Читать книгу "Батальон ангелов"

Три часа спустя

Три часа Бочарова промаялась, ходя кругами по площади. Успокаивать ее было бесполезно – Алексей и не пытался. Больше всего Бочка ругала себя за то, что не поспела протянуть в батальон телефонную линию из Ломниц. Предупредить «девочек» об инспекции не было никакой возможности. Сопереживать начальнице штабс-капитан не мог еще и потому, что потратил три часа на сбор сведений о председателе дивизионного солдатского комитета. Познакомился кое с кем из штабных – не только с офицерами, но и с простыми писарями, вестовыми, самокатчиками. То, что удалось выяснить, не радовало.

Гвоздев (нижние чины любовно называли его «Гвоздь») был из большевиков, а стало быть заведомый противник войны. В последнее время – с началом расследования дела о «запломбированном вагоне» – ленинцы, правда, перестали открыто призывать к миру любой ценой, однако их отношение к «империалистической бойне» хорошо известно. Главный комитетчик, если верить рассказам, долго жил в Швейцарии и вернулся в Россию только после революции. Очень возможно, что в том самом вагоне.

Перед началом совещания Романов был в приемной, рядом с белой от волнения Бочаровой. На площади зафыркал мотор, оба подошли к окну и увидели, как из «бельвиля» вылезает генерал. Лицо у него было не просто мрачное, а прямо-таки черное.

– Беда, – упавшим голосом сказала Бочарова. – Подвели меня девочки…

Но Иероним Казимирович пребывал в черной меланхолии по причине диаметрально противоположной. Батальон Смерти произвел на него сильное впечатление дисциплинированностью, четкостью и организованностью. Генерал-лейтенант уже начал забывать, что такое настоящая воинская часть. Надежда придраться к чему-нибудь и отправить женщин в тыл провалилась. Значит, придется испить трагическую чашу до дна.

– Поздравляю, – сухо сказал он батальонному начальству. – Это солдаты. Будем воевать.

У Бочаровой от облегчения на лбу выступила испарина, зато у штабс-капитана лицо на миг стало таким же мертвым, как у генерала. В глубине души он тоже надеялся на инспекцию.

– Господин генерал, я насчет Гвоздева… – Романов понизил голос. – Нельзя ли все-таки ограничить круг лиц, посвященных в детали? Учитывая особенные обстоятельства…

– Я и так вызвал только начальника штаба и командиров двух соседних полков. По правилам следовало бы пригласить и председателей полковых комитетов, но я ограничился Гвоздевым… А вот и он. Легок, как черт на помине.

Генерал смотрел в окно.

К штабу быстро катил на велосипеде солдат. То есть, погоны-то были солдатские, но портупея офицерская, китель тоже, а на поясе висел «маузер» в лаковой кобуре – оружие не для нижнего чина. Подъехав к крыльцу, необычный солдат поздоровался за руку с часовыми, один из которых почтительно принял велосипед. О чем-то с ними потолковал, рассмеялся – на загорелом, обросшем короткой бородой лице блеснули превосходные зубы.

Тут как раз прибыли и вызванные к семнадцати тридцати полковники: один верхом, другой в автомобиле.

«Совет нечестивых»

Во главе длинного стола, судя по кафельной поверхности, притащенного сюда из школьной химической лаборатории, восседал Бжозовский; справа от него – начальник штаба и полковые командиры; слева – Бочарова со своим помощником. Рядовой Гвоздев, в соответствии с чином, скромно пристроился на противоположном от генерала торце, однако почти сразу же обозначился истинный смысл военного совета. Генерал-лейтенант не столько извещал собравшихся о плане операции, сколько излагал аргументы в пользу принятого решения перед председателем солдатского комитета – будто сдавал экзамен и заметно при этом нервничал. Зато Гвоздев, как подобает экзаменатору, был немногословен, требователен и немного насмешлив. Слушая командира дивизии, он время от времени вставлял реплики и скучливо смотрел поверх головы своего визави – туда, где на стене сияла облупившейся позолотой педагогическая надпись: «Науки юношей питаютъ. М. В. Ломоносовъ».

С напускным воодушевлением рассказав об идеальном порядке и высоком патриотическом духе Ударного батальона, генерал обратился непосредственно к прапорщику Бочаровой:

– …Армии, народу, стране нужна победа. Пускай совсем маленькая, но победа! Поле, по которому вы поведете в атаку ваших героических сестер, это российские Фермопилы, а вы – наши Триста Спартанцев…

Он прервался, чтобы отхлебнуть остывшего чая. Бочарова, испугавшаяся незнакомого слова «Фермопилы», поспешно сказала:

– Господин генерал, у меня по списочному составу не триста, а триста сорок четыре стрелка плюс двадцать один инструктор. И все на месте.

Полковники, как по команде, поправили усы, чтобы скрыть улыбку. Но Бжозовский с торжественной ноты не сбился.

– На ваших женщин смотрит вся страна, весь мир! Я знаю, в завтрашнем бою они не дрогнут. В конце концов, дела России не так уж плохи. У Франции была лишь одна Жанна Д’Арк, а у нас их целый батальон!

Гвоздев шумно вздохнул.

– Послушайте, генерал, давайте без поэзии. Рассказывайте про наступление.

Фронтовые офицеры к манерам председателя, видимо, давно привыкли и не удивились, но у штабс-капитана и прапорщика недоверчиво вытянулись лица.

Ничуть не оскорбившись, Бжозовский сказал:

– Разработан план, который, надеюсь, будет одобрен комитетом. В конце концов успех будет целиком и полностью зависеть от воли солдат, от их э-э-э революционного порыва.

– Революционный порыв мы еще обсудим, – лениво обронил Гвоздев. – Вы подробности давайте.

– Хорошо. Настоятельная просьба командующего фронтом: не обсуждать деталей в комитетах. И пожалуйста, давайте на сей раз обойдемся без митингов.

– Не выйдет, – отрезал Гвоздев. – Старые времена кончились. Солдат теперь не скотина, которую можно гнать под пули без объяснений. По приказу, который не одобрен коллективом, из окопов никто не вылезет.

Голос командира стал вкрадчивым:

– Конечно-конечно. Но наш план и не предусматривает наступления в приказном порядке. Солдаты сами пойдут в атаку, если будут увлечены героическим порывом наших сестер…

При этих словах штабс-капитан Романов беззвучно, одними губами прошептал ругательство и на секунду закрыл глаза. Генерал сделал вид, что этого не заметил.

– Мы не будем объявлять приказа еще и потому, что наступление должно застать неприятеля врасплох. Если же начнутся обсуждения, митинги, может произойти утечка. Тогда атаки не получится.

– Так в чем план-то? – спросил председатель.

– Извольте. – Бжозовский развернул на столе лист с аккуратной схемой, нарисованной цветными карандашами. – Прошу подойти, господа…

Все встали, обступили командира.

– Квадрат 7-А. Открытое поле. Здесь вражеские позиции слабее всего. Только два пулеметных гнезда, один ряд проволоки. По нашим сведениям, участок обороняют две роты ландсвера, это порядка четырехсот штыков. Понятно?

Он обернулся к Бочаровой. Та насупленно кивнула, а ответил за нее помощник:

– Господин генерал, для успешной атаки обыкновенно требуется по меньшей мере трехкратное численное преимущество!

– Без вас знаю! – Бжозовский с видимым удовольствием обрушил на штабс-капитана накопившееся раздражение. – Вы еще пешком под стол ходили, когда я академию закончил! Вопрос был, понятно ли вам расположение противника!

– Так точно, понятно.

– Продолжаю. На других участках у немцев повсюду тройная «колючка», и блиндажи, и огнеметы, а здесь противник позволил себе некоторую расслабленность, ибо отлично знает, что русские больше не ходят в атаку, особенно через открытое пространство. Моральное состояние нашей армии для врага не секрет.

– Хорошее состояние. Революционное, – с усмешкой вставил Гвоздев. – А вам не нравится?

– Вот именно, революционное, – буркнул командир. – Однако Ударный батальон нереволюционный и атаки через поле не испугается. Так?

– Костьми ляжем, а не подведем! – гаркнула Бочарова.

– Прекрасно. – Генерал уныло смотрел на схему. – Метеосводка обещает назавтра низкую облачность, поэтому рассвет припозднится. Артподготовка начнется в пять ноль ноль слева от квадрата 7-А. Местность там пересеченная: лес, болото. Немцы решат, что мы готовимся атаковать в этом секторе и перебросят пехоту к точке ожидаемого удара. Полагаю, что из двух рот в траншеях останется лишь одна. Как только наши наблюдатели зафиксируют отток живой силы противника, женский батальон пойдет в атаку. Вот, если коротко, вся тактическая разработка. Вопросы?

Полковники молчали. План был обсужден с ними заранее. Гвоздев внимательно разглядывал карту и тоже пока ничего не говорил. Слово попросил штабс-капитан.

– Господин генерал, я не понимаю замысла. Допустим, батальон под огнем преодолеет поле и ворвется в первую линию окопов. Но что дальше? Поняв, что в соседнем секторе наступления не будет, немцы перебросят пехоту обратно, подтянут из тыла подкрепления. Ослабленный потерями батальон не сможет удержаться.

Страдание отразилось на лице командира дивизии. Нахмурились и полковники, словно осуждая молодого офицера за бестактность.

– Конечно, план нелеп и беспомощен. – Бжозовский развел руками. – Уж мне ли этого не видеть? Весь расчет построен на том, что соседние части, увлеченные героизмом женщин, тоже поднимутся в атаку. Прорыв расширится. Вслед за нами тронутся с места соседние дивизии. В наступление перейдет весь корпус, за ним армия… Имея то, что мы сегодня имеем, ничего лучше придумать нельзя. Что скажете, Бочарова?

Прапорщик отчеканила:

– Хороший план, господин генерал. Если мои девчата полягут, а у мужчин совесть не проснется, значит, совсем пропала Россия. Только проснется у солдат совесть. Я знаю!

Ее уверенность придала генералу бодрости.

– На самом деле вы будете не одни. Перед рассветом я отправлюсь по частям и поговорю с георгиевскими кавалерами. Комитет нам этого запретить не может! – Он метнул грозный взгляд на Гвоздева. – Наверняка найдется немало добровольцев. Вы, Бочарова, только поднимите своих женщин из окопов – чтоб корреспонденты это видели и сфотографировали. А потом за вами ринутся опытные бойцы, они-то и возьмут немцев в штыки. Две-три сотни мы как-нибудь наберем. Вы совершенно правы – не все солдаты совесть потеряли.

Тут выругался Гвоздев – и не беззвучно, как штабс-капитан, а вслух:

– …! Эх вы, совет нечестивых! Баб под пулеметы гоните, а сами про совесть толкуете.

Бочарова, давно уже глядевшая на председателя зверем, крикнула:

– Никто нас не гонит, мы сами!

– Молчи уж! – Гвоздев обернулся к ней. Глаза со стальным отливом так и сверкали. – Задурила голову своим дурехам! Переубивают их всех, а тебе еще один крестик на бюст прицепят и фото в газете пропечатают.

– Я сама первая на пулеметы пойду! Впереди всех!

– Ну и иди, коли тебе слава дороже жизни. Но других за собой в могилу не тащи! Тоже еще, орлеанская девственница!

Этого Бочарова стерпеть не могла.

– Не твоя забота, девственница я или кто!

Подскочив к председателю, она размахнулась, но большевик легко уклонился от кулака и только осклабился.

– Ого, никак я попал в больную точку.

Разъяренная Бочарова снова хотела на него броситься, но Романов и начальник штаба схватили ее за руки.

– Вы не поняли, прапорщик! Гвоздев не в том смысле!

– Спокойно, – шептал Романов. – Он же нарочно провоцирует!

Не слушая, Бочка визжала:

– Сволочь! Гад! Убью!

– Вот и бабская истерика, – спокойно констатировал председатель.

Тогда генерал треснул кулаком по столу.

– Прапорщик! Прекратить!

Женщина умолкла. Смахнула с глаз злые слезы, развернулась, выбежала.

На несколько секунд в кабинете установилась тишина.

– Она же того. – Гвоздев покрутил пальцем у виска. – И это – последняя надежда демократической России?

Слово «демократической» он произнес с сарказмом.

– Другой нет, – строго сказал командир. – Прошу садиться, господа. Штабс-капитан, вы после доложите начальнице о результатах совещания… Собственно, почти всё уже сказано. Осталось только одно. Объясните про шпионскую угрозу, Романов.

Алексей поднялся, поглядел на удовлетворенно улыбающегося председателя комитета.

– Не стану отнимать время, господин генерал. Проблема небольшая, решим сами.

Решение проблемы

Полночь

– Здесь? – шепотом спросил Алексей. – На моих без одной минуты двенадцать. Но если мы подошли не с той стороны, можем не увидеть сигналов…

Справа от него сопела Бочка, барабаня пальцами по кобуре. В темноте ее лица было не видно, но судя по прерывистому дыханию, воительнице не терпелось ринуться в бой. Слева, с карабином наперевес, пригнулась Саша. Романову очень не хотелось брать ее с собой в опасную экспедицию, но Бочка возражений не приняла: солдат есть солдат, а зрение у Шацкой отменное.

Командирша оказалась права.

– Нет, мы вышли к опушке не здесь, – еле слышно произнесла Саша в самое ухо Алексею. От легкого прикосновения девичьей щеки его кинуло в дрожь. – Там пахло сиренью… Идите за мной!

Она бесшумно заскользила по траве. Действительно, шагах в тридцати к северо-западу благоухали кусты сирени. Романов прошлой ночью не обратил на них внимания.

– Вон они!

За деревьями трижды коротко мигнул свет. Далеко в ночи, на противоположном краю поля, не менее чем в пяти верстах, взлетели вверх две ракеты – зеленая и красная. Очевидно, это был сигнал, что там готовы к сеансу. Вчера, опьяненный поцелуями, Алексей красно-зеленый фейерверк пропустил.

– Отстать от меня на десять шагов! И не соваться!

Легкими широкими прыжками штабс-капитан понесся вперед – на пульсацию света.

Сигнальщики были увлечены своим занятием и обернулись, лишь когда под сапогом у Романова треснула ветка.

Он вскинул «браунинг».

– Руки вверх! Не двигаться! Застрелю!

Один шпион сжимал в руке фонарик. Второй сидел на корточках, прикрывал напарника шинелью сзади – чтоб световой морзянки не было видно со стороны усадьбы. Минувшей ночью Романов смог увидеть огоньки только потому, что помойка была вынесена далеко за ограду, в чистое поле.

Тот, что с шинелью, от неожиданности плюхнулся на задницу и задрал обе руки как можно выше. Но человек с фонариком был бойчее. Обернувшись, он полыхнул лучом прямо в глаза штабс-капитану. На мгновение Романов ослеп.

Вражеский агент кинулся наутек. Пронесся мимо офицера, с треском вломился в кусты – и вдруг захлебнулся истошным криком.

– Получи, иуда!

Обернувшись, Алексей увидел, как из зарослей пятится солдат, нелепо размахивая руками. Что-то хрустнуло, он повалился навзничь. Это Бочка выдернула из груди шпиона штык. Размахнулась – пришпилила дергающееся тело к земле.

– Что ты наделала?! Зачем? – крикнул Романов, держа второго на прицеле.

– А чего с ним, целоваться?

На поляну выбежала отставшая Саша.

– Госпожа начальница, отдайте оружие! Это нечестно…

Увидела труп с торчащим из живота карабином, вскрикнула.

– В обморок еще упади. Выдерни, вытри травой, – проворчала Бочарова, подходя к арестованному и расстегивая кобуру. – Ну, гад, прощайся с жизнью. В глаза только твои поганые разок гляну – и кончу. Посвети-ка на него, Алексей Парисович.

Сашу было невыносимо жалко. Она застыла на месте, не решаясь прикоснуться к покачивающемуся прикладу. Однако нельзя было допустить, чтоб Бочка укокошила и второго шпиона.

Не тратя времени на увещевания, Алексей просто вырвал из трясущейся руки командирши «наган», спрятал в карман.

– Погоди, дай мне поговорить с человеком…

Солдат указывал прыгающим пальцем на убитого.

– Я чего, я только шинелку держал. Это всё Лёха!

– Плевать мне на Лёху. – Романов взял шпиона за горло. Как следует сжал, немного подержал. – Кто вас послал? Кто дал задание?

Приотпустил – дал вдохнуть. На случай, если задержанный начнет ваньку валять, штабс-капитан уже знал, как поступит: удалит Сашу с поляны, чтоб не травмировать ее чувства, и расплющит мерзавцу пальцем глаз. Такое мало кто выдерживает.

Однако прибегать к гадкому средству не пришлось. Заглотнув воздуху, солдат проблеял:

– Гвоздь… Товарищ Гвоздев… Он Лёхе бумажку дал, как мигать… Вон она валяется.

Ниточка оказалась недлинной. Если Алексей чему и удивился, так это наглой незатейливости шпионажа.

– Гвоздев?! – ахнула Бочка. – Сволочь большевистская! Ну, я его, суку…

Пока она перечисляла, что именно она сделает с товарищем Гвоздевым, штабс-капитан подошел к мертвецу, выдернул штык, стер кровь и отдал оружие Саше, слегка сжав ей плечо.

– Самое интересное только начинается, – шепнул он. – Вперед, мой маленький зуав!

Арест изменника

По-деревенски

Ни с того ни с сего проснулся и заорал петух, хотя время было неподходящее – едва заполночь. Где-то залаяла собака, за полуобвалившимся плетнем раздалось сонное коровье мычание. Пахло теплой пылью, силосом, навозом. Деревня Кузыня, расположенная в полутора верстах от местечка Ломницы, была погружена в буколический сон. Здесь стоял самокатный батальон, в котором председатель комитета числился рядовым. Романов уже знал, что эта часть в дивизии на плохом счету, слывет самой недисциплинированной, насквозь большевистской. Поэтому задержание изменника требовалось провести без шума, а главное быстро – пока Гвоздев не хватился пропавших помощников.

Обозный Ефремов (так звали взятого с поличным шпиона) показал на избу со светящимися окошками.

– Вон ихняя квартера.

Дом был с железной крышей, самый лучший в деревне.

– Один проживает?

– Так точно.

– Шикарно… – прошептал Алексей, оглядывая прилегающую территорию.

– Не спит, падаль, – зловеще объявила Бочарова. – Чего мы тянем? Живей, Романов! Нам в четыре пятнадцать выдвигаться.

Пришлось непочтительно ткнуть начальницу локтем в бок.

– Тссс! Ночью голос далеко слышно. Особенно женский. Шепотом!

Охо-хо. Не операция по аресту крупного шпиона, поставившего под угрозу успех наступления, а какая-то пастораль, вечера на хуторе близ Диканьки. Петухи, коровы, колодцы с журавлями. В группе захвата две пастушки, от которых никакого проку – одни проблемы.

Ас контрразведки чувствовал себя Шаляпиным, которому приходится выступать на деревенской ярмарке. А между тем концерт преответственный.

Правда, и противник несерьезный. Не чета профессиональным шпионам, с которыми Романов привык иметь дело.

Ефремов дрожал, как собачий хвост. Ему бы сейчас заорать во всё горло – и операции конец. Но обозный послушно ступал на цыпочках и беспрекословно выполнял все приказы. Гвоздев, главарь агентурной сети, не озаботился выставить охранение. Даже занавесок на окнах нет – подходи, заглядывай.

Именно с этого Алексей и собирался начать.

– Оставайтесь здесь… Нет, не посреди улицы – у плетня. Этого, если пикнет, штыком. – Ефремов затрясся еще больше. – Пока я не подам сигнал, ни с места!

Обе женщины кивнули.

Штабс-капитан подкрался к стене, осторожно заглянул в окно.

Председатель комитета был не один. Он сидел возле керосиновой лампы и что-то писал на листке бумаги, а перед столом переминался с ноги на ногу чернявый солдат с ефрейторскими лычками.

Товарищ Гвоздь

Человек, которого в дивизии знали под фамилией Гвоздев и уважительно звали «товарищ Гвоздь», за свою жизнь много раз менял псевдонимы и прозвища. Они были для него, как шкурка для змеи – сносилась, и выполз. Новое имя он взял со смыслом: всё, хватит порхать перелетными птицами, мы вернулись перестраивать свой обветшавший дом – будем скреплять его железными гвоздями. Еще одна аналогия со змеиной жизнью: подобно рептилии, он слишком долго пребывал в гибернации, отоспался в стылом эмигрантском болоте на годы вперед. Теперь настала Весна, наполнила ум и тело такой веселой и мощной энергией, что человек-змея почти не испытывал потребности ни в сне, ни в отдыхе. Мог круглые сутки заниматься делами – настоящими, большими, важными – и не ощущать ни малейшей усталости. Если спал, то урывками, между делом. Приляжет или присядет на полчасика, потом встряхнется – и дальше, дальше. Зато много и жадно ел, аппетит у Гвоздя в эти замечательно интересные месяцы сделался просто зверский.

Вот и сейчас, строча донесение в Центр, он то и дело откусывал от яблока. Яблоко было скороспелка, кислое, но крепкое. Сок так и брызгал.

Когда Гвоздь решил ехать на фронт, некоторые партийные умники его отговаривали. Не твоего-де уровня дело пропагандистской мелочовкой заниматься, ты в Питере нужен. Сами они мелочовка. Сказал же Старик: «Сейчас будущее революции решается в армии». Так оно и есть. За кем пойдет вооруженная народная масса, солдаты, тот и возьмет власть.

Дописал. Свернул вчетверо.

– Возьми у Ларионова самый мощный мотоциклет. Дуй на станцию. Найдешь дежурного телеграфиста. Такой мордатый, с конопушками. Скажешь: «Гвоздь велел срочно». Ясно тебе, Крюков?

– Чего не ясного. Всё сделаю.

Крюков был толковый. Гвоздев уже решил, что потом, когда фронт развалится, заберет парня с собой. Сделает из него большого человека.

– Давай. Одно колесо здесь, другое там.

Теперь нужно было дождаться возвращения сигнальщиков, и тогда можно часок вздремнуть. День завтра интересный. Можно сказать, ключевой.

Терять время попусту Гвоздев не привык. Стал ходить по горнице, обдумывая тезисы будущего выступления. После провала наступательной затеи Керенского фронт забурлит, наверняка созовут внеочередной съезд солдатских депутатов. Тут-то и надо отобрать большинство у эсеров. Точно сформулированной речью, произнесенной в правильный момент, взять оборонцев врасплох, опрокинуть подсечкой, положить на обе лопатки…

Скрипнула дверь. Гвоздев не успел и обернуться. Болезненный удар носком сапога по щиколотке сбил его с ног, сильная рука развернула рывком и бросила на спину. Прямо в лоб уставилось дуло. Над ним чернели расширенные зрачки бешеных глаз.

– Лежать тихо! Вы арестованы!

Гвоздев не сразу понял, кто это. Но когда в комнату вбежала девчонка с карабином, в военной форме, узнал: штабс-капитанишка из бабского батальона.

– Кем арестован? По какому праву? – спросил Гвоздев, когда офицер убрал руку с его шеи и ловко, профессионально обшарил одежду. Нашел и маленький «моссберг», по давней, еще с подпольных времен, привычке носимый в подмышечной кобуре, и даже узкий стилет, закрепленный на подвязке носка.

– Арсенал нелюбительский, – сказал… Семенов? Назаров? Нет, Романов, вот как его зовут. – Шацкая, позовите командира!

Девчонка на секунду вышла в сени. Вернулась с начальницей доброволок Бочаровой, которая тащила за воротник Ефремова. Вид у Ефремова был помятый, глаза бегали.

Всё ясно. Попались во время сеанса связи, конспираторы хреновы.

– Алексей где? – спросил Гвоздев.

Ефремов, не поднимая головы, ответил:

– Убили… Вот она, штыком.

Широкая, багроволицая прапорщица шла прямо на Гвоздева, поднимая револьвер.

– Сейчас я и тебя, паскуда большевистская, в расход выведу.

Как обидно, расстроился Гвоздев. Такая интересная жизнь и такая неинтересная смерть. Главное, не вовремя.

Но штабс-капитан отобрал у начальницы оружие. И зашипел:

– Прекратите! Мы должны его доставить в штаб дивизии.

– На кой ляд? – Бочаровой хотелось кричать, но она сдерживалась. – Ну, отдадут его под суд. Что толку? Смертная казнь отменена. Посидит в тюрьме, потом свои вытащат!

Романов ей:

– Его нужно допросить. Это сейчас самое важное.

Но у чертовой бабы от ярости глаза налились кровью.

– Отдай «наган»! Верните оружие, штабс-капитан! Это приказ!