Текст книги "Усобники"
![](/books_files/covers/thumbs_240/usobniki-232476.jpg)
Автор книги: Борис Тумасов
Жанр: Историческая литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 24 страниц) [доступный отрывок для чтения: 7 страниц]
Глава 2
В тот год, когда Дмитрий возвращался из Копорья, в Москву явился городецкий князь Андрей. Объезжая свой удел, он решил наведаться к Даниилу. Больше двух лет не виделись, с той самой поры, как овдовел городецкий князь. Случилась с его женой беда: накрыла ее глыба льда, свалившаяся с крыши хором.
Узкими улочками, объезжая рытвины и колдобины, зловонные по весенней хляби, князь поднялся на холм и через открытые ворота въехал в Кремль. Говорили, что именем этим его назвал еще князь Юрий Долгорукий за стены и башни, сложенные из леса векового, строевого – кремлевого.
Минуя всяческие строения – монастырские, церковные, хоромы боярские, – князь направил коня к княжьим палатам, к Красному крыльцу, украшенному резными балясинами.
А навстречу Андрею уже торопился младший брат Даниил, в рубахе, несмотря на холод, без шапки, – раскраснелся, бежит, руки разбросав:
– Андрей, брат, не чуял, не гадал!
Обнялись, расцеловались и, только отстранившись, поглядели друг на друга.
– Эвон, как ты, Даниил, раздобрел с тех пор, как не видел тебя. Гляди-ка, никак седину в бороде твоей вижу?
– Есть такое, брат. Оно и тебя жизнь не милует, чело твое рытвины избороздили.
– Немудрено, на пятый десяток поворотило.
– Вот уже третье лето, как ты привел в хоромы княгиню Анастасию. Здорова ли она?
– Молитвами Господа милостивого… А время наше, Даниил, как листья по осени, сыплется.
– Да что же я тебя на холоде морю, – засуетился московский князь, – проходи в палаты, гость дорогой, желанный.
По высоким ступеням поднялись в сени.
– По-доброму здесь бы тебя, брат, надлежало встретить жене моей, да она с сыновьями на богомолье отправилась.
– Святое дело. А она здорова ли?
– Слава богу. Может, с дороги баню велеть истопить?
– Да уж лучше к ночи, оно и спаться будет крепче…
Дальнейший разговор продолжали в трапезной, за столом. День был постный, ели рыбу отварную, капусту квашеную, сдобренную луком, да репу осеннюю. Запивали квасом ядреным.
– Так с чего ты, Даниил, раздобрел? – спросил Андрей.
Московский князь улыбнулся в бороду, и были братья сейчас удивительно похожи: оба коренастые, голубоглазые, волосы взлохмаченные, белокурые.
– А ты, брат, лишь свои годы считаешь? Мне ведь тоже три десятка лет сравнялось.
– Да-а, – только и протянул Андрей.
Они долго сидели в трапезной, все сокрушались о прожитых годах. Потом отправились в домовую церковь, где служил седой священник. В полумраке лампад на братьев смотрели скорбные лики святых. Молились истово, отбивали поклоны. Затем снова отправились в трапезную. Здесь их уже ждала уха из сомятины, каша гречневая, пироги с грибами и клюквой.
Печально смотрел Даниил на брата. С виду будто крепок, а по всему заметно, жизнь изнутри точит. А тот, видимо, догадался, о чем Даниил думает, спросил:
– Так в чем же твои заботы?
– Аль сам не ведаешь, не в радость мне жизнь. Княжество мое нищенское, ко всему Ордой ограбленное. Ноне едва концы с концами свожу. А семья моя растет. Не раз мыслил, что сыновьям моим оставлю.
Налили по чаше хмельного меда. Даниил поднялся;
– Давай, брат, помянем отца нашего, Александра Ярославича.
Выпили стоя, заели коркой ржаного хлеба. Андрей сказал:
– В смерти князя Невского воля Божья…
– Мы все, брат, в его воле.
– Воистину.
Отрезав от куска сомятины краешек, Андрей сосредоточенно жевал. Наконец промолвил:
– Доколе, Даниил, Дмитрию на нас свысока глядеть, в скудости нас морить? Аль мы безропотны? Вот тебе, Даниил, дал ли каких земель? Как получил ты Москву, удел малый, так и поныне нищенствуешь.
– С каких уделов ему Москве прирезать? Вон я сельцо близ Коломны приглядел, так он мне и думать запретил.
– Из Переяславского удела пусть не поскупится дать.
– Аль ты, брат, забыл, Дмитрий отцом на великое княжение посажен и Переяславль-Залесский ему в удел даден?
– Дмитрий на том держится. Он ноне в Копорье. Новгороду угождает. Ан забывает, татары всему учет ведут. Татарин коли не добром заберет, так силой отнимет.
– Надобно нам великому князю поклониться.
– Попусту, Даниил: глухой не услышит, слепой не узрит. Я Дмитрию более не поклонюсь. Он еще не раз пожалеет, что обиды мне чинил.
Даниил покачал головой:
– Как мыслишь, брат?
– Коли он нас за князей не признает, а тем паче за братьев не чтит, в Орду подамся: пусть нас хан рассудит.
И зло блеснули его глаза. Даниил отпрянул. Сказал удивленно:
– Ох, брат, недоброе замыслил, кровь прольется, и разор будет.
– Аль в бесчестье жить?
Ничего не ответил Даниил, сидел молча, о чем-то своем думал.
Андрей продолжал:
– Чую, не только я, но и иные удельные князья не желают обиды терпеть. На них моя опора. Да и ты, Даниил, знаю, не супротивник мне.
Московский князь кивнул:
– Почто мне сторону Дмитрия держать? Аль это рука друга Москвы?
– Я, Даниил, обещаю, коли сяду на великое княжение, не перечить Москве в ее начинаниях…
На третий день московский князь провожал Городецкого. Утро выдалось с легким морозцем. У крыльца уселись в седла, тронулись шагом. Миновали церковь, вплотную прильнувшую к княжеским палатам, объехали хоромы бояр. Все в Кремле: и церковь, и монастырь, и хоромы боярские, и терема – рублено из дерева.
Глядя на местами потемневшее дерево, Андрей заметил:
– Не грех, Даниил, кое-где бревна заменить. Ударит ордынец тараном – не выстоят.
– Чтоб заменить, откуда гривны взять: ордынцы всю казну московскую выгребли.
Воротная стража открыла створки, выпустила князей и дружинников. Сразу же, от стен Кремля, потянулись избы ремесленного люда, вросшие в землю, крытые соломой, редко тесом.
Стучали в кузницах, тянуло гарью и окалиной. Вплотную к Кремлю начинался лес: вековые дубы, березы, еще не одевшиеся в листву, вечнозеленые сосны, игольчатые ели.
Кони шли бок о бок, потряхивали гривами, позванивали удилами. В пробудившейся Москве вставали дымы. У колодца бабы завели о чем-то спор. Увидели князей, поклонились. Мужик от копенки нес навильник сена, другой закладывал в сани вислобрюхую лошаденку.
Выбрались князья из Москвы, остановились на дороге, что вела на Городец, сошли с коней, обнялись.
– Прощай, князь Андрей, не забывай.
Даниил помолчал и снова заговорил:
– Ночью думал о твоих словах. Может, смиришься, не надобно распри?
– Нет, Даниил, не стану скрывать: я стола великокняжеского ищу. Не суди меня.
Похлопав брата по плечу, Андрей уселся в седло. Дал знак дружине, тронулся.
* * *
И снова зазвонил вечевой колокол. Ему ответно ударили на разных концах в била.
Колотили всполошенно, и со всех концов – с западного и восточного, от Святой Софии и через волховский мост – сходился люд на вечевую площадь.
Шли возбужденные, переговаривались, переругивались. Спрашивали недовольно:
– Почто сзывают?
Им насмешливо в ответ:
– Татарин коня вздыбил!
– Сам татарин. Ливонец аль рыцарь меч обнажил!
– Пустобрехи! Мели, Емеля, твоя неделя!
– Эвон, ратник плетется, Ванька-толстогуб, не ведаешь, почто колокол трезвонит?
Ратник в тегиляе – кафтане со стоячим воротником и короткими рукавами – подошел, высморкался, ответил:
– Филька, сукин сын, из дружины князя сбег, Олексе нажаловался: великий-де князь недоимки, что на Копорье и Ладоге собрал, частью в Переяславль-Залесский отправил.
Плотник, весь в стружке, укоризненно заметил:
– Казну новгородскую пограбил. Вишь, чего удумал!
Шедший рядом с ним старик прогудел:
– Таковое за князьями не водилось. Послушаем, что вече сказывать будет.
А вече уже вовсю буйствовало, бурлило, словно океан в непогоду рокотал, бился грозно. И сквозь рев слышалось:
– Князь Переяславский Новгороду недруг! Своя рубаха к телу ближе!
– Аль по-иному будет? Переяславль-Залесский – его вотчина!
На помосте посадник и тысяцкий головами вертят, озираются, понимают, что теперь людей не унять, пока сами не утихомирятся. А гнев толпы через край перехлестывает:
– Кто разрешил Дмитрию скотницу открыть?
Мгновенно тишину нарушил грохот смеха:
– Хы-ха! Дак мы и дозволили на вече в прошлый раз! Не мы ль кричали «Дозволяем!»?
И снова зашумело вече, гудело многоголосо. Кто-то выкрикнул?
– Такой князь нам не надобен!
Его тут же поддержали. И забурлило вече:
– Прочь его из Новгорода!
Посадник с тысяцким по толпе глазищами зыркают: ну как толпа на них зло сорвет! Вдруг расступился люд, через площадь шагал архиепископ – в рясе, даже шубу поверх не накинул. Едва на помост взошел, на Параскеву Пятницу поклон отвесил, спросил гневно:
– Сказывайте, какие обиды нанес князь Великому Новгороду?
И тотчас из толпы, которая близ помоста теснилась, раздалось:
– Он нам не князь, он казну нашу ограбил!
– Не признаем князем!
Тысяцкий и рта не раскрыл, как новгородцы всеми концами заорали:
– Не желаем! Не впустим в город!
Трясет посадник Семен головой, одной рукой бороду крутит, другой жезл посадничий воздел. А тысяцкий руки разбросал в растерянности.
Сколько бы еще волноваться вечу, не выступи впереди помоста архиепископ. Пристукнул посохом, по толпе взглядом повел. И под его очами начали стихать крикуны.
Негромко, но внятно, так, чтобы все разобрали, о чем говорит архиепископ, тот произнес:
– Вы, люди Новгорода, прежде свою волю высказывали. Что ныне велите?
– Не впускать в город! Встретить с оружием!
– Хоть он и сын Невского, да нам не князь!
Глаза архиепископа остановились на боярах у помоста. И те зашумели:
– Не признаем!
Тут от ремесленного люда отделился староста кузнецов рыжий Архип. Потрясая пудовыми кулачищами, пролез через толпу.
– В прошлый раз промахнулись, – пробасил он, – а ноне такой оплошности не допустим. Князем великим не признавать, а тысяцкому встретить его и недоимки, какие привез, принять. Самому князю от ворот поворот.
Старосту поддержали дружно:
– Верно сказывает Архип!
Переглянулись посадник с тысяцким. А архиепископ снова посохом пристукнул:
– Быть по-вашему, Господин Великий Новгород. Таков ваш приговор!
Перекрестившись, спустился с помоста.
* * *
Филипп бежал из дружины, верст за пятьдесят не доезжая до Новгорода. Ночью бежал, таясь, когда сон сморил караул. Не углядели дозоры. Утром хватились – ни Филиппа, ни коня.
Дивен случай: в бездорожье ушел.
Донесли о побеге воеводе. Да у Ростислава нет удивления:
– Он с ушкуйниками в этих местах бродяжил!
На гридней, которые ночью в дозоре стояли, взъярился:
– Сам ушел, но как коня увел?
И тотчас отправился в шатер князя.
Выслушал Дмитрий, нахмурился:
– Что душа у отрока гнилая, знал, но что на подлости горазд, о том догадываюсь. Не иначе в Новгород подался, тысяцкому жаловаться. – И задумался. – Как мыслишь, воевода, не пошлют ли новгородцы ратников за поездом, какой Самсон на Переяславль повел?
Ростислав усмехнулся:
– Опоздали, тиун дело знает. Он, поди, полпути уже отмахал. Да и ратников с ним достаточно. А навстречу ему из Переяславля Иван выйдет.
– В Новгороде переполох поднимется. Ты, Ростислав, накажи гридням, чтоб на санях не прохлаждались. Ертаулы[12]12
Ертаул – передовой отряд, авангард.
[Закрыть] надобно выставлять, наготове быть.
Покидая шатер, князь на кожаный подкольчужный кафтан надел кольчугу. Отрок помог застегнуть, подал шишак[13]13
Шишак – старинный боевой головной убор в виде высокого суживающегося кверху шлема с шишкой наверху.
[Закрыть].
Подпоясавшись на манер ордынцев саблей, какие еще со времен Невского некоторые князья в своих дружинах ввели вместо тяжелых мечей, Дмитрий вышел к гридням. Те уже сидели в седлах. Князь молча окинул взглядом дружинников. Ему подвели коня, и он вступил в стремя. Натянув высокие кожаные рукавицы, дал повод, конь с места взял в рысь. А следом заскрипели полозья санного поезда. Одни за другими потянулись крутые рогожные розвальни, груженные тюками с разной пушниной, берестяными коробами со всяким добром, туеса с медом, мороженой олениной, салом и мясом вепря – все, что князь вез Новгороду.
Молчал Дмитрий в раздумье, молчал и воевода. У князя мысли о том, что в Новгороде он не задержится, отправится в Переяславль-Залесский, чтобы после Масленой сразу же выехать во Владимир. Ростислав же был уверен, что по-доброму новгородцы их не встретят, и думал, коли посмеют с оружием навстречу выступить, как отразить.
Прискакал гридин из ертаула, донес:
– Новгородцы ворота закрыли, ратники на стене!
Новгород показался сразу, едва выбрались из леса. Кованые воротные створки смотрели на гридней строго. А перед воротами, у спущенного на цепях моста, стояли десятка два ратников и тысяцкий Олекса.
Усмехнулся Дмитрий:
– Как думаешь, воевода, чем нас новгородцы встречают?
– Ровно недруга. Ждут, когда Олекса знак подаст.
Гридни сгрудились, ладони на сабли положили. Новгородцы, видно, догадались, что дружина готова оказать сопротивление. Навстречу князю поскакал тысяцкий. Остановил коня, едва кивнул. Заговорил с достоинством:
– Князь Дмитрий, я Великим Новгородом послан. Велено мне сказать, вече приговорило: в город тебя не впускать. Поезжай-ка ты в Переяславль-Залесский. Новгородцы сердиты на тебя, князь: почто ты недоимки, какие с лопарей собрал, в свою казну отправил? Верни взятое, князь: что на дружину твою из казны новгородской мы тебе выделили.
Сдвинув брови, слушал Дмитрий. А тысяцкий продолжал:
– Еще, князь, вече приговорило тебя великим князем не признавать и за новгородского не чтить.
Тряхнув головой, Олекса велел санному поезду, на котором везли недоимки Новгороду, въезжать в ворота, а Дмитрий подозвал воеводу и, сдерживая гнев, сказал:
– Вели гридням сабли не обнажать, едем в Переяславль-Залесский…
* * *
От Новгорода Дмитрий с дружиной возвращался местами глухими, болотистыми, с редкими деревеньками в одну-две избы, с навесами, сиротливыми копенками прошлогоднего сена, латками пашни местами уже ощетинившейся ржи, бревенчатыми изгородями от дикого зверя. Снег уже начал подаваться, и кое-где проглядывали грязные прогалины. Почки на деревьях набухли, готовые одеть лес в зелень.
Покачивавшегося в седле Дмитрия тревожило коварство новгородцев. Ведь часть выхода, которую он велел отправить в Переяславль-Залесский, – это та плата, какую он взял с Новгорода. А за то, что горожане не хотят признавать его великим князем, Новгород подчинится силе. Он, Дмитрий, пойдет на него вместе с удельными князьями…
Чавкала под конскими копытами болотная жижа, молчала дружина. Лесная темь таинственная, устрашающая. Неспроста хан Батый остерегался вести орду на богатый Новгород. Лазутчики доносили ему, что татаро-монголов ждет гибель в топи болотной.
В малообжитых далеких лесах в трудную, лихую для Руси пору находили приют удельные князья. Здесь, бросив клич, они собирали ополчения, восстанавливали княжества…
Дмитрий любил Переяславль-Залесский, с ранних лет он был дорог ему. Срубленный у Плещеева озера, он лежал в низине, окруженный земляным валом, обнесенный бревенчатыми стенами с башнями и островерхими стрельницами. А у самых ворот еще Юрий Долгорукий велел поставить собор Спаса. Переяславцы вырубили его из белого известняка.
Красен Переяславль-Залесский с домишками и избами, крытыми тесом и потемневшей от непогоды соломой, с теремами боярскими и хоромами княжескими, с посадами ремесленного люда, прильнувшими под защиту городских стен, с деревнями и пашнями, с озерами рыбными и сельдью переяславской, известной на всю Русь.
Это удельное княжество его, Дмитрия, отца, Александра Невского. Теперь Переяславлем-Залесским владеет он, князь Дмитрий. Он сохранил его и, став великим князем, бывает здесь, в берендеевской усадьбе, чаще, чем во Владимире.
С запустением Киева во Владимир перебралась и митрополия. Во владимирском детинце бок о бок стоят хоромы великого князя и митрополита, высится белокаменный Успенский собор, поставленный, как гласили летописи, еще со времен Андрея Боголюбского. В этом соборе, отправляясь в Орду, Александр Невский отстаивал всенощные, возвращаясь, слушал утреннюю службу.
В княжеских хоромах, во дворце, Невский отдыхал, созывал удельных князей, советовался с ними. Дмитрию ведомо, как жил Александр Невский, и он хотел быть похожим на отца. А всегда ли так получалось?
Покачиваясь в седле, Дмитрий думал, что через месяц-другой он отправится во Владимир, а Апраксин оставит в Переяславле…
Едва Дмитрий выехал из леса, как увидел город, его стены, его застройки. О появлении князя с дружиной стало известно сторожившему на башне гридину. Он подал знак и закричал звонкоголосо:
– Е-де-ет!
И тотчас зазвонили колокола в Переяславле-Залесском, их подхватили в монастырской церкви, что в версте от города.
Быстро распахнулись кованые ворота, и великий князь въехал в город по мощенному плахами мосту. Его встречали епископ Паисий с приходом, жена и сын Иван. Сойдя с коня, Дмитрий встал под благословение, поклонился люду и, обняв жену и сына, направился в хоромы. У дверей увидел тиуна, подозвал:
– Все ли доставил в целости?
У Самсона улыбка запряталась в бороде, а глаза с хитринкой:
– В целости, княже, и в сохранности. В скотнице сложил.
– За пушниной доглядывай, Самсон. Чую, в Орде понадобится… А что Новгород нам обиды нанес, то ему учтется.
* * *
По пути из Ростова, что на озере Неро, мурза Умар завернул в Переяславль-Залесский. Дмитрий гостю не рад, однако Умар – родственник великого хана.
И Дмитрий велел накрыть столы в Берендееве, любимой вотчине Александра Невского.
Здесь не было той красоты, какая имелась в переяславских хоромах, а тем паче во владимирском дворце: клети и амбары сложены из бревен, едва обтесанных, с неровностями, – но в Берендееве великий князь находил душевный покой.
Дмитрий потчевал гостя щедро. В трапезной сидели вдвоем. Подавали отроки из младшей дружины. Внесли разное мясо: оленину вареную, вепря копченого; птицу – гусей и уток; кашу гречневую и капусту квашеную, пироги с потрохами и ягодами. Вся столешница была уставлена.
Отроки вкатили бочонок с пивом, настоянным на травах, втащили жбан с квасом.
Мурза ел, похваливал. Сытое лицо лоснилось.
– Якши, якши.
Дмитрий подсовывал мурзе куски пирога:
– Ешь, мурза Умар, вот с требухой, а вот пирог с ягодой.
Мурза доволен:
– Хорошо, конязь, ты меня чтишь, якши. Добрый ты, конязь.
Умар сыто отрыгнул, вытер рукавом халата жирные губы. Через узкие щелки глаз долго смотрел на Дмитрия.
– Отчего, конязь, ты добрый ко мне?
И тут же, не дожидаясь, ответил:
– Великий хан Мангу-Тимур любит мурзу Умара, шибко любит. У кого самый большой табун? У мурзы Умара. У кого самая большая юрта? У мурзы Умара. Ты, конязь, любишь мурзу. Почему любишь? Ох-ох, конязь Димитрий!
И погрозил пальцем:
– Конязь Димитрий, отчего не любит тебя конязь Борис Ростовский? Борис-конязь говорил, ты из Копорья привез много зверя пушистого. Хе! Разве там не были ордынские счетчики?
Дмитрий заерзал, втянул шею:
– О каком звере ты, мурза, речь ведешь?
– Ох, конязь. – Умар поднял палец. – Притащил товар.
Скуластое лицо мурзы расплылось в улыбке:
– Нехорошо выход воровать. Чти, конязь, закон Ясы[14]14
Яса – уложения Чингисхана.
[Закрыть].
– Облыжное наплел князь Борис. Понапрасну злобствует. И не дань я брал, а недоимки, какие Новгороду лопари задолжали.
– Ты, конязь, забыл закон Чингиса, не чтишь Ясу, завещанную предками. Мангу-Тимур накажет тебя. – Умар нахмурился: – Бог урусов учил: не укради. А ты, конязь, воруешь.
Изменился Дмитрий в лице. Вошел тиун, князь знак подал, и Самсон вскоре возвратился с отроком. Они втащили большой тюк шкурок.
– Ты уж того, Умар, прими подношение от чистого сердца. Не огорчай хана.
Умар погрузил руку в меха, лицо сделалось блаженным. Поцокал языком:
– Якши, якши. Мурза видит, мурза ничего не слышит.
И кивнул тиуну:
– Отволоки батырам[15]15
Батыр – у тюркских народов звание, даваемое за военные заслуги; в быту и фольклоре – богатырь, витязь.
[Закрыть].
На Дмитрия уставился:
– Отчего, конязь, не сидит с нами княгиня Апраксия?
Помрачнел великий князь:
– Хвори одолевают княгиню.
– Хе, хвори. Но зачем, конязь, у тебя одна жена? У меня три жены. Когда какая-либо забрюхатеет, я зову в юрту другую.
– Нам, русским, Бог дозволяет иметь одну жену.
– Яман, яман. Мало одной жены. Ваш Бог жадней.
Подняв ковшик с медовым настоем, медленно выпил. Отставив, вдруг спросил:
– Почему, конязь Димитрий, тебя не любит конязь Борис?
Дмитрий развел руками:
– Бог знает. Я-то Борису зла не делал и худого на него не держу. На удел его не посягал. Разве потому, что ростовский князь дружбу водит с братом моим, городецким князем?
– Хе!
Мурза принялся за огромный кусок мяса. Ел долго, ненасытно, то и дело отрыгивая. Закончив, впился глазками в Дмитрия:
– Не воруй, конязь, не воруй. Яса и ваш Бог все видят. Они учат: не укради.
И рассмеялся:
– А княгиня твоя пусть пьет кумыс. Якши кумыс.
Уже от двери повернулся:
– Я буду присылать тебе молоко от лучших моих кобылиц, и твоя жена не будет знать болезни. Мурза любит добрых князей урусов…
Проводив ордынца, Дмитрий позвал тиуна:
– Девкам накажи, Самсон, трапезную проветрить. Тяжелый дух от мурзы…
* * *
В феврале-бокогрее будто весной пахнуло, да ненадолго. В самом конце последней недели начало плющить снег, и из-под него едва приметно показались ручейки. По ночам подмораживало и, бывало, снова сыпала пороша.
Время требовало своего.
По лесам заворочались в берлогах медведи, дышали жарко, пофыркивали. Вепри покидали лежбища. Заяц-беляк готовился сменить шубу.
Лес оживал, подавали голоса птицы. Того и гляди, начнут возвращаться перелетные птицы и огласится небо криками.
За неделю до Великого поста на Руси Масленица с румяными блинами, ровно солнечными бликами. Сырная неделя, широкая и разгульная. Весело развлекается славянская Русь, духом блинным на неделю пропитывается. И кому понять, от языческих ли, от христианских ли времен, но Масленая всем в усладу.
Князь Дмитрий с Апраксией любили отмечать Масленицу в Переяславле-Залесском. Здесь что ни дом или изба, двери нараспашку, гостям рады.
На торгу гомон, качели девкам поставили, а парни кулачные бои завязывали. Все на утеху.
В жбанах сбитень горячий, тут же на костерках мясо жарят, блины горкой. Бабы князя с княгиней зазывают:
– Угощайтесь, князь с княгиней, отведайте блинов ржаных со сметаной.
Перед самой церковной папертью парни с девками заигрывают, снежками кидаются. И ни брани, ни драки. С ледяных горок спускаются. А то насажают парни девок в сани и со смехом, шутками возят по Переяславлю-Залесскому. И по всему городу разносится песня:
Уж ты, наша Масленица,
Приезжай к нам в гости
На широк двор, на горках накататься,
В блинах поваляться, сердцем потешиться.
Княгиня Апраксия хоть и худа, кожа да кости, однако Масленица ей на пользу: румянец на впалых щеках взыграл. Чует князь, недолог век княгини, ей бы лето еще перевалить. Прижал к боку, просит:
– Налюбовалась, Апраксеюшка, пора и в Берендеево, ненароком мороза наглотаешься.
– Уж чего там, князь. У нас на Белом море не такие холода держат.
И помрачнела. От Дмитрия то не укрылось:
– Что с тобой, княгинюшка, поведай?
– Не такая тебе жена надобна. Вишь, какая я хворая. И сына тебе подарила болезненного…
– Утихомирься, Апраксеюшка: какую Бог мне дал, такая и люба мне…
– Опасаюсь я за тебя. Уйду, как жить станешь?
– Не надобно о том. Бог даст, сжалится над нами… Поедем в Берендеево. Отогреешься, там и Масленую встретим. Поди, и сын Иван там…
В вотчине, на высоком крыльце, Апраксия обмела снег с меховых сапожек, шаль в сенях скинула. А из трапезной пахло духмяно, и на столешнице, на серебряном блюде, гора блинов, щедро политых маслом, и чаши со всякой едой.
За такой трапезой забывается, что впереди Великий пост…
В третью неделю Великого поста князь Дмитрий отправился в стольный город Владимир на Клязьме. От Переяславля-Залесского до него чуть больше ста верст, и, ежели Москву миновать, дорога чуть больше чем в сутки уложится.
* * *
Велика земля русичей…
В краю, куда уходит солнце, где живут ляхи и Литва, где немецкие рыцари готовят Крестовые походы, – западные рубежи Руси, а там, где восходит солнце и, проходя лесами сибирскими, переваливает Каменный пояс, и начало Руси.
Селятся русичи и у самого Студеного моря. Их жилища встречаются в лесах вековых, в глуши лесной. Они рубят города и ставят избы, пашут землю и ловят рыбу, промышляют охотой и разводят скот.
По всей славянской земле до самого степного окоема можно встретить русича.
А в степях Прикаспия и Причерноморья раскинулась могучая Золотая Орда, держава внука Чингисхана, Батыя, и его преемников.
Со времен Батыя русичи – данники татаро-монголов. Их переписчики и счетчики ведут учет по всей Руси, выход собирают и увозят в Орду, а сами удельные русские князья владеют своими землями милостью великого хана. В столицу Орды они ездят на поклон к великому хану. Здесь они судятся и клевещут друг на друга. В распрях княжеских сила ордынских ханов.
* * *
Отшумела Русь, отгуляла Масленицу, успокоилась. Тихо и по удельным княжествам. А в деревнях смерды приглядывались, когда первое тепло жевать начнет снег, чтобы по земле оралом пройти, рожь высеять.
Великий князь еще жил в Берендееве, когда с далеких Кавказских гор, из страны, которую кличут Колхидой, через Киев добрался до Переяславля-Залесского лекарь. Был он годами не стар, но, по слухам – а на Руси слухи летали быстрее птицы, – считался тот Амвросий лекарем искусным.
Великому князю Дмитрию Амвросий приглянулся, и князь доверил ему излечить Апраксию.
С этой надеждой и Берендеево покинул, во Владимир отправился, не чуя, что ждет его в стольном городе, какое известие подстерегает.
* * *
В стольный город Владимир на Клязьме превратился после того, как им побывали Ростов и Суздаль. За эти годы он разросся, сделался центром Русского государства и духовной столицей, когда сюда, во Владимир, из Киева перебрались русские митрополиты.
Первые городские стены, по преданиям, срубил князь Владимир Святославич, когда шел в землю словен, и назвал город своим именем. Тогда же и церковь соборную поставили и дали ей имя Пресвятой Богородицы.
Так гласит первая версия. А может, правы те летописцы, которые утверждали, что основал город на высоком северном берегу Клязьмы-реки Владимир Мономах?
Вьется река в песчаных берегах, а вдали, на южной стороне, отливают синевой леса.
За городскими укреплениями овраги, поросшие колючим кустарником. Тихо скользят воды Клязьмы, впадают в Оку, чтобы верст через сорок слиться у Нижнего Новгорода с могучей русской рекой Волгой.
Владимир обнесен двумя рядами укреплений. Внутренний город владимирцы назвали Печерним, находится он на возвышении и окружен каменной стеной. Это детинец.
Здесь дворец великого князя. «Княж двор» соединен переходами с чудным творением владимирских, суздальских и ростовских мастеровых – собором Дмитрия Солунского – дворцовой церковью великих князей.
В детинце и «владычные сени» – двор, где прежде жили владимирские епископы. Ныне палаты митрополита вплотную придвинулись к Успенскому собору.
Стены детинца на западе с трех сторон охватил Земляной город. Это вторая часть Владимира, густо заселенная ремесленным и торговым людом. В Земляном городе хоромы многих бояр.
С востока, с нагорной стороны, примкнул к владимирским стенам и рвам мастеровой посад. Жили в этой части города пахари, огородники и иной трудовой люд.
По спуску к Клязьме торговище и церковь Воздвижения. Церкви стоят по всему Владимиру. Когда орды Батыя овладели городом, в огне пожаров сгорели почти все деревянные церкви. С той поры владимирцы начали строить церкви из камня, подновили великокняжеский дворец и многие боярские хоромы, восстановили разрушенные каменные стены.
За детинцем разбросались по холмам и обрывам Клязьмы дома и избы. А внизу, по берегу реки, курились по-черному приземистые, вросшие в землю баньки…
Князь Дмитрий въехал в город через Золотые ворота, которые стояли во Владимире вот уже сотню лет.
В эти мартовские дни на бревенчатых мостовых блестели грязные лужи, весело чирикали, скакали проворные воробьи, пастух, щелкая кнутом, выгонял стадо на пастбище.
Несколько смердов, засунув топоры за веревочные пояски, шли к лесу.
В детинце великий князь сошел с коня, передал повод гридину. Помолился на Успенский собор и, миновав митрополичьи палаты, вступил на княжеский двор. Хотя день лишь начался, город уже зажил повседневной жизнью. У поварни свежевали тушу быка, мясники разделывали ее споро. Неподалеку мужики рубили дрова. Завидев князя, поклонились.
Навстречу Дмитрию уже торопился владимирский дворецкий Анкудин. Князь поднялся по ступеням, вошел в просторные светлые сени дворца. Анкудин принял княжий плащ.
– Ну, сказывай, Анкудин, как жилось без меня?
– На прошлой неделе князь городецкий приезжал, в Орду отправился, – ответил дворецкий.
Дмитрий от неожиданности остановился, поднял брови:
– Не говорил, зачем поехал?
Анкудин пожал плечами:
– Молчал. С ним бояре и несколько гридней. Без поезда подался, груз на вьючных конях.
Насупился князь, буркнул:
– Видать, с жалобой, стола искать.
Прошел в хоромы, окинул палату взглядом: те же сундуки кованые у стен, ларцы, лавки и столы. Все как было, когда в Новгород выезжал. Перед божницей лампада тлеет. Дмитрий перекрестился, вздохнул. Подумал: «Коли с жалобой, Бог ему судья». Встал спиной к отделанной изразцами печи. Тепло побежало по всему телу.
Спросил:
– Велик ли груз у Андрея?
– Все на конях вьючных.
Повернулся к дворецкому:
– Вели воеводу позвать.
Вскоре пришел Ростислав. Князь сказал:
– Андрей в Сарай отъехал. – Чуть погодя, добавил: – Подобна грому небесному весть эта.
– Ан, задумал недоброе городецкий князь. Может, княже, на обратном пути укараулим?
– К чему? Коли у него дела злобные, так пусть они на его совести останутся. Однако ты, воевода, помнить должен: ну как он с татарами воротится и Русь зорить начнет? В таком разе ему отпор надобно дать.
Ростислав слушал, хмурясь, а дворецкий переминался с ноги на ногу.
– Что еще скажешь, Анкудин?
– От гридней слышал, городецкий князь накануне у московского князя Даниила побывал.
Дмитрий промолчал, долго прохаживался по палате. Ростислав продолжал стоять скрестив руки.
– Нечиста совесть у князя Андрея, – сказал Анкудин, – ох как нечиста.
Великий князь остановился, поглядел на дворецкого:
– Так-то оно так, Анкудин, да не волен я в поступках князей удельных.
Дворецкий удалился. Дмитрий отстегнул саблю, с помощью отрока скинул кольчужную рубаху.
– У городецкого князя есть такие бояре, какие за его спиной стоят, – в том уверен. Одно горько: ужели и Даниил с ним? – как бы сам с собой рассуждал великий князь.
Присел к столу, обхватил голову. Воевода и отрок покинули палату. Дмитрий заговорил вслух:
– Кто они, что руку Андрея держат? Борис Ростовский, Федор Ярославский?
Всех князей перечислил. Нет, будто бы на него, Дмитрия, зла не держат. Да и в чем Андрей Дмитрия обвинит? Разве в том, что земель не прирезал. Но за это хан великого князя не накажет. Разве что о Копорье и Ладоге Андрей наплетет?
Неожиданно – даже пот прошиб – вспомнил мурзу Умара: неужели он сторону городецкого князя возьмет? Потеребил бороду, сам себя успокоил. Нет, Умар подарки получил, не должен руку Андрея держать.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?