Читать книгу "Батальон ангелов"

На улице

Ефрейтор Крюков, малость отойдя от дома, засомневался. Давеча он переел зеленых яблок, брюхо целый день митинговало, и вот опять, кажется, наметило манифестацию. Сомнение было такое: прямо под плетнем присесть или вернуться на двор, в отхожее место.

Победила культурность. В последнее время очень Крюкову хотелось быть похожим на товарища Гвоздева, а тот нипочем не стал бы из-за лени под чужой забор гадить.

Повернулся Крюков, посеменил назад. В хату заходить не собирался. Но когда пробегал мимо, послышалось ему чудно́е: будто в доме баба голосит. Неоткуда там взяться бабе. Товарищ Гвоздев человек серьезный, по женской линии не озорует.

Любопытно стало ефрейтору, а нужда могла минутку и обождать. Подкрался к окошку, на цыпочки привстал.

И позабыл про революцию в брюхе.

Допрос

– Эх, Алексей Парисович, крепкий ты мужчина, да не железный. – Бочарова поняла, что помощник револьвера ей не отдаст, и говорила уже не зло – с горечью. – А большевики железные, ни перед чем не пасуют. Оттого и жмут они нас. Если мы стальными не сделаемся, Россию потеряем.

– Ты за порядок или за анархию? – Романов не спускал глаз с арестованного – тот был усажен к стене, на скамью. – Если человека без суда кончать, чем мы лучше их?

Гвоздев слушал спор молча, переводя взгляд с прапорщика на штабс-капитана и обратно. Выражение лица у председателя было заинтересованное, но ничуть не испуганное. Будто дискуссия шла не о его жизни и смерти.

– Коли так, увозить его надо. И поскорей. – Бочка оглянулась на незавешенные окна. – Прознают солдаты – отобьют. Я во дворе велосипед видала. Покачу в Ломницы, в штаб. Пусть дадут грузовик с конвоем. А потом надо в батальон поспешать. Времени мало… Как вы тут вдвоем с Шацкой – продержитесь?

– Продержимся. Я сейчас лампу загашу, чтоб никто не совался.

– А если этот накинется?

– Вот тогда я его пристрелю. С полным правом и огромным удовольствием.

Алексей положил перед собой на стол пистолет. «Наган» вернул начальнице – видно было, что она успокоилась.

Губы изменника тронула веселая улыбка.

– С чувством сказал, штабс-капитан. Верю. Повода меня кокнуть я тебе не дам, не надейся.

Бочарова заскрипела ступеньками крыльца. Звянькнула велосипедная цепь. В окно было видно, как по темной улице, вихляя, покатил странный силуэт: снизу тоненький, сверху тыквообразный.

– Сесть на табурет, лицом к стене, – приказал Алексей обозному. – Шацкая, вы за него отвечаете. Карабин держать наготове.

– Слушаюсь, господин штабс-капитан.

Теперь можно целиком сосредоточиться на Гвозде. Несколько секунд Романов рассматривал задержанного, прикидывая, как вести допрос. Председатель тоже разглядывал офицера – с насмешливым любопытством, будто какое-то невиданное насекомое.

Похоже, что товарищ председатель – крепкий орешек.

Огонек Алексей прикрутил до минимума, лампу переставил на подоконник. Если кто и заглянет через стекло, ничего не увидит, зато сам будет отлично просматриваться.

– Закурить можно? Папиросы здесь.

Гвоздев медленно показал на карман кителя.

– Нельзя. Одно движение – и… Палец у меня так и чешется – учтите. И помолчите пока что.

У Ефремова штабс-капитан спросил:

– Что вы передавали германцам?

– Не знаю я, Лёха знал. Я только шинелку держал.

Солдат хотел повернуться, но Шацкая, молодец, чуть тронула его штыком – сразу вжался в стену.

– Ты меня спроси, – предложил Гвоздь. – Лёха-покойник ни черта не знал. Жал на кнопочки по бумажке: то два раза коротко, то разок подлиннее… Я все-таки закурю.

И спокойно вынул из кармана портсигар. Понимал, что штабс-капитан в него после этих слов нипочем не выстрелит.

– Что было в сообщении?

– Сейчас вспомню. – Председатель щелкнул красивой заграничной зажигалкой. С удовольствием затянулся. – Кажется, так: «Завтра около шести утра атака через поле силами одного батальона. По флангам отвлекающий огонь». Ефремов, вы передать-то поспели?

– Нет, товарищ Гвоздь. Только начали, а тут эти…

– Эх, жалко.

Большевик досадливо махнул рукой – с папиросы посыпались искры.

– Жалко?! – Алексей задохнулся. – Зря я Бочарову не послушал. Но это еще и сейчас не поздно! Бросить папиросу! Считаю до трех: раз, два…

Гвоздев понял: это не простая угроза. И папиросу кинул на пол. Стер с лица усмешку. Заговорил серьезно:

– Убить меня хочешь? Погоди, капитан, успеешь. Да, жалко. Очень жалко. Вот их жалко, – кивнул он на Шацкую. – Девчонок этих несчастных. Ты думаешь, я немцев пытался об атаке предупредить, чтоб они дурочек бочаровских пулеметами посекли? Нет, брат. Это ты и твои начальники хотят женскую кровь пролить. А я их спасти хотел. Узнали б мои камарады про завтрашнюю атаку, доложили бы своему командованию. Тогда немцы с поля не оттянули бы силы, а наоборот, подослали бы подкрепления. В бинокли это было бы видно. И отменил бы генерал атаку, куда ему деваться? Девочки бы живы остались. Ты погляди, как она на тебя смотрит. – Гвоздев снова показал на полуобернувшуюся Шацкую. – Глазищи-то сверкают, а? Царевна-лебедь! Неужто такую под пули поведешь?

В самую уязвимую точку бил, сатана. Алексей опустил руку с пистолетом, оглянулся на Сашу – и не мог оторвать взгляда. В самом деле, казалось, будто ее глаза светятся в полутьме.

Хлопнула калитка, во дворе стало шумно. Дверь чуть не сорвалась с петель – в горницу ввалились гурьбой солдаты. Вооруженные, много. Вел их тот самый чернявый, что взял у Гвоздя листок и удалился.

Романов крикнул им, что Гвоздев арестован за измену, но никто не слушал. У штабс-капитана вырвали оружие, ударили прикладом по голове, скрутили. Отобрали карабин и у Шацкой, саму ее оттолкнули в угол.

Чернявый размахивал руками над председателем.

– Товарищ Гвоздев, вы живой? Я боялся, кокнут они вас!

– Не кокнули… Тихо ты, цигарку затопчешь.

Большевик поднял с пола папиросу, подул на еще не потухший огонек, затянулся.

– Это германский шпион! – громко повторил Алексей, воспользовавшись тишиной. – Сам признался!

– Не бреши, контра, – ответили ему. – За Гвоздя тебя убить мало.

– Они Лёху Самородова шлепнули! – жалобно воскликнул обозный Ефремов. – Наскрозь штыком проткнули! Колите их, ребята, как они Лёху!

– Господа солдаты! – Все обернулись на звенящий голос. Девушка в гимнастерке держала в руке листок. – Они сигналили врагу фонарем. Вот листок с шифровкой! Я взяла его с убитого! Сами смотрите! А дал им шифровку Гвоздев!

Романов смотрел на ударницу с изумлением. Он в спешке забыл про улику, а Саша сообразила!

Бородатый солдат вырвал у девушки бумажку.

– Эй, лампу дайте.

Несколько человек заглядывали ему через плечо. Гвоздев спокойно пустил в потолок струйку дыма.

– Что за каляки? Точки какие-то, черточки…

– Морзянка, – сказал солдат в железных очках. – Ею по рации донесения передают. И светом тоже можно.

– Этот и второй, которого убили, слали немцам сигналы. Про завтрашнее наступление. А послал их Гвоздев! – крикнула Саша. – Он сам признался, я слышала. И господин штабс-капитан тоже слышал!

– Не ври, девка. – Бородатый пренебрежительно махнул рукой. – Тебе с твоим кавалером веры нету.

– Не врет она. – Гвоздев стряхнул пепел в цветочный горшок. – Самородов с Ефремовым выполняли мое задание.

Все обернулись к нему. Стало очень тихо.

– Что зенки вылупили? Нам с вами немецкие солдаты не враги. Они такие же крестьяне и рабочие. Не по своей воле в окопах гниют. А враги наши – генералы и офицеры, кто ради своих буржуйских прибытков нас с немецкими нашими товарищами друг на дружку натравливают. Мы, большевики, порешили: пролетарской крови больше не литься. Не надо нам никакого наступления. Хотел я предупредить немецких товарищей. Пусть покажут, что их врасплох не возьмешь, что они готовы к обороне. И не будет боя. Командир дивизии сказал: если немцы из окопов не оттянутся, в атаку не пойдем. Нужна вам, товарищи, та атака?

– Не-е-е, – ответили ему двое или трое. – Пропади она пропадом. Наатаковалися…

– Кукиш генералам, а не победу! – крикнул чернявый. – Правильно я говорю, товарищи?

– Правильно! – зашумели уже все. – Хватит людей дырявить! Неча нам наступать!

– Идиоты! – Романов рванулся, сбросил с себя тех, кто держал его за плечи. – Вы наступать не станете, так немец сам на вас попрет! До Москвы дойдет, до Питера!

– Разорался, благородие. – Бородатый плюнул на пол. – Тьфу на твой Питер. И на Москву тож.

Ефремов, еще недавно такой смирный и покладистый, визгливо крикнул:

– Братцы, он идиётами ругается! Кончай его, братцы!

И первый подскочил к Романову, замахиваясь отобранным у Шацкой карабином.

С этим-то воякой Алексей управился: от штыка увернулся, обозного свалил ударом ноги в живот. Но накинулись со всех сторон, повалили на пол. Отчаянно закричала Саша – бросилась на выручку, но ее просто отшвырнули в сторону.

Оглушительно ударил выстрел. Сверху посыпались щепки.

Это председатель комитета выпалил в потолок. В руке у него дымился романовский «браунинг».

– Отставить, товарищи! Не троньте его.

Романова немедленно отпустили. Он поднялся, вытирая кровь с разбитого рта.

– Эх, штабс-капитан… – Гвоздев качал головой. – Гляжу я на тебя. Парень ты вроде неглупый. И неподлый. Что ж ты в гадкое дело впутался? Совесть у тебя есть? Неужто завтра девчонок на смерть поведешь? Да за одну эту придумку поганую Керенского Сашку надо, как собаку, убить…

Он подошел вплотную и прибавил тихо, глядя Алексею в глаза.

– Послушай моего совета. Забирай свою царевну, увози отсюда подобру-поздорову. Девушка-то золото. Как тебя защищать кинулась! Уезжай. Сгинешь ни за что. И ее погубишь.

На рассвете

А вот и подкрепления

Батальон выдвинулся на позиции перед самым рассветом. Роты рассредоточились по траншеям слаженно, без шума. Оружие было обмотано тряпками, перед выступлением Бочарова заставила каждое отделение прыгать перед ней на «раз-два, раз-два» – и чтоб нигде не звякнуло, не брякнуло. Помогла погода – луны не было. До передовой ударницы шли ускоренным шагом, это заняло пятьдесят минут. Началась и закончилась короткая, но мощная артподготовка: на соседнем участке в течение получаса грохотали взрывы, а подбрюшья низких туч окрасились в желтое, лиловое и багровое. Наступила неестественная тишина, какой в природе никогда не бывает.

Действуя по разработанному Романовым плану, шестнадцать взводов веером рассредоточились по десятисаженным участкам. Получилось плечом к плечу, плотно.

Командирша и ее помощник являли собой разительный контраст. Штабс-капитан на всех глядел волком, команды отдавал хрипло и сдавленно, а прапорщик Бочарова с каждой минутой делалась всё радостней. Ради атаки она надела парадный мундир, навесила ордена и медали, выходные сапоги надраила до антрацитового блеска.

Даже журналисты, которых Бочка в прежние времена побаивалась и не любила, были ею встречены, как дорогие гости.

– Добро пожаловать, господа, – сияя улыбкой, сказала она десятку корреспондентов, собравшихся на командном пункте. – Сегодня великий день России. Только не выходите из этого блиндажа, не дай бог кого поранит. Тут вот для вас и трубы оптические установлены, и телефон проведен. Проголодаетесь – есть закуски. Просто глядите и после честно напишите, что видали…

Ей начали задавать вопросы: какое настроение у амазонок, да чувствует ли она себя героиней, да большие ли ожидаются потери, но командирша сказала, что ничего больше говорить не станет – всё сами увидят. Попробовали репортеры сунуться к ее молчаливому заместителю, но он так сверкнул злобными глазами, что даже напористый спецкор «Нью-Йорк таймс» шарахнулся.

– Вы закусывайте, закусывайте, – бросил нелюбезный штабс-капитан и вышел вслед за своей начальницей.

Они шагали по траншее, проверяя готовность к атаке. Бочарова каждую ударницу трогала за плечо и всё повторяла: «Не подведи, сестренка. Не подведи, сестренка». Многих доброволок трясло, некоторые всхлипывали, но при виде офицеров все расправляли плечи и пытались улыбнуться. Говорили: «Не подведу». Но чаще: «Скоро уже?».

Несколько портил высокую трогательность момента старший инструктор. Нет чтоб тоже сказать что-нибудь сердечное – лишь рыкал: «Петрова, штык поправить!», «Голубович, подтяните ремень!», «Не высовываться, Самвелова!» – и прочее подобное. Некоторые ударницы из самых юных показывали ему вслед язык.

Закончив обход, офицеры вернулись к центру позиции. Бочарова припала к биноклю, в тысячный раз оглядывая поле. Вчера и позавчера они уже были на передовой и досконально изучили эти полверсты пустого пространства: каждый бугорок, за которым можно укрыться, каждую впадинку.

– Проволоки боюсь, – пробормотала начальница. – Не растерялись бы.

Романов процедил сквозь зубы:

– Проволоку-то они ловко чикают. Вот когда до рукопашной дойдет…

– Не допустит Господь. – Бочарова сдернула с круглой головы фуражку, мелко закрестилась. – Вся моя надежда, что немцы отойдут во второй ряд окопов. Их мало, рота всего…

После начала артиллерийской подготовки, как и предполагалось, противник немедленно перекинул ближе к обстреливаемому участку, в резерв, подкрепления. Наблюдатели доложили, что одна из двух вражеских рот бегом переместилась в тыл, и там заурчали автомобильные моторы.

План генерала Бжозовского сработал. Теперь ничто не могло помешать атаке. Романов подумал: что если обойдется малой кровью? Или вообще без крови? Увидят немцы, что из русских окопов выскакивают густые цепи – и уберутся без боя во вторую линию. Ведь ничего больше не нужно! Это уже будет победа. Газеты напишут: женский батальон выбил германцев лихим штыковым ударом. И всё, всё!

Штабс-капитан выматерился, чтоб задавить шевельнувшуюся надежду. Готовиться нужно к худшему: немцы встретят плотным огнем, пулеметы будут выкашивать ударниц рядами, роты залягут, а потом ударят вражеские батареи…

– Ты чего бранишься? – удивилась Бочка. – Ты сегодня жеребячьих слов не говори. Не такой день… – Она посмотрела на свои наградные часы, которыми очень гордилась. – Что-то добровольцы припозднились. Вон уж туман над полем поднимается. Я чего боюсь? Что генерал много мужиков соберет. Корреспонденты – не наши, конечно, иностранные – после напишут, что это мужчины немца побили, а женщины только бежали да «ура» кричали. Я всех добровольцев во второй волне оставлю. Скажу: «Дайте девчатам подальше отбежать, тогда и вы из окопов вылазьте». А только вдруг не послушают?

– Не того ты боишься! – вырвалось у Алексея.

– А? – Командирша оторвалась от бинокля. – Ты чего смурной, Алексей Парисыч? День-то какой! Всей войне поворот. Девятое июля одна тыща девятьсот семнадцатого года. Великий день России.

И сказал Романов то, чего не следовало:

– Великий или… позорный?

Бочка дернулась, как от пощечины. Светлые глазки сощурились.

– Что ты сказал?!

– Ладно… Ничего. Забудь.

– Как «забудь»? Ты… – Она не могла говорить. – …Вы что?! Если вы так – уходите отсюдова. Сейчас уходите! Приказываю! Я вас снимаю с должности!

– Ну уж нет. – Романов вынул «браунинг». – Будешь гнать – застрелюсь. Ты меня знаешь. Сказал же: забудь. Считай, у меня нервы шалят перед атакой.

Всё еще не отойдя, она горько молвила:

– Слабые вы, мужчины. Даже которые сильные. Помочь вам надо. Вот и помогаем, как умеем. А ты…

Он досадовал на себя, что сорвался.

– Раньше надо было с тобой спорить. Теперь поздно. Разрешите идти на левый фланг?

Между собой они условились, что встанут с двух сторон: командир справа, помощник слева. Известно, что атака чаще всего захлебывается на флангах – они начинают отставать, загибаться, и тогда ложится вся цепь.

– Идите.

Алексей козырнул, развернулся на каблуке.

– Постой! – Бочка смотрела на него уже без обиды. – Не по-людски расстаемся. Ведь навряд свидимся… – Она крепко обняла его, хотела и поцеловать, да не хватило роста. – Дай тебе Бог. Чтоб живой. А если ранят, пускай не сильно.

– И тебе того же.

Он наклонился, поцеловались. Губы у начальницы были обветренные, жесткие.

– Меня Марией звать. Прощай.

– До свидания, Мария.

Снова обнялись.

Тут-то из хода сообщения, что вела к траншее из тыла, вышел командир дивизии в сопровождении десятка офицеров.

Ужасно смущенная, Бочка оттолкнула заместителя, оправила китель.

– Не подумайте чего! Это мы прощались, перед атакой…

А Романов изумленно глядел на генерала, который зачем-то повесил на плечо солдатскую винтовку со штыком. Еще удивительнее было видеть на суровом, холеном лице его превосходительства смущенную мину. Неужто он вправду подумал, будто стал свидетелем интимной сцены?

– Господин генерал, я очень прошу оставить подкрепление сзади, – взволнованно заговорила Бочка о том, что ее сейчас больше всего тревожило. – И чтоб без моего свистка – а если меня убьют, то без свистка штабс-капитана Романова – мужчины в атаку не поднимались. Иначе весь смысл пропадет!

Бжозовский, покраснев, сказал:

– Простите меня, Бочарова. За весь мужской пол простите. Не нашлось добровольцев. Ни в одном полку. Ни единого человека. Комитет постановил: в атаку не ходить.

– Как это? – Бочка замигала поросячьими ресницами. – Что ж теперь? Я атаку отменить не могу. Здесь корреспонденты… Пускай мы все тут поляжем, пускай никто не поддержит, а все равно… Немца не вышибем – так Россию всколыхнем. Только мы их вышибем! Господин генерал, вы как хотите, но я атаковать буду! Мне военный министр с главнокомандующим разрешили!

– Я знаю, что атаковать надо, обратного пути нет. И я не отговаривать вас пришел. – Генерал махнул на горстку офицеров. Все они тоже были с винтовками. – Вот, принимайте под командование. Я и мой штаб.

– Генералы в атаку не ходят.

– А женщины ходят? Приказывайте, куда нам становиться.

Бочарова растерялась.

– Как я буду генералу приказывать? Коли так, вы и командуйте.

Но Бжозовский покачал головой.

– Нет, не мужской сегодня день. Приказывайте, прапорщик.

– Слушаюсь… Господа офицеры, разойтись по взводам. Атака через десять минут по моему сигналу.

Короткопалая рука русской Жанны д’Арк легла на свисающий меж объемистых грудей свисток.

Последний обход

Быстро идя к левому флангу, Романов повторял, как заведенный:

– До проволоки броском. Пока режут – перевести дыхание. На бегу не стрелять. До проволоки броском. Пока режут – перевести дыхание. На бегу не стрелять…

Все гранаты он велел раздать мужчинам, командирам рот и взводов. У женщины все равно не хватит сил на хороший бросок. Когда цепи залягут перед проволокой и специально обученные ударницы будут ее резать ножницами, мужчины закидают вражескую траншею гранатами. Долетят, не долетят – не столь важно. Близкие разрывы должны заставить противника убраться во вторую линию. Тогда боевая задача может считаться выполненной. Одна из доброволок вдруг повернулась, схватила Алексея за плечи. Саша!

– Алеша, я с тобой. Я хочу быть рядом!

Ее соседки, позабыв о страхе, вылупились на невероятное зрелище: Шацкая обнимается со старшим инструктором (заглазная кличка «Зверь»). А такая тихоня!

– Нельзя. Я офицер, по мне будут бить. Прицельно.

– Если я буду рядом, с тобой ничего не случится. Я знаю. Мне сон был, вещий! – Она прижалась лбом к его груди. – Обещай! Я тебя не отпущу! Мне все равно, что подумают! Вцеплюсь – и не выпущу!

Руки тонкие, слабые, а держали крепко. Ведь и правда не выпустит.

– Хорошо.

– Честное слово?

Подняла лицо. Стряхнула слезы. Улыбнулась – боже, как она улыбнулась…

– Честное. Ступай за мной.

И пошел дальше, долдоня:

– До проволоки броском. Пока режут – перевести дыхание. На бегу не стрелять. До проволоки броском. Пока режут – перевести дыхание. На бегу не стрелять…

– Девочки, не стреляйте на бегу, ясно? – весело повторяла за спиной Саша.

Атака

Коварство и любовь

К Романову присоединился подполковник из штаба. – Лесовский, – представился он. – Не беспокойтесь, штабс-капитан, я не собираюсь узурпировать ваши полномочия. Просто покажите, где встать. И еще: распорядитесь выдать мне гранат. Когда-то я брал призы по бомбометанию. – Нет. – Алексей отвел подполковника в сторону. – Я попрошу вас держаться сзади. В сотне шагов от роты. Если что со мной – примете команду. – Резонно, – кивнул Лесовский. – Всё исполню. – Возьмите с собой связную, – сказал Романов громко. – Вот ее. – Он показал на Сашу. – Шацкая, будете при подполковнике. Исполняйте его приказания.

Ресницы барышни затрепетали, щеки порозовели. Саша была потрясена таким коварством, но пререкаться с командиром не стала. Жаль – Романов очень на это надеялся. Можно было бы спровоцировать ее на крик или иное вопиющее нарушение дисциплины. И отправить в тыл, под арест.

– Только разместитесь ближе к центру, – попросил Алексей подполковника.

– Как прикажете.

Офицер перекинул винтовку через плечо, пошел прочь по траншее. Но Шацкая не тронулась с места.

– Это нечестно! Ты обещал! – прошептала она.

Романов гаркнул:

– Связная, марш за подполковником!

– Ты не понимаешь! Если мы разлучимся…

Лесовский обернулся:

– Связная! Почему застряли? Ко мне!

– Алешенька…

Над траншеей, над седым от росы полем раздалась переливчатая трель свистка.

В мгновение Алексей оказался на бруствере.

– Вперед! В атаку! Ура!

– Ура-а-а! – тоненько откликнулся окоп.

Однако возглавить атаку штабс-капитану не удалось. Далеко не у всех ударниц получилось вылезти из глубокой траншеи. Некоторые соскальзывали вниз. Пришлось выдергивать их за руку.

Предполагалось, что цепь успеет пробежать четверть расстояния, прежде чем немцы спохватятся и откроют огонь. Но женщины, вылезшие первыми, толпились на месте, помогая отставшим. Вместо дружного «ура» поднялся нестройный галдеж.

Ведь рыли на плацу окопы, и вылезали из них, и разворачивались для атаки! Но там все были спокойны, а тут тряслись руки, подгибались колени.

Драгоценная минута была потрачена на то, чтоб просто подняться из окопа. Когда Алексей, вытянув последнюю доброволку, оглянулся на поле, цепь была далеко впереди. Подхватив ножны и придерживая фуражку, штабс-капитан кинулся догонять.

– Ура-а! Ура-а-а!! – зазвучало на поле сначала жиденько, потом громче и громче, но все равно не слишком воинственно, хоть немногочисленные мужчины и старались подбавить в боевой клич басистости.