Читать книгу "Комдив. От Синявинских высот до Эльбы"
Как мне тогда хотелось, чтобы этой армией командовал не Стариков, сидящий в своей норе, как сурок, а Рогинский, командующий 54-й армией, который в таких спорных случаях лично выезжал в дивизию, знакомился на месте с обстановкой и принимал решение.
Пока шли телефонные переговоры с бранью по моему адресу, спустились сумерки, и вопрос о немедленной атаке противника отпал сам собой. Аэростат уже не висел в воздухе.
С наступлением темноты 1067-й стрелковый полк подполковника Игуменова, со всеми мерами маскировки, поротно начал выходить на указанное ему исходное положение для атаки. Правее этого полка выдвигался 1069-й стрелковый полк майора Репина, который должен был занять рубеж правее полка Игуменова. Противник освещал местность ракетами и периодически вел сильные огневые налеты. Потери, однако, были сравнительно небольшими, так как подразделения этих полков двигались в расчлененных порядках. 1071-й стрелковый полк под командованием полковника Новикова оставался пока на месте в укрытиях, составляя второй эшелон дивизии.
В 22.00 я был вызван на командный пункт армии к генералу Старикову. Несмотря на темноту и артиллерийские налеты, мы с адъютантом, капитаном Семирадским, добрались до КП армии в назначенный час без опозданий. Стариков собрал всех командиров дивизий армии в просторной землянке (а не днем, на наблюдательном пункте, на местности; таковым был, видимо, стиль работы в этой армии) и поставил перед нами на карте боевые задачи. Начало атаки было назначено на 9.00 15 августа. Против указанного часа атаки никто из командиров не возражал.
Потеряв в предыдущих боях людей и израсходовав отпущенный лимит снарядов, дивизии 8-й армии, по всей видимости, были не в состоянии активно действовать, что нашло свое подтверждение на следующий день. Поэтому все молча выслушали устный приказ командующего. Со мной же дело обстояло иначе.
311-я дивизия, почти полностью укомплектованная, имела артиллерийские боеприпасы, и ей без всяких скидок нужно было выполнять задачу. К 9 утра серьезно подготовиться к атаке дивизия не успела бы. Просить отсрочить время атаки хотя бы на три часа, в то время как остальные командиры дивизий молчали, означало снова нарываться на неприятности. Но я молчать не стал – дело дороже. Я доложил командующему, что к тому часу дивизия по-настоящему готова не будет. Я начал было обосновывать свое заявление, но мне не дали договорить. Командующий армией и член Военного совета, которого я впервые видел, как будто только и ждали момента, чтобы наброситься на меня с угрозами. Кричали они, как бешеные. Возражать им было бесполезно.
Возвращался я в дивизию с тяжелым чувством. Было до боли обидно из-за того, что самые благие помыслы, идущие на пользу дела, даже не выслушиваются, а встречаются в штыки. Ведь шел уже 3-й квартал 1943 года. Командиры обрели довольно приличный опыт войны. Позади были Сталинградская и Курская битвы, показавшие всему миру, что Красная Армия умеет бить врага по всем правилам военного искусства, да так, как еще никто не умел. Мы же на Волховском фронте воюем по старинке. Готовясь к бою, не продумываем его до конца, да и времени на это практически не остается – его пожирают штабы фронта и армии.
Не спорю, своими боевыми действиями мы сковывали большие силы противника, как было под Ленинградом, но, если бы мы действовали более организованно, мы сумели бы при значительно меньших потерях добиться больших успехов. Хотелось бить ненавистного врага, но так, чтобы видеть собственными глазами результаты боя. Из-за плохой организации и подготовки боев на Волховском фронте мы часто одерживали пирровы победы. Позже, на 1-м Прибалтийском, а затем на 1-м Белорусском фронтах, нам казалось, что ночь сменилась днем, хотя бои были не менее тяжелыми.
На моем НП с начальником штаба полковником Ковановым, начальником оперативного отделения подполковником Карцевым, моим заместителем по политчасти полковником Хирным и начальником разведки майором Шуляковским обсудили мы задачу, стоящую перед дивизией, прикинули, сколько времени потребуется на организацию прорыва обороны противника, и, как ни судили, получалось, что раньше 12.00 дивизия к бою готова не будет. Было решено всю организацию предстоящего боя провести как положено, с максимальной быстротой, но при этом ничего не комкая и не срывая ради успеха во что бы то ни стало.
Я отдавал себе отчет в том, что принятие решения начать атаку на три часа позже указанного срока будет мне дорого стоить, но жертвовать людьми и успехом наступления ради прихоти начальства я не имел морального права.
С рассветом в дивизии начали вести подготовку к предстоящему бою по строго намеченному нами плану. Около 8 утра неожиданно на НП дивизии появился прибывший из штаба фронта генерал Тарасов. Я знал его еще по Любанской операции, где мы оба командовали стрелковыми бригадами, он – 137-й, а я – 140-й. Воевали рядом. Тарасов приехал к нам по заданию штаба Волховского фронта и, как видно, для того, чтобы на месте расследовать причины невыполнения отданного мне по телефону приказа командующего Мерецкова о вводе в бой полка дивизии 14 августа. Я тут же, на своем наблюдательном пункте, рассказал Тарасову и показал на голой местности, как обстояло дело. Показал ему высоту 40.4 в двух км от нас, на которой занимали оборону гитлеровцы, и почти рядом с нами, чуть впереди, траншею частей 256-й стрелковой дивизии. Я объяснил ему, почему не мог вводить в бой полк днем: аэростат противника с рассвета висел в воздухе, зорко наблюдая за нами. Кроме того, я объяснил ему, на каком этапе подготовки частей дивизии к наступлению мы в данный момент находимся, показал, где сейчас расположены полки дивизии и к какому времени они будут готовы к наступлению.
То, что генерал Тарасов приехал в дивизию, меня обрадовало. Его знакомство с положением дел на месте должно было реабилитировать меня перед командующим фронтом. Генерал Тарасов был боевым командиром, он умел хорошо, быстро и объективно оценить обстановку.
По поставленной мне командующим армией боевой задаче, атаку нашей дивизии должна была продолжить танковая рота в составе 4 танков. Предусматривалось, что за десять минут до атаки нашей пехоты танковая рота начнет движение со своих исходных позиций, чтобы к 9.00 выйти на рубеж атаки пехоты и совместно с ней атаковать передний край противника. Я заранее предупредил командира танковой роты, чтобы без моего сигнала с НП дивизии рота не начинала движения, так как начало атаки нами было перенесено с 9.00 на 12.00, т.е. на три часа позже указанного времени.
В начале десятого меня вызвал к телефону командир 8-й армии Стариков.
– Почему задержали выход танков с исходных позиций? – кричал он в ярости.
– Дивизия к атаке будет готова не раньше 12 часов дня, как я докладывал вам ночью. – Я старался отвечать спокойно, хотя внутри все бушевало. Я знал, что разразится буря.
– Будете иметь дело с прокурором! – грозно крикнул командующий и бросил трубку.
Содержание этого разговора я передал генералу Тарасову, который находился рядом со мной на НП дивизии.
– Ничего, делай спокойно свое дело, а я сейчас переговорю с Мерецковым, – сказал Тарасов.
С командующим фронтом Тарасов разговаривал по моему телефону. Обстановку на участке нашей дивизии он обрисовал очень объективно и как бы от себя просил дать командиру 311-й дивизии три часа времени на подготовку к бою, во избежание неподготовленного наступления.
– Здесь, в дивизии, – добавил он, – все делается так, чтобы наверняка выполнить поставленную задачу. – Закончил он разговор лестной для нас фразой: – Упреков командование дивизии не заслуживает.
Можно было свободно вздохнуть. Черные тучи, которые все это время висели над головой, как будто начали рассеиваться, и как-то легче стало работать. Получив, видимо, информацию из штаба фронта, Стариков перестал подгонять нас, и мы с удвоенной энергией продолжали готовиться к атаке. Вот что значит, когда начальство собственными глазами или через своих представителей посмотрит на дело.
Ровно в 12.00 два полка дивизии под командованием Игуменова и Репина с четырьмя танками пошли в атаку в направлении высоты 40.4. Противник, слабо подавленный огнем дивизионной артиллерии (артиллерия 8-й армии, как мы и ожидали, молчала, а ее стрелковые дивизии остались наблюдателями в своих траншеях), обрушился на наши полки огнем всех своих средств, не жалея боеприпасов. Песчаная местность, по которой двигались наши стрелковые цепи, бурлила фонтанами песка от разрывов снарядов. Ревели шестиствольные минометы, прозванные солдатами «коровами» или «ишаками». Все поле боя заволокло густым туманом песка и дыма. Песчаная пыль слепила глаза, хрустела на зубах и засоряла движущиеся части автоматов и пулеметов, вызывая задержки в стрельбе. Бойцы, невзирая на ожесточенный огонь противника, энергично продолжали атаку, выковыривая гитлеровцев из глубоких песчаных траншей и ходов сообщений переднего края.
Ломая сопротивление противника, вперед вырвался батальон капитана Евтушенко. Справа, немного отставая от него, продвигался, уничтожая врага, батальон капитана Подгорного. Были взяты первые пленные 423-го пехотного полка 212-й пехотной дивизии.
Прорвав передний край противника и преодолев с боем около 2 км, два наших полка подошли к высоте 40.4 под сильным пулеметным и артиллерийским огнем. Орудийные расчеты этих полков и батальонов, выбиваясь из последних сил, подтягивали вручную к пехоте утопающие в песке пушки. Командиры дивизионов артиллерийского полка дивизии подполковник Шевчук, майор Машковский и капитан Максин, находясь все время в боевых порядках стрелковых батальонов, огнем своих дивизионов обеспечивали продвижение пехоты. С НП 1067-го стрелкового полка мы заметили, что противник сосредотачивает свои танки и автоматчиков южнее высоты 40.4, готовясь к контратаке. Командиры дивизионов сразу же переключились на подготовку данных по этой группе танков и пехоты. Как только они ринулись к цепям нашей пехоты, тут же «заговорили» пушки Машковского и Максина, полковая и батальонная артиллерия, станковые и ручные пулеметы. Встреченные дружным и метким огнем нашей артиллерии и пулеметов, неприятельские танки остановились, автоматчики залегли, а затем начали отходить на свои исходные позиции, зализывая раны. В этот день противник несколько раз пытался переходить к контратакам, одновременно упорно сопротивляясь на высоте 40.4. Попытки наших двух полков, 1067-го и 1069-го, овладеть этой высотой в первый день боя не увенчались успехом.
Короткая летняя ночь была использована для пополнения частей всеми видами боеприпасов. За день боя расход их был больше нормы. Личный состав, пользуясь темнотой, зарывался глубже в песок, благо песчаный грунт позволял быстро производить необходимые земляные работы. Автоматчики и пулеметчики очищали свое оружие от песка, который так сильно засорял движущиеся части механизмов, что к концу боя многие автоматы и пулеметы выходили из строя.
Пользуясь темнотой, к полю боя подошел 1071-й стрелковый полк подполковника Новикова. Дивизионная артиллерия готовила огонь по засеченным к концу дня огневым точкам. Батальонная и полковая артиллерия перетаскивалась ближе к пехоте.
Немцы всю ночь вели артминобстрел боевых порядков полков, артиллерии и наблюдательного пункта дивизии. Недостатка в снарядах у них не было, и они могли позволить себе обстрел целых площадей. В эту ночь они особенно интенсивно освещали ракетами местность перед своими позициями, опасаясь нашей ночной атаки.
Несмотря на то что потери за день боя у нас были немалые, бойцы чувствовали себя уверенно, готовясь к предстоящему бою за высоту 40.4, до которой сейчас было рукой подать.
На рассвете 16 августа, после короткой, но мощной артподготовки всей артиллерии дивизии, полк Игуменова стремительно бросился на штурм высоты 40.4. Гитлеровцы, как видно, ослабленные предыдущими длительными боями и большими потерями, не выдержали нашего решительного натиска. Батальоны капитанов Евтушенко и Свиридова первыми ворвались в траншею противника. Теперь надо было как можно скорее развить успех двух полков, чтобы полностью овладеть высотой 40.4 и преследовать отступающих немцев. Перед командиром 1071-го полка подполковником А.Г. Новиковым я ранее поставил конкретную задачу и показал ему прямо на местности, где и в каком направлении должен наступать его полк.
Введенный в бой 1071-й полк начал развертываться, но делал это медленно, лениво. Со своего наблюдательного пункта я следил за полком, меня бесила его медлительность, но я ничего не мог поделать. Неприятель не заставил себя долго ждать и накрыл скученные боевые порядки полка артиллерийским и минометным огнем.
После 140-й бригады я впервые вел в бой 311-ю дивизию. Никого из командиров полков и батальонов в боевом отношении я еще не знал. А.Г. Новиков в прошлом был политработником, а на должность командира полка был назначен после Любанской операции. Кто его назначил на эту должность и за какие заслуги, я не знал. Теперь же, при вводе в бой полка, я увидел, что должности командира полка он не соответствовал. На следующий день я приказал ему сдать полк энергичному и деятельному майору Юркину и явиться на НП дивизии, который находился недалеко от боевых порядков полков.
– Почему вчера вы вовремя не развернули полк и тем самым вывели из строя столько бойцов? Вы допустили преступную безграмотность и халатность, – сказал я ему.
– Я полностью понимаю свою вину и готов нести ответственность. Не вышел из меня командир полка, – ответил Новиков.
Я видел, что он тяжело и искренне переживал свой провал, понимал свою вину и не старался оправдываться. Он показался мне скромным, добросовестным человеком, но совершенно неподготовленным как командир полка. Вина тех, кто назначил его на эту должность, не зная его боевых качеств, была, по-моему, не меньше, хотя в операциях 1943 года и опытный командир мог попасть впросак.
– В полку вам теперь делать нечего. Отправляйтесь в отделение кадров дивизии за направлением в штаб 54-й армии. Я попрошу отправить вас на учебу.
Я позвонил начальнику отделения кадров дивизии и сказал ему, какую надо подготовить бумагу. Мы расстались. Я видел, что Новиков был доволен моим решением, хотя можно было только догадываться, что творилось в его душе.
Полки Игуменова и Репина продолжали упорно двигаться вперед, и к 16.00 16 августа высота 40.4 была освобождена. Противник, цепляясь за каждый метр земли под нажимом наших полков, отходил к реке Черной. Весь следующий день немцы долбили снарядами и минами, в том числе и большого калибра, занятую нами высоту, и два раза из направления деревни Мишкино переходили в контратаки. Полки 1067-й и 1069-й отбивали эти контратаки и теснили врага к реке Черной. 1071-му полку удалось немного продвинуться вперед. Захвачены были пленные 434-го пехотного полка 132-й пехотной дивизии.
В сложном лабиринте траншей то и дело завязывался ближний бой. В этих случаях чаще всего в ход шли ручные гранаты. Особенно часто их применяли гитлеровцы. Их гранаты были на длинных деревянных ручках, летели они дальше наших гранат и после броска разрывались через 5—6 секунд. Это их свойство умело использовал заместитель командира батальона капитан М.А. Сидоров, человек исключительной смелости и выдержки. Он практически на ходу ловил немецкие гранаты и тут же бросал их обратно. Рискованный пример капитана Сидорова был быстро перенят старшим лейтенантом Царевым, старшим сержантом Майоровым, бойцами Туром и Санхетдиновым.
Смело действовал лейтенант Бескопустин, который во главе штурмовой группы обеспечил своим продвижением успех батальону. Командир взвода этого же батальона лейтенант Кащеев продолжал вести бой, получив четыре ранения. Только пятая рана приковала его к земле. Взвод принял старший сержант Суслов и, продолжая продвигаться вперед, захватил у неприятеля две пушки.
В этих боях офицеры политотдела дивизии и политработники частей находились на самых горячих участках. Словом и личным примером они поднимали подразделения на штурм вражеских позиций. В этих боях погибли смертью храбрых секретарь дивизионной партийной комиссии П.И. Исаев и заместитель командира 1067-го стрелкового полка по политчасти майор Н.И. Глазунов.
В один из артналетов противника тяжелый снаряд разорвался непосредственно у землянки штаба 1067-го стрелкового полка майора В.Д. Титова. Землянку завалило сильной взрывной волной, и Титов оказался погребенным в ней. Бойцы откопали его, контуженного, в тяжелом состоянии и доставили в полковой медицинский пункт. Его командир, подполковник Игуменов, очень переживал, что потерял замечательного человека, на редкость добросовестного труженика, прекрасного начальника штаба полка. В самых сложных ситуациях боя майора Титова никогда не оставляло хладнокровие, спокойствие и невозмутимость. Вывести его из себя было невозможно. Он принадлежал к той когорте офицеров, которых искренне уважали, любили и ценили их боевые друзья.
На следующий день я позвонил в полк. Ответил мне сам Титов. Я был очень удивлен и несказанно обрадован, что слышу его голос. Оказалось, что в медицинском пункте, где он пролежал ночь, он хорошо отоспался после нескольких бессонных ночей, а наутро как ни в чем не бывало поднялся и направился на НП полка. Силен же русский человек и телом, и духом!
Огромную поддержку пехоте оказывали наши артиллеристы. Нельзя без восхищения вспомнить командиров дивизионов артиллерийского полка майора В.Н. Машковского и капитана Н.Т. Максина. Находясь рядом с пехотой на передовых НП, они показывали образцы беззаветной храбрости и боевого умения. Огнем своих дивизионов они истребили сотни гитлеровцев, уничтожили десятки наиболее вредных огневых точек и каждый раз своевременно и умело отражали контратаки противника с большими потерями для врага. Своим метким огнем они отлично обеспечивали наступление частей нашей дивизии в этих нелегких боях. Оба погибли смертью храбрых. Память о них сохранилась в дивизии, как память о мужестве, отваге, боевом мастерстве и до конца честном служении своей Родине.
Дивизионы погибших командиров приняли капитаны Куприенко и Кокарев, как лучшие командиры батарей.
Части дивизии продвигались к реке Черной. Теперь, вместо сухого сыпучего песка, пришлось действовать на топком болотистом грунте. Тина засасывала бойцов буквально по самые плечи.
В 4 часа утра, после короткого артналета, преодолев болото и реку Черную, дивизия овладела первой траншеей противника. И опять впереди оказался полк смелого, энергичного командира подполковника Игуменова.
До 24 августа шли тяжелые бои на западном берегу реки Черной. Против нас дрались части четырех пехотных дивизий (132, 212, 254, 69-й). Соотношение сил складывалось в пользу противника. Ни о каком продвижении нашей дивизии нельзя было и думать. Стрелковые части 8-й армии бездействовали: ее артиллерия не выпустила ни одного снаряда.
В те дни произошел довольно занятный случай. В течение двух суток по ночам в паузах между артналетами, когда стихали бои, мы слышали душераздирающий крик: «Рус Иван!.. Рус Иван!..» На вторую ночь, когда опять раздался этот крик, были посланы разведчики, чтобы выяснить, кто и почему кричит. Оказалось, что кричал немецкий солдат, которого все глубже засасывало в болото. На тот момент из болота торчала только его голова. Разведчики вытащили и доставили его на наш НП. Говорить он не мог, только показывал руками, что хочет пить. Ему принесли солдатский котелок, наполненный водой. Не отрываясь, он выпил всю воду и попросил еще. Только после второго котелка он обрел дар речи. Первое, что он сказал, было: «Гитлер капут». Как правило, почти все пленные повторяли эту фразу в надежде, что заслужат снисхождение, но этот говорил очень убедительно. По его речи и выражению лица было видно, что он искренне рад тому, что спасли его мы, а не соотечественники.
«Пусть дураки воюют за фашистскую Германию, а с меня довольно», – говорил он. Ему было уже под сорок, в прошлом – рабочий. Он дал нам все необходимые сведения о составе и численности противника. Мы досыта накормили его, напоили горячим чаем и отправили в штаб армии.
Дивизия получила приказ закрепиться на достигнутом рубеже и подготовиться к передаче участка 18-й стрелковой дивизии генерала Овчинникова. 25 августа была закончена смена частей. Полки начали выходить с занимаемых рубежей, отобранных у противника, чтобы сосредоточиться в районе поселка № 8.
Ко мне в дивизию приехал прокурор армии (командующий 8-й армией Стариков остался верен своим угрозам), чтобы расследовать причины невыполнения приказа командующего армией о вводе в бой 14 августа одного полка. Прокурор довольно быстро провел расследование и уехал обратно в армию, ничего, видимо, не обнаружив преступного в моих действиях. Вскоре для получения указаний меня вызвали на КП командующего 54-й армией генерала С.В. Рогинского, в армию которого мы снова возвращались. Я был этому несказанно рад. Оперативное отделение и начальник штаба дивизии оставались на НП дивизии, чтобы закончить оформление акта сдачи боевого участка командиру 18-й дивизии. После этого они должны были прибыть на новое место расположения.
Получив указания от командующего 54-й армией, я возвратился на новое место КП дивизии в поселке № 8. Не найдя там полковника Кованова с офицерами оперативного отделения, я забеспокоился, так как дивизия по приказу командующего 54-й армией должна была сосредоточиться в назначенный срок в новом районе. Чтобы выяснить, почему до сих пор на новом НП нет офицеров штаба, я немедленно отправился на старый наблюдательный пункт. Пока можно было, мы с адъютантом ехали на машине, когда дорога кончилась, пошли пешком. Вскоре на горизонте мы увидели аэростат противника и, маскируясь, лощинами и оврагами вышли к нашему старому НП. Все наши были там, ожидая акт, который допечатывала машинистка, чтобы, подписав, взять один экземпляр с собой. Только что сытно пообедав, с чаркой пайковой водки, Кованов, Карцев и Старостенко сидели в землянке и блаженствовали. Узнав, что задержка произошла из-за акта, который машинистка 18-й дивизии печатала одним пальцем, я ушел готовить дивизию к маршу по заданию командующего 54-й армией.
Аэростат противника все так же висел в воздухе, высматривая цели, но я благополучно добрался до нового КП. Не прошло и часа, как прибежал ко мне связист с докладом, что начальник штаба дивизии полковник Кованов с офицерами штаба, уходя из НП, попали под огонь артиллерии противника. Я бросился к машине и на полной скорости помчался к месту происшествия. Уже на месте я узнал, что группа офицеров штаба и связистов, всего человек десять, была накрыта беглым огнем артбатареи. В результате налета полковник Кованов и подполковник Карцев (начальник оперативного отделения) были убиты, майор Старостенко (начальник связи дивизии) тяжело ранен: он потерял ногу. Не выразить словами, как тяжело переживал я гибель своих боевых товарищей, главных моих помощников. Вместе с Дмитрием Павловичем Ковановым мы дрались еще в 140-й бригаде, а затем в 311-й стрелковой дивизии. Это был грамотный и очень исполнительный офицер. Оба они, и Кованов и Карцев, были прекрасно подготовленными офицерами, смелыми и скромными людьми. Все в дивизии тяжело переживали эту невосполнимую утрату. Их по-настоящему уважали и любили все офицеры штаба дивизии и командиры частей. Похоронили мы своих боевых товарищей на дивизионном кладбище в бывшем совхозе Ольгино, на высоком холме у реки Волхов. Могилы эти в настоящее время перенесены с берега реки в другое место, недалеко от новой шоссейной дороги Кириши – Глажево. Они хорошо огорожены и заботливо содержатся местной властью и жителями.
В боях под Мышкино и Мгой дивизия свою задачу выполнила. Когда мы уходили из 8-й армии, никто из ее начальников не сказал нам доброго слова: ни солдатам, ни офицерам, ни командованию дивизии. Много вражеских частей из многих пехотных дивизий, принимавших участие в этих боях, понесли громадные потери. Небольшая часть нашей территории под Ленинградом была освобождена. В этих боях мы приобрели бесценный боевой опыт.
