных – учителя ведь публика в основном скромная и небогатая. Этот же стоял, изящно прислонившись к стене, и быстро двигал рукой – кажется, что-то писал карандашом в блокноте. Проходя мимо к лестнице, чтобы подняться на второй этаж в уборную, я подсмотрел. Щеголь не писал, а рисовал. Там было несколько штриховых портретов, вернее шаржей. Я увидел, что претендент развлекается, изображая соседей. Рисунки поразили меня своей скупостью и точностью. Несколько линий – и самая суть человека схвачена. Оказывается, для этого достаточно передать поворот головы, основную черту лица, контур плеч. Художник видел в том, кого изображал, самое главное – и пришпиливал характер к бумаге, как растение в гербарий. Восхитившись таким удивительным даром, я подумал, не подойдет ли рисовальщик для группы «К». Но у меня уже был Гольдберг.

Когда кандидат вошел к нам для разговора, оказалось, что по профессии он и есть художник, притом известный. Работал в модном журнале. Хаим и даже Мейер знали его по имени. Я-то нет. Мне и название журнала ничего не говорит. Красивая одежда никогда не входила в сферу моих интересов.

Коллегам Лейбовский не понравился. На вопрос, который задавался всем – почему он хочет работать с детьми, – франт ответил:

– У меня была работа, приносившая хорошие деньги, и было хобби, дававшее радость. Я страстный наездник. Лошадь у меня конфисковали, из журнала выгнали, переселили сюда. Кому в Гетто нужен рисовальщик модных силуэтов? Я ищу любую чистую работу. Для тяжелой физической я не годен.

Мейер и Хаим переглянулись – их покоробил цинизм.

– Зачем мы вам нужны ясно, – сухо сказал Брикман. – Но неясно, зачем вы нужны нам.

Соискатель со вздохом поднялся, готовый уйти. Но я попросил его задержаться. Что-то такое я почуял – в его быстром, цепком взгляде, в безжалостно точных шаржах.

– Что вы про нас думаете? – спросил я. – На кого или на что каждый из нас похож?

Помощники уставились на меня с недоумением, не понимая, о чем я. А Лейбовский без колебаний ответил, кивнув сначала на Брикмана, затем на Гольдберга и на меня:

– Камень-ножницы-бумага. Ну или, – теперь он начал с меня, – треугольник, квадрат, звездочка.

Почему Брикман – камень и квадрат, в общем догадаться было нетрудно. Почему я – бумага и треугольник, тоже. Насчет Хаима… Ножницы – видимо, из-за пальцев, постоянно находящихся в движении, из-за нервной заостренности, из-за раздвоенности. Хм, интересно.

– А почему пан Гольдберг звездочка?

– Мерцает, – коротко ответил Лейбовский.

И я сразу сказал ему:

– Приходите завтра.

После того как он вышел, у нас возник спор. На что нам сдался этот хлыщ? – горячились коллеги.

– Он понимает язык тела. А к тому же еще и жокей – значит, спортсмен, – объяснял я.

Ругались мы из-за Лейбовского и сегодня, на втором туре. Тут-то мне и пришлось пренебречь демократией, прибавив к своим десяти баллам божественное право самодержца. Правда, я пообещал, что мы берем рисовальщика условно, с испытательным сроком. Если я в нем ошибаюсь – заменим.

Труднее всего нам далась доминанта «С». Для этой работы идеально подошел бы эмоционально талантливый Сказочник, но он слишком много о себе понимает, и у него собственный приют, где он портит детей своей неуемной и неумной любовью.

Тут опять не обошлось без моего диктаторства, хоть до сшибки лоб в лоб дело и не дошло.

Коллеги склонялись к другому кандидату, который мне, в принципе, тоже понравился. Славный такой, симпатичный, как говорится, душа нараспашку монах-бенедиктинец, которого доставили из монастыря, потому что он крещеный еврей. Кандидат набрал у нас 26 баллов из 30, и мы считали дело решенным, тем более что уже поговорили со всеми семнадцатью «повторниками». И вдруг в дверь постучали. Просунулась какая-то долговязая нескладная тетка в мешковатом пальто, шляпке с обвисшими полями, в сползающих чулках. Такая типичная-растипичная учителка, рабочая кляча провинциального школьного образования. Шмыгая носом, она поправила огромные круглые очки и трагическим голосом воскликнула:

– Я, кажется, опоздала? Умоляю, не выгоняйте меня! Выслушайте!

Вчера мы ее не видели, и на этом основании бессердечный Мейер попробовал спровадить явно негодную соискательницу, но женщина безнадежно, горько расплакалась, слезы полились по ее лошадиному лицу прямо рекой. Жалостливый Хаим шепнул, что проще будет коротко с ней побеседовать.

Невнятно пробормотав свое имя, эта дама представилась учительницей начальных классов, доставленной в Гетто с краковским эшелоном.

– Почему вы хотите устроиться на эту работу? – скучающе спросил я.

И здесь обнаружилась маленькая странность. Устремленные на меня глаза на миг широко раскрылись, будто я являл собой нечто невиданно восхитительное, а ответ был дан после паузы. Удивительный ответ.

– Я чувствую, что у вас здесь затевается нечто невероятно интересное. О вашем трезориуме среди учителей ходят такие волнующие слухи! Может быть, я наконец смогу скинуть эту чешую ящерицы, – она брезгливо показала на свое потертое пальто, – в которое превратила меня тоскливая школьная трясина. И стану той, кем мечтала стать в юности!

Женщина сдернула очки, и я увидел, что она совсем не старая и что лицо у нее никакое не лошадиное, а интересное: живое. И как верно она сказала про работу в трезориуме! Ни в одном другом кандидате я не почувствовал этой азартной увлеченности, которая мне столь хорошо знакома.

Вмешался мой «креативник» Хаим:

– Зачем же вы дали себя затянуть трясине? – презрительно спросил он. – Разве вас кто-то загнал в нее насильно? Разве человек не хозяин своей судьбы?

Женщина повернулась к нему, и опять произошло то же самое. Ее глаза на секунду расширились, и ответ прозвучал не сразу. Он был грустен, ко лбу каким-то неописуемо изящным движением взлетели тонкие, дрожащие пальцы.

– Вам трудно понять, что такое вечная неуверенность в себе, вечное желание быть не хуже других – и постоянно оказываться хуже… Вы ведь никогда ничего подобного не испытывали? Это сразу видно.

Гольдберг слегка зарумянился, польщенный, а я начал что-то подозревать. Но у Брикмана ум быстрее, чем у меня.

– Сколько букв в алфавите? – резко спросил он.

– Что? – смешалась претендентка. – Кажется, двадцать девять? Нет, тридцать.

– Сколько будет семью восемь? – был следующий вопрос.

– Что за странный экзамен? – попробовала она возмутиться, но Мейер потребовал:

– Отвечайте!

– Погодите… шестьдесят три… Нет, пятьдесят… э-э-э… шесть. Почему вы спрашиваете?

– Потому что вы лжете, – отрезал он. – Никакая вы не учительница. Учительница знала бы, что у ящериц нет чешуи, что в польском алфавите 32 буквы и таблица умножения отскакивала бы у нее от зубов.

Что-то в женщине переменилось. Верней, всё переменилось. Она будто стала стройнее и свободнее, как если бы действительно сбросила несуществующую в природе ящеричную чешую.

– Вы правы, пан, – сказала она со вздохом. – Я не учительница, я актриса. И видимо, не очень хорошая… Мне просто нужен заработок, кусок хлеба. И я в этом чужом месте совсем одна. Но это моя проблема, и я как-нибудь ее решу. Прощайте, господа. Извините, что отняла у вас время.

Я был в восхищении. Какая мимикрия, какое чутье на людей! Каждого мгновенно поняла сердцем, с каждым разговаривала по-разному! Со мной – как с одержимым маньяком. Что-то такое, видно, прочла по лицу. Хаиму, вечно метущемуся и неуверенному в себе, очень метко польстила. К Мейеру обратилась прямо, с достоинством – это не могло ему не понравиться.

И между прочим, попрощаться попрощалась, но не поднялась со стула. Значит, бой проигранным еще не считает.

– Подождите, пожалуйста, за дверью, пани…

– Дора. Дора Ковнер, – сказала она. – Амплуа – харáктерные роли.

Перед тем как выйти, кинула взгляд на каждого. Мне – чуть сдвинув брови, Хаиму – нежно улыбнувшись, Мейеру – с холодным кивком.

– Что скажете, коллеги? – спросил я. – Не кажется ли вам, что это «С» в чистом, природном виде?

– Ни мозгов, ни педагогического образования, – задумчиво сказал Брикман. – Но какова реакция, каковы инстинкты!

Гольдберг пробормотал:

– Черт ее знает. Проголосуем?

Но я, зная, что по баллам пани Ковнер точно проиграет бенедиктинцу, объявил подобно Кутузову в «Войне и мире» («Властью, данной мне государем…»):

– Берем.

Дай бог, чтобы решение оказалось правильным.

Сегодня же, без споров и раздоров, наняли аниматоршу. Имя – Зося Штрумпф. Думаю, она отлично поладит с детьми, потому что в свои тридцать лет сама как большой ребенок. Веселая, вся солнечная, природно жизнерадостная. Родом из Люблина. Их везли в ужасных условиях, в скотском вагоне. Мать по дороге заболела и умерла. Рассказывая про это, Зося расплакалась, а минуту спустя уже демонстрировала нам, как задорно и звонко поет она детские песенки. В прежней жизни она была учительницей музыки, привыкла работать с малышами. Маленькая, очень полная. Незамужем и, кажется, вообще девица, причем уже смирившаяся с мыслью, что мужчин в ее жизни не будет – и ладно. Это очень, очень хорошо.

На первом собеседовании Мейер с Хаимом сочли, что она может подойти на должность куратора группы «С», а я не согласился: чересчур добра и привязчива. Для педагога моей системы это серьезный дефект.

Поэтому сегодня я нарочно завел разговор о том, что у нас в трезориуме будут одни сироты, работа с которыми имеет свою специфику. Коровьи глаза Зоси моментально наполнились слезами. Мы с Мейером переглянулись. Он спросил:

– Любите детей?

– Очень! Их, бедненьких, так жалко!

И мы решили, что нет, в шацзухеры она не годится. Пусть играет на пианино, водит хороводы и устраивает игры в классе. А анализировать и делать выводы будут хладнокровные, объективные специалисты.

Насчет Зоси у меня больше всего сомнений. Будет слишком сюсюкать и жалеть или, того хуже, заведет любимчиков – уволю. В моей системе нельзя выделять никого из детей, это тяжелейшая ошибка, даже преступление. Мы выделяем каждого. Они все наши любимцы.

В общем всё. Команда в сборе. Осталось только снарядить в плавание корабль. Хозяйственными заботами будет ведать пани Марго, я ей всё растолковал и уверен, она справится. Мы же с Брикманом и Гольдбергом будем вводить в методологию Лейбовского и актрису. Главное, чтобы они уяснили принцип. Будут доучиваться в процессе работы.

2 ноября

Три дня не писал. Не было ни минуты свободного времени. Это безобразие. Мой дневник – документ огромной важности. Вроде судового журнала. Все мели, рифы, ошибки навигации должны быть зарегистрированы ради тех, кто поплывет этим маршрутом в будущем. Я перестал обращаться к другу из прошлого, это мне уже не нужно, однако продолжу писать по-русски. Во-первых, мне это приятно, а во-вторых, даже если кто-то из коллег по случайности заглянет в мою тетрадь, ничего не поймет. Значит, я могу писать со всей откровенностью.

Кастелянша достойна самых высших похвал. Нашла отличных мастеров, договорилась об оплате, добыла все необходимые материалы, контролирует ход ремонта – и почти со всеми вопросами разбирается сама, обращаясь ко мне лишь при крайней необходимости.

Сегодня основная перестройка почти завершилась. Фантастический темп! Дело в том, что мастера стосковались по работе и все без исключения страшно нуждаются в деньгах.

Бывший салон оборудован под классную аудиторию по разработанной мной системе.

На одной стене четыре зеркала, вроде бы оставшихся от парикмахерской, но на самом деле – нет. Пани Марго купила витринное стекло бывшего кафе на Жигмунтовской. Там одна сторона зеркальная, а другая – обычная и просматривается насквозь. Стена деревянная, мастера вырезали в ней четыре прямоугольника. По ту сторону «иллюминаторов» помещение для шацзухеров. Дети нас не увидят, а мы сможем отлично за ними наблюдать, перемещаясь от окошка к окошку. Для слышимости около пола и под потолком проделано шестнадцать отверстий, забранных сеткой. Нам очень важно знать, как и о чем будет говорить объект наблюдения. Тут надежда еще и на Хаима. Он когда-то работал с глухонемыми подростками и научился читать по губам.

В двух спальнях второго этажа уже стоят восемь кроваток (не знаю даже, где волшебница кастелянша их достала). Комнаты двухсветные – выходят на улицу и во двор, но мы оставили только вторые окна, первые замазали белой краской. Внизу, в салоне, оконные стекла и так матовые. Незачем нашим детям видеть внешний мир. Он отвратителен. Они будут жить на чудесном острове.

Тем важнее задний дворик, единственное место, откуда воспитанники смогут видеть небо. Я попросил Гирша Лейбовского, поскольку он художник, что-нибудь придумать. Он купил на Слиске кисти, краски и превратил каменный мешок в чудо. Асфальт стал зеленым лугом, причем зелень поднимается и на стену, создавая эффект широкого пространства. Выше нарисована лента реки. На том берегу – горы с заснеженными верхушками. Потом ярко-синее небо и солнце, похожее на сочный персик. Спальни Гирш расписал одну деревьями и зверями – она для девочек и называется «Лесная», другую рыбами и кораллами – эта будет «Морская», для мальчиков. Классная зала превратилась в тропический сад: на стенах пальмы и пышные цветы.

Хаим, которого, кажется, раздражает Лейбовский, говорит: жуткая безвкусица. А мне нравится. У меня, как и у детей, примитивные вкусы.

Сегодня во время педагогического инструктажа возник спор с Дорой. (Пани Ковнер категорически потребовала, чтобы ее называли только по имени, поскольку «она еще не в том возрасте». Надо заметить, что, сбросив «ящеричную чешую», то есть принарядившись и подкрасившись, она действительно сильно помолодела. Вряд ли ей больше сорока.)

– Глупости какие, – сказала Дора, выслушав теоретическую часть. – Сразу видно, пан Данцигер, что у вас не было собственных детей, да и сами вы в детстве наверняка были маленьким старичком. Дети, представьте себе, живые. Они с возрастом меняются, и часто до неузнаваемости. Вот я до двенадцати годков была паинькой, а потом во мне будто шампанское взбурлило и вышибло пробку. Какая к дьяволу «типизация» в восемь лет? К пубертату она полетит к черту, и вы с вашей мудреной кодификацией сядете в лужу.

С этой аргументацией я хорошо знаком и ответил то же, что всем прежним критикам:

– Скажите, росток нарцисса похож на росток тюльпана, когда только вылезает из земли?

– Понятия не имею. Наверное. Все ростки похожи.

– Но он все равно нарцисс, верно? И тюльпаном не станет. Если же вы приняли росток тюльпана за нарцисс, значит, вы паршивый садовник. Индотип заложен в человека природой, измениться он не способен. Мы можем ошибиться в диагнозе, ибо – тут вы правы – эволюция характера не прямолинейна. Но это лишь будет означать, что в следующий раз мы сделаем коррекцию, и ошибка не повторится.

Дора замолчала и задумалась, а и первое, и второе с ней нечасто бывает. Признаюсь, я остался собой доволен.

Выдано пани Марго на текущие расходы:

10 дюжин яиц – 100 зл.

Хлеб черный 10 кг – 40 зл. (когда прибудут дети, можно достать и белый по 6 зл./кг)

Картофель 200 кг (с запасом) – 300 зл.

Крупы (два мешка) – 380 зл.

Детская одежда и обувь – 1350 зл.

Постельное белье – 890 зл.

Аванс за конфеты, яблоки и апельсины для детей – 425 зл. (М. обещала найти спекулянта подешевле.)

Посл. выплата стекольщику и столяру – 1900 зл.

Две коробки игрушек – 50 зл. (М. говорит, что можно найти любые, и задешево. Все продают, мало кто покупает.)

Итого: 5435 зл. (Обменял по 110 зл. за доллар.)

3 ноября

Великий день. Сегодня поступили воспитанники. Трезориум открылся.

Я внешне спокоен, потому что директор должен быть всегда невозмутим, но внутри всё поет и прыгает. От нервов ничего не ел и не хочется. Сейчас третий час ночи, а сна ни в одном глазу. Дважды спускался из своей надстройки на второй этаж и слушал, как спят маленькие островитяне. Верней, просто стоял, как идиот, и блаженно улыбался, потому что ничего не было слышно. Пятилетки спят крепко и тихо.

Лирику в сторону. По порядку.

Главный принцип теории заключается в том, что в трезориум берут – ни в коем случае не отбирают – детей случайных, никаких не вундеркиндов. Так сказать, «с улицы». Мне нужны самые обыкновенные пятилетние люди, пока еще не испорченные обществом и неправильной педагогикой. Но все же у нас были некоторые обязательные параметры.

Во-первых, мы берем только круглых сирот, безо всяких попечителей и родственников. Никаких посторонних влияний, никаких посещений, вообще никакого контакта с внешним хаосом.

Во-вторых, дети должны быть из ассимилированных или во всяком случае польскоязычных семей. Из моих педагогов только Хаим и Зося хорошо владеют идишем.

С первым условием в Гетто проблем нет. Круглых сирот, по счастью, более чем достаточно. Всей шацзухерской командой, вчетвером, мы отправились в самый ближний детский приемник, на Огродову, я предъявил бумагу из Юденрата, и бедняга заведующий ужасно обрадовался, что мы избавим его от восьми ртов. Просил взять больше, но я отказал.

Тяжелую картину, которую представляет собой приемник, я описывать не буду. Это к делу не относится.

У них там разделение по возрасту. Малыши до шести лет в младшей группе. Я действовал так. Нарочно снял очки, чтобы не видеть лиц, не поддаться спонтанной симпатии. И, двигаясь от двери, спрашивал подряд, по-польски: «Сколько тебе лет?». Если ребенок отвечает на чистом польском pięć – значит, годится. Отобрал четырех мальчиков и четырех девочек, даже толком их не рассмотрев. Вся процедура не заняла и пяти минут.

Заодно переманил из приемника няню, потому что вчера пришлось уволить нашу Берту. Пани Марго обнаружила, что та таскает продукты. Оказывается, у нее есть племянники, которых Берта подкармливает. Такие сотрудники в трезориуме не нужны.

Я поручил Гиршу и Доре, которые, каждый по-своему, отлично чувствуют людей, присмотреться к персоналу детприемника, и они подвели ко мне одну тамошнюю медсестру. Пани Малка одинокая – очевидно из-за врожденной хромоты; лицо правильное; профессиональный опыт тоже (работала в детской больнице). Единственное, слишком сентиментальна. Спросила меня: «Как же я их всех тут брошу?» Но неглупа. Когда я ответил, что мои дети тоже нуждаются в уходе и что их, в отличие от этих, можно спасти, она вздохнула и пошла за вещами.

По улице мы шли длинной процессией. Впереди я, вероятно, похожий на Гамельнского крысолова, разве что без дудки. Не веря своему счастью, я поминутно оглядывался. Потом мои педагоги, каждый вел двух детей. Сзади ковыляла пани Малка с чемоданом. На нас пялились.

Смуглый черноволосый мальчик, которого держала за руку Дора, на перекрестке вырвался и побежал. Чего-то испугался? «Не гнаться за ним!» – крикнул я.

Увидев, что его не преследуют, мальчик остановился. Я вынул из кармана и показал ему конфету в яркой обертке. Молча. Вернулся как миленький, без страха, а очень собою довольный. Больше уже не бегал. Есть искушение сходу типизировать его как С-IIB, но скоропалительные выводы в нашем деле недопустимы.

Всю вторую половину дня обрабатывали наш «улов»: успокаивали, мыли, одевали, обустраивали, кормили. Напишу про каждого завтра утром, на свежую голову. Хорошая новость в том, что все здоровы и в приличном физическом состоянии, если не считать последствий недоедания и (у двоих) паразитов.

4 ноября

Коротко описываю мои сокровища и первые свои впечатления.

1. Марек. Низкорослый для пятилетка. Несоразмерно большая голова с оттопыренными ушами. Потерянный, робкий, что неудивительно. Слишком частые и резкие перемены в жизни. Понадобится время и терпение, чтобы оттаял. Больше сказать про него пока нечего.

2. Ривка. Щекастая, косенькая. Пани Малка говорит, что это детское косоглазие, в раннем возрасте довольно легко исправляется, но семья, видимо, была совсем простая, ничего не предпринимали, поэтому придется повозиться, чтобы сформировалось бинокулярное зрение. Раздобыть очки и провести цикл упражнений и процедур. Всё это пани Малка умеет. Кажется, с нею мне повезло. Вернее, я правильно сделал, поручив выбрать эту сотрудницу Доре и Лейбовскому. Даже если по мягкосердечию пани Малка начнет слишком жалеть и выделять кого-то из детей, это не очень страшно – она ведь не шацзухер. А дети уже инстинктивно к ней тянутся. Без матерей им не хватает ласки.

Стоп, я отвлекаюсь.

3. Болек Эльсберг. Единственный, кто знает свою фамилию. Из интеллигентной и полностью ассимилированной семьи. Это стало ясно во время медосмотра – необрезан. Очень развитая речь, но сильно картавит на букву «р». В первую же минуту, хотя его об этом не спрашивали, объявил: «Мой папа пwофессоw юwспwуденции», легко произнеся трудные слова. Правда, затем совершенно таким же тоном, будто речь шла о профессии, прибавил: «А моя мама Злата. Я потерялся на вокзале, но я найдусь».

– Конечно, – согласился я. – А пока поживешь у нас, хорошо?

Он важно кивнул:

– Хоwошо.

Ничего, у пятилеток память короткая. Забудет.

4. Рута. Беленькая, светлые кудряшки – прямо ангелочек. Наши женщины пришли от нее в умиление. Повариха Фира, мывшая Руте голову, тихонько спросила: «Пан директор, а может, переправить ее за стену, каким-нибудь добрым людям? Такую с милой душой удочерят. Никто никогда не подумает, что еврейка».

Мы с Мейером только переглянулись. Вот ведь дура! На всем свете нет для ребенка места лучшего, чем наш «Остров Сокровищ».

5. Дина. У этой никаких шансов сойти за нееврей-ку. Черные мелкозавитые волосы, нос уже сейчас клювиком. Говорит не переставая. Развитая фантазия или же это только нервная реакция. Посмотрим. Голосок хрипловато-гнусавящий, но симптомов простуды нет. Пани Малка предполагает какой-то дефект носовой перегородки.

6. Изя. Рыженький, вся кожа в ярких мелких веснушках, будто брызнули из пульверизатора оранжевой краской. Непоседливый, все время вертится. Стал прыгать на кровати (никогда не видел пружинного матраса), упал, закатил рев. И еще дважды ревел. Плакса.