Читать книгу "Батальон ангелов"

На подступах к фронту

Рокочет

– Госпожа начальница, мало нам дождя, еще и гроза будет, – жалобно сказал кто-то вслед командирше и ее помощнику, быстро шагавшим вдоль походной колонны. – Ишь, рокочет.

Вдали, где над хмурым горизонтом набрякли тучи, заполыхали бледные зарницы и перекатился глухой рык – будто откашлялось сонное, брюзгливое чудовище.

Бочарова и Романов переглянулись, поняли друг друга без слов.

– Верст десять, – негромко сказал Алексей. – Даже меньше. Почти пришли.

– Тяжелые, – так же тихо ответила начальница. – Меня раз такой дурой накрыло. Неделю глухая проходила.

Она приподнялась на цыпочках, оглядывая унылые вымокшие шеренги.

– Подтянись! Веселей шагай! Еще полчасика, и на месте! Обсушимся! Эй, Блажевич!

– Я! – откликнулась ударница из первой роты, бывшая консерваторка.

– Запевай!

– Есть запевать, госпожа начальница!

Чистый, сильный голос затянул романс, который в Батальоне Смерти очень любили и обычно исполняли в темпе марша:

 
На заре ты ее не буди (раз-два),
На заре она сладко так спит (раз-два),
Утро дышит на юной груди (раз-два),
Ярко пышет на ямках ланит…
 

На второй строчке подхватил весь взвод, на третьей – рота, а затем и все триста пятьдесят ударниц, одна седьмая часть от первоначального состава, но зато самые лучшие, проверенные, допущенные к присяге и переправленные экстренным эшелоном на самое острие грядущего наступления.

Про косы лентой с обеих сторон гудели басом унтера-гвардейцы, командиры взводов; лихо выводили поручики и подпоручики, командовавшие ротами; во всем безупречная Голицына сильным, уверенным сопрано одна вытягивала второй голос; фальшиво и самозабвенно орала командирша. Один лишь старший инструктор шел по обочине молча.

– Господин капитан, а вы что не поете? – весело крикнули ему.

– Не умею.

Небо впереди осветилось вспышкой, но не такой, как прежде. Потом снова и снова. Там, за горизонтом, чудище окончательно проснулось и оглушительно залаяло.

Романов сбился с шага, прислушиваясь. Замолчала и остановилась Бочарова.

Песня начала комкаться.

– Ну и гроза! Никогда такой не видала! – услышал Алексей чей-то напуганный голос. – Я ужас как грома боюсь. Один раз, в детстве…

Последний куплет допевали, кажется, уже только Блажевич и Голицына. Вдвоем у них получалось гораздо красивей, чем с нестройным хором.

«И чем ярче светила луна, и чем громче свистал соловей, все бледней становилась она…».

Тут в поле, не далее чем в двухстах шагах от шоссе, лопнула и вскинулась комьями земля. Воздух сжался и ударил по перепонкам.

Батальон в секунду превратился из маршевой колонны в охваченное паникой стадо.

Второй разрыв лег с другой стороны.

– Ложись! Ложись, мать вашу!

Бочка металась на дороге, кого-то толкала, кого-то била по щекам. Вокруг стоял истошный визг. Алексей молча повторял одно и то же движение: брал ближайшую женщину за плечи, делал подсечку, швырял наземь. Еще, еще, еще.

Но скольких он сможет так уберечь от осколков и летящих камней? Ведь взяли в вилку, сейчас накроют…

Третий фугас угодил почти в самое полотно. Вокруг кричали уже не от страха – от боли.

– Убило! Убило!

– Мама, нога!

Теперь легли все – побросав карабины, закрыв головы руками.

Нет, одна все-таки стояла. Кто?

А, Шацкая.

Она вся дрожала, но губы были плотно сжаты, глаза неотрывно смотрели на Алексея.

– Шацкая, почему не легли?

– А вы?

Вот дура упрямая!

– Чем стоять, бегите за санитарами. Живо!

Понеслась, по-девчоночьи неловко отбрасывая ноги.

Но на санитарную команду Романов поставил опытного фельдшера из гвардейских саперов. Тот приказаний дожидаться не стал, от обоза уже бежали с носилками.

– В третьей роте двое раненых, – сказал Алексей. – Быстро уложить и унести подальше. Перевяжете в поле. Ясно?

– Так точно, ясно.

Фельдшер угрюмо поглядел вокруг, сплюнул.

– Это он для острастки шумнул. Всего три снаряда. А если б всерьез? Наша рать до Питера бы удрапала.

– Ничего, привыкнут. Вы свой первый артобстрел помните?

По лужам, разбрызгивая грязь, топала Бочка.

– Поднимайсь! Стройся! Поднимайсь! Стройся! По местам! А вы как думали? Тут вам не бламанже кушать. Это фронт!

Кое-как построились, пошли дальше. Но уже молча, без песни.

– Вроде бы здесь, – показал Романов, сверившись по трехверстке. – Ко львам.

Идеально ровная аллея, обсаженная вековыми липами, вела от шоссе к парковой ограде, ворота которой сторожили два белых каменных льва. Над верхушками деревьев блеснула тусклой позолотой башенка, должно быть, венчавшая крышу помещичьего дома – сам он с дороги был не виден.

На наблюдательном пункте

Башенка торчала над пробитым снарядами полукруглым куполом и уцелела лишь по прихоти случая. Немцам было отлично известно, что эта точка используется русскими в качестве пункта по корректировке артиллерийского огня, поэтому за минувшие месяцы (а фронт на этом участке не двигался больше года) по графскому дому было сделано несколько тысяч выстрелов, сброшены сотни авиабомб. От чудесного здания в стиле ампир почти ничего не осталось, однако наверх по-прежнему можно было вскарабкаться по железной лесенке, неуязвимая башенка парила над расстрелянной усадьбой, словно верхушка мачты, высящаяся над израненным, но не сдавшимся кораблем.

На чугунном полу, скрестив ноги по-турецки, сидели двое солдат из артдивизиона. Один жевал колбасу, откусывая прямо от круга, и попивал из фляги «спотыкаловку», мутную брагу кустарного производства. Второй лениво глядел в оптическую трубу, однако не в сторону германских позиций (чего на них пялиться, и так обрыдли), а на недальнее шоссе, по которому двигалась батальонная колонна пехоты.

– Сюды повернули, – сообщил он, немного оживившись. – Может, сменят нас, а, Митяй? Пора бы.

– Кто тя сменит? – пробурчал Митяй с набитым ртом. – Это ж пехота, а мы антилерия. Разве пехота антилерию сменяет, дура?

– Я чего решил, Митяй. Если до Успенья не сменят, сам уйду. Будя над людями измываться.

– Успенье когда еще будет. По мне – давай хоть нынче деру дадим. Ты чего сопишь-то?

Наблюдатель, повернув фуражку козырьком к затылку, подкрутил фокус.

– Вот это да…

– Чё там, Стёп?

По лицу Степы бродила недоверчивая, отчасти мечтательная улыбка.

– Бабы! Ей-богу – бабы! То-то я гляжу, пехтура шибко бокастая. А это бабы!

– Чего-о? Какие бабы?

Митяй отпихнул товарища, сам приложился к трубе.

А Степа, плюнув на дежурство, уже спускался, оттопырив зад, по скрипучей лесенке.

– Бабский батальон! Комитетчики про их гутарили! Пойти ребятам сказать! Ну, Митьша, покобелимся!

Жеребцы и кобылы

Штаб Ударного батальона

На столе, составленном из пустых ящиков, горела керосиновая лампа. Командир батальона, поминутно протирая слипающиеся глаза, пыталась разобраться в карте, которая была вся покрыта красными карандашными обозначениями. Помощник перед уходом всё подробно объяснил: где враг, где тыл, где какие соседи, но читать карту прапорщик Бочарова толком так и не научилась. Зеленые и коричневые квадраты, синие загогулины, черные кружки никак не желали превращаться в местность. Зевнув, женщина решила: на рассвете залезу на крышу господского дома, погляжу вокруг, и разберусь, где тут что. Главное дело она исполнила, девочек на ночлег устроила. Ударному батальону была выделена часть территории бывшего конного завода, некогда знаменитого на всю Россию. От графского дворца мало что осталось, но конюшенные корпуса стояли почти нетронутые. В одном из них, самом длинном, выстроенном для маток-кобыл, отлично и даже с комфортом расположился личный состав: девочки шутили, что отдельные стойла похожи на купе первого класса, а сено мягче любых диванов. Романов с усмешкой предложил разместить командный состав, кроме самой Бочаровой сплошь мужской, в небольшом квадратном здании, где прежде содержали племенных жеребцов, но начальница этой игривой идеи не одобрила. Не до шуток. Поэтому «племенник» был отведен под штаб, а мужчин командирша отселила в бывший питомник для жеребят, подальше от «кобыльника». Не из недоверия, а так, на всякий случай. Да и девочкам вдали от мужского пола вольготней.

Покончив с хлопотами по обустройству батальона, Бочарова привела себя в порядок. Помылась – холодной водой, но с песочком, впродирку. Постирала белье и походную форму. Надраила сапоги, разложила на полу запасное обмундирование – это чтоб завтра явиться к генералу в несмятом.

И лишь после, накинув шинель на голое тело, села пялиться в карту и ждать помощника, очень уж долго не возвращавшегося. Ужасно тянуло в сон, однако спать было никак невозможно, и Бочарова всё яростней терла глаза.

Наконец со двора донесся звонкий окрик часового, заржала лошадь Ласточка, по уставу положенная командиру батальона, но отданная в полное распоряжение помощника – ездить верхом начальница не умела.

Стук в дверь.

– Можно?

– Пожди чуток…

Ровно в полминуты, как на побудке, Бочарова оделась в мокрое (завтрашнюю одёжу трогать не стала), притопнула каблуками – готово. Ремни по ночному времени, да при своем человеке, можно было не нацеплять.

– Входи.

Штабс-капитан был по пояс заляпан грязью, но все равно умудрялся выглядеть подтянутым и молодцеватым – Бочарова этой способности своего помощника сильно завидовала.

– Что генерал?

– Удивился, что ты заместителя прислала. Я тебя предупреждал.

Романов ездил докладывать о прибытии отдельного Ударного батальона в штаб дивизии, которой предстояло возглавить наступление.

Никогда еще русская армия не планировала стратегическую операцию таким удивительным образом. Неделю назад, перед отправкой на фронт, Бочарова присутствовала на совещании у военного министра, где составлялась общая диспозиция. Видела, как разводят руками и чуть не плачут опытные, закаленные в сражениях генералы.

Ни о какой координации действий между фронтами, армиями и даже корпусами речь не шла. В условиях «революционной дисциплины» это было бы чистой маниловщиной (что за слово такое, Бочарова не знала, но догадалась: это когда приманят, наобещают, а после не исполнят). Министр предложил руководствоваться «психологической готовностью», то есть предоставить инициативу командирам соединений. Пускай сами решают, готова ли дивизия или бригада к активным боевым действиям. Керенский увлеченно доказывал, что в этой вынужденной, неслыханной методике есть свои плюсы. Противник не будет знать, на каком участке русские нанесут следующий удар, и потому не сможет группировать свои силы. В любом случае наступление затевается не с расчетом на военный успех, а в политико-пропагандистских целях. Нужно продемонстрировать союзникам и собственному народу, что мы способны не только обороняться, но и наступать. Потом министр предоставил слово первой женщине-офицеру, и Бочарова говорила, как умела: обещала не подвести, лечь костьми за Родину, а еще попросила, чтоб батальон бросили не против австрияков, где дела не так уж плохи, а против германцев, в самое пекло.

Потому батальон и оказался на выступе Западного фронта, под проклятой Сморгонью, где наши топтались уже очень долго, положили многие тыщи народу и не добились ни единого, даже самого маленького успеха.

– Как бы я к генералу поперлась чумазая, будто чушка? – ответила на укор Бочарова. – Что бы он про женский батальон подумал? Ты вон, хоть и в грязюке, а всё одно – сокол.

– Не подлизывайся, у тебя плохо получается, – буркнул хмурый Романов. – Испугалась, что не поймешь оперативного задания?

Бочарова строгих и серьезных мужчин всегда уважала, легче себя с такими чувствовала.

– Ладно, – сказала она. – Ты шибко-то не гордись. Объясняй, а я послушаю.

За что еще она ценила помощника – умел он просто и ясно растолковывать. Без лишних слов, от которых в башке один туман.

– Если коротко, план у генерала такой. – Оба склонились над картой. – Ключевой участок, куда мы выдвинемся перед атакой, вот здесь. По флангам расположатся самые боеспособные части, которые хоть как-то еще могут воевать. Слева – 16-й сибирский, справа гренадеры. Наша задача – бросок через поле. Это пока всё. Генерал сказал, что подробно объяснит на завтрашнем совещании. И не мне, а командиру батальона.

– М-м-м, – промычала начальница, положила голову на сложенные руки и в ту же секунду засопела.

Алексей тронул ее за плечо.

– Эй, ляг как следует.

– Мммм, – ответила командирша и задышала еще глубже.

Романов уже знал, что, если она заснула, разбудить ее можно только сигналом «тревога» или звуками выстрелов. Прикинул, хватит ли сил дотащить грузную, плотно сбитую тетку до койки – и не решился. Просто накрыл шинелью. Настоящий солдат в любой позе выспится.

Тихая минута

Ночью небо расчистилось, от края до края высыпали звезды, особенно яркие и чистые после затяжного дождя.

Алексей смотрел вверх, чувствуя себя полноправным участником вселенской астрономии, ведь в руке у него тоже алел огонек – маленький, но яркий. Затянувшись папиросой, штабс-капитан с удовольствием вдохнул сырой свежий воздух. Спать не хотелось.

Командир дивизии сказал на прощанье, безнадежно и тускло: «Меня не оставляет мысль, что я соучастник злодейства. По моему приказу несколько сотен женщин пойдут на пулеметы. Как после такого прикажете жить дальше?»

Мне легче, подумал Романов. Я-то дальше, скорее всего, жить не буду. Поэтому сейчас могу спокойно смотреть в звездное небо и наслаждаться покоем.

Через двор, стуча сапогами, кто-то бежал.

– Господин штабс-капитан! Я за госпожой начальницей! У нас там…

Кажется, Никифорова из четвертой роты. Недавно назначена помощником взводного.

Папироса, прочертив огненный пунктир, полетела в лужу.

– Что еще? Командира будить не дам. Она только что уснула.

Задыхаясь, Никифорова показывала в сторону «кобыльника».

– Там… там… – И не могла закончить.

Теперь Романов и сам услышал, как от казармы (до нее было метров триста) доносится невнятный гул.

В осаде

Длинное приземистое строение было заперто. Толпа попробовала вышибить двери, но они стояли крепко.

Дружить с бабами пришли солдаты из нескольких соседних частей: артиллеристы, стрелки, саперы, спешенные драгуны. Вся эта взбудораженная масса бродила вокруг «кобыльника», пытаясь отыскать хоть какую-то лазейку.

Один ловкий паренек в сдвинутой набекрень фуражке вскарабкался на плечи товарищей и заглядывал внутрь через маленькое бойницеобразное оконце.

– Квохчут, цыпочки! – докладывал он товарищам. – Ух ты, ух ты, сколько их! И фигуристые есть!

Несколько самых напористых и упрямых продолжали колотить в дверь.

– Отворяй! – орал сильно нетрезвый фейерверкер. – Не обижай людей! К им со всей душой, а они… Щас гранатой подорву!

– Девки, чего попрятались? Вылазь, у нас самогонка есть! – кричали другие.

Солдат первого взвода первой роты Шацкая (она была в карауле) стояла по ту сторону двери в одиночестве. Гранаты она очень боялась, но покинуть пост не могла. Дрожала, прижимая к груди карабин.

– Прекратите! – жалобно просила она. – Как вам не совестно! Мы такие же солдаты, как вы!

– Солдатки – сладки! – страстно прогудел кто-то прямо в щель, совсем близко – Шацкая от неожиданности отпрыгнула.

В одной из ячеек сбились в кучку несколько девушек.

– Господи, неужели никто не придет на помощь? – трагически воскликнула гимназическая учительница Лонге. – Где же Бочка? Нас всех здесь изнасилуют и убьют!

Бойкая Салазкина, в мирной жизни посудомойка, сказала:

– Девочки, я наружу выгляну. Помогите-ка.

Поставили одна на одну три скамьи. Салазкину подсадили, она высунула в бойницу круглое личико – и обмерла.

В эту самую секунду с внешней стороны к окошку прижался кто-то черноглазый, пахнущий табаком.

– И-и-и-и! – зашлась визгом Салазкина.

Остальные, крича еще громче, выбежали из стойла, бросив подругу. Хотела та спрыгнуть, да забоялась – высоконько.

Но черноглазый оказался нестрашный.

– Чаво напужалась, глупая? Чё я тя, покусаю? – И улыбнулся сахарными зубами, которые, если и покусают, то, поди, сладко. – Меня Сеней звать.

Салазкина шмыгнула носом, неуверенно улыбнулась.

– Ты знашь чё, – душевно попросил белозубый Сеня, – как наши перебесятся и разойдутся, ты к анбару выходи. По-за яблоневым садом анбар, туда и приходи. Погуляем по-хорошему. Я не то, что другие. Не забижу.

Из бойницы высунулась рука, медленно. Осторожно погладила Салазкину по виску, ласково провела пальцем по бровям.

– Придешь?

Зажмурилась Салазкина, ничего не ответила. Только вздохнула.

Подоспела подмога

Солдатская смекалка помогла ухажерам найти решение трудной задачи. Как обычно бывает, в неорганизованной массе отыскался стихийный вождь. Длиннорукий и кривоногий артиллерист по фамилии Мартынов и по прозвищу Мартыха надумал вышибить дверь тараном. Шестеро товарищей по батарее, в числе которых были оба наблюдателя, принесшие мужчинам радостную весть, приволокли с хозяйственного двора длинное бревно и под одобрительные крики толпы нанесли первый удар в крепкие створки. Они затрещали, но устояли.

– Дальше отбегай! – скомандовал распорядительный Мартыха. – Не кто как хочет, а в ногу, все разом! Слухай сюда! Раз, два, три – пошел!

С дружным воплем взыскующие любви артиллеристы впечатали таран в дверь, и она прогнулась, треснув сверху донизу.

– На сопле повисла. Засов один держит. – Мартыха махнул рукой. – На позицию! Сейчас слетит!

Его товарищи снова отошли назад, приноровились – и прямо у них за спинами из тьмы ударил выстрел. Бревно покатилось по земле, артиллеристы бросились врассыпную.

Прямо на них, размахивая револьвером, шел высокий, подтянутый офицер. За ним, не отставая ни на шаг, – женщина в военной форме.

– Это что за стадо обезьян? – хрипло крикнул штабс-капитан, яростно озираясь. – Вы солдаты или кто?

Он толкнул в грудь стоявшего на пути Мартыху, подошел к двери.

– Кто в карауле?

– Шацкая, – подсказала сопровождавшая его ударница, испуганно оглядываясь на притихших солдат.

– Шацкая, откройте! Это помощник командира батальона!

Лязгнул засов. Дверь открылась.

Адмиральская дочка, бледная и трясущаяся, полными ужаса глазами смотрела на Алексея. Он заставил себя грозно сдвинуть брови, чтобы не поддаться жалости.

– Почему допустили безобразие?! – гаркнул он. – Устава не знаете?!

Никифорова, не дожидаясь, чем тут всё кончится, прошмыгнула внутрь казармы.

– Всех в ружье, – негромко, чтоб не услышали сзади, сказал ей вслед Романов и опять напустился на часовую: – Давно в наряде не были? Любите картошку чистить и мыть грязные котлы?

Глаза Шацкой наполнились слезами, дрожащие губы прошептали:

– Слава богу, что вы пришли…

Но первая оторопь, вызванная шумным явлением офицера, у толпы уже прошла.

Сзади раздались неторопливые, вразвалку шаги. Романов не обернулся, но внутренне собрался.

– Ишь, кочет, один всех хочет! – сказал прокуренный бас. – А ну, шкура офицерская, кыш с дороги.

На погон штабс-капитану легла тяжелая рука.

По-прежнему не оборачиваясь, Алексей приказал:

– Часовая, вашего начальника оскорбляют. Застрелить мерзавца!

Шацкая сделала два шага назад, вскинула карабин, взвела затвор, даже прицелилась – и правильно прицелилась, мимо головы командира. Но ствол качнулся. Барышня зажмурилась.

– Огонь! – свирепо прорычал Романов.

Худенькая ударница открыла глаза и попятилась.

– Не робей, Митяй! – крикнули из толпы. – Кишка у ей тонка встре́льнуть!

Басистый и сам уже понял, что стрелять в него не будут. Красуясь перед товарищами, он с треском рванул на груди гимнастерку. Воскликнул со слезой:

– Стреляй, сестренка! Митяя пуля австрийская не брала, газ германский не жег. А ты давай, сади прямо в сердце!

– Не могу… – прошептала Шацкая – не горлопану, а Романову.

– Ну тогда я сам.

Стремительно развернувшись, штабс-капитан вмазал оскорбителю сочную плюху. По опыту последних месяцев Алексей хорошо знал: нет лучше способа произвести впечатление на распоясавшуюся толпу, чем эффектная и своевременная демонстрация грубой силы.

Удар был хоть и вслепую, но отменно точный. Митяй рухнул навзничь, без памяти, а штабс-капитан еще и пнул бесчувственного обидчика ногой.

– Я тебе дам «шкура»!

И, не давая солдатне опомниться, дунул в свисток, после чего оглушительно заорал:

– Батальон, в ружье!!!

Судя по стуку и грохоту, доносившемуся из конюшни, Никифорова приказание исполнила и личный состав уже вовсю разбирал оружие из пирамид.

Разговор по-доброму

– Граждане солдаты, давайте жить по-доброму, по-соседски. Что нам ссориться? Романов говорил по-хорошему, даже задушевно. И никто его не перебивал. Солдаты слушали внимательно, не сводя глаз с поднятой руки, которой офицер делал плавные, миротворческие жесты.

– На женщин кидаться – последнее дело. Им и без того в армии тяжко. Ведь они к вам на выручку пришли. Как сестры к братьям.

Давненько не проявлял Романов такого красноречия, сам расчувствовался. Хотел еще сказать про наступление, ударной силой которого станет женский батальон, но тут очухался зашибленный Митяй и испортил торжественность минуты.

Сев, артиллерист размазал по лицу кровавые сопли.

– Ответишь, капитан! Ты мне нос поломал! Не старый прижим солдату рыло чистить. Гвоздю на тебя пожалуюсь!

Красивая речь так и осталась незаконченной.

– Всё, ребята, можете идти, – со вздохом сказал Алексей. – И больше на нашу территорию не суйтесь. Часовые будут стрелять без предупреждения. Ну, что стоите? Валите отсюда!

– Руку опускаю, – крикнул он через плечо. – Но это не команда «огонь!». Всем ясно?

– Так точно! – многоголосо и звонко ответили ему.

Солдаты пятились от офицера, из-за спины которого торчал лес карабинных стволов.

Через полминуты перед «кобыльником» было совсем пусто. Только Митяй не успел ретироваться – Романов держал его за шиворот.

– Отбой! Больше ничего не будет! – крикнул штабс-капитан ударницам. – Отправляйтесь спать!

Они, возбужденно переговариваясь, вернулись в казарму. Вряд ли после такой встряски смогут уснуть, но тут уж ничего не поделаешь. Завтра Бочарова все равно обещала батальону дневку – отдохнуть перед наступлением.

Рывком Алексей поставил Митяя на ноги.

– Гвоздь – это кто?

– Узнаешь, кто! Он тя под суд отдаст!

Пришлось еще пару раз съездить хама по морде, чтоб окончательно привести в разум. Только тогда был получен четкий и ясный ответ: Гвоздь, а вернее Гвоздев – председатель дивизионного солдатского комитета. Ага, понятно.

Штабс-капитан увесистым пинком под зад отправил Митяя восвояси, обернулся – и расстроился.

Оказывается, Шацкая никуда не ушла и видела мордобитие. Нехорошо.

– Почему не вернулись на пост? – хмуро спросил Романов. – Не будет никакого взыскания. Это я для них сказал. Идите, Шацкая. Ложитесь отдыхать. Я вместо вас додежурю.

Как девочка будет на часах стоять после того, что пережила? Вон у нее снова губы прыгают и слезы потоком.

– Простите меня, господин старший инструктор! – всхлипнула Шацкая. – Я так перед вами виновата… У-у-у, – вырвался у нее совсем детский, скорбный вой, и адмиральская дочка разревелась не на шутку.

Алексей приблизился, осторожно погладил ее по острому плечу.

– Бросьте. Вы вели себя по-геройски. Все попрятались, вы одна остались на посту.

– Не-е-е… Я перетрусила… Вы приказали стрелять, а я не смогла. Какой из меня солдат…

Он отвел ладонь, которой она закрывала зареванное лицо.

– Я знал, что вы не выстрелите, потому и отдал такой приказ. Если б вы его уложили, солдаты сбегали бы за оружием и перебили б нас всех до последнего человека. Мы с вами отлично разыграли эту репризу. Как Бим и Бом.

Он нарочно пошутил, чтоб она перестала плакать. Кажется, удалось. Шацкая достала платок и яростно высморкалась.

Алексей еще сказал:

– Каждого хама убивать – этак мы без армии останемся. Свой все-таки.

Девушка сверкнула еще влажными, но уже не жалобными глазами:

– Какой он «свой»! Хуже всякого немца! Я хотела его убить, пальнуть прямо в наглую рожу. Хотела, а не смогла. Не смогла убить живое существо! Как же я в атаку пойду?

Никогда, ни в какие времена не бывало, чтоб такие девушки надевали военную форму и брались за оружие, подумал Романов. Не мужеподобная кавалерист-девица, ищущая приключений, и не бой-баба вроде Бочки или старостихи Василисы Кожиной, а хрупкое создание, которому судьба и природа определили играть на фортепиано да вздыхать над чувствительными стихами.

– Господи, помоги! Дай сил! – Шацкая сдернула фуражку, опустила голову и несколько раз быстро перекрестилась. Ее голос прерывался. – Господи, сотвори чудо! Укрепи мой дух и мою руку!

Над входом в конюшню покачивался на ветру фонарь. Алексей смотрел вниз, на коротко стриженные волосы бывшей красавицы. За три недели они превратились в ежик и родимого пятна стало не видно, но маленькие уши торчали так беззащитно, что защемило сердце.

Какой бой?! Какая атака?!

Прав начальник дивизии! Никакой это не героизм! Со стороны женщин – это сумасшествие, со стороны начальников – преступление. И он прямой соучастник!

Но разве можно что-то изменить? Скажи сейчас этой девочке: «Беги отсюда!» – ведь не уйдет, ни за что на свете. Зря она молит Бога укрепить ей дух. Дальше укреплять уже некуда. Вот рука – дело иное.

– Крыс любите? – спросил штабс-капитан, покашляв, чтоб прочистить ком в горле.

– Ненавижу. – Шацкая подняла лицо, передернулась. – А что?

– Видели справа от ворот свалку? Утром, когда батальон будет отдыхать и приводить себя в порядок после марша, в девять ноль ноль извольте быть там. Я преподам вам урок.