Читать книгу "Вступление в будни"

Глава пятая

1

Через несколько дней Николаус переехал в другой поселок. Рольф настойчивым шепотом просил его об этом – он искал спокойного и надежного соседа, потому как его старый, крановщик, получил квартиру в новостройке. Николаус сразу же согласился; из-за обострившейся предрасположенности к романтике у него в голове сразу возникли образы из американских романов о Среднем Западе. Узнав об этом, Рольф рассмеялся своим хриплым, едва слышным смехом, во время которого его лицо оставалось серьезным.

– Конечно, Николаус, в окно стучат медведи гризли, и каждую ночь происходит настоящая перестрелка.

С трех сторон лагерь окружали сосновые леса, плоские коричневые бараки, песчаные дороги и лужайки, на которых росли дроки, коровяки и дикие астры. Николаус и Рольф жили в узкой комнатке того же барака, где за похожим на трубу унылым коридором жили мастер и Хайнц.

Они сидели на подоконнике. В комнате было темно. Весь вечер они перетаскивали свои шкафы и тумбочки с сине-белыми постельными принадлежностями, располагая их каждый раз под необычным углом, а теперь отдыхали, чувствуя, что ловко превратили свою негостеприимную комнату в своего рода дом.

На столе в пивной кружке увядали шелковисто-красные маки.

– Недолго они простоят, – сказал Рольф. – К утру лепестки опадут.

– Мне они всегда напоминают об одной из картин Ренуара, – отозвался Николаус.

В соседней комнате играли в скат, и сквозь тонкую деревянную перегородку было слышно, как хлопают карты по столу и как мужчины в футболках комментируют каждый ход. В большинстве комнат было включено радио, которое можно было заглушить шумом, и все радиоприемники были настроены на разные волны, и как только дверь в коридор открывалась, в комнату врывалась дикая смесь танцевальной музыки, новостей и оперных партий.

– Как здесь можно работать… – сказал Николаус.

– Привыкаешь. Я здесь не единственный заочник. По сравнению с тем, что здесь было раньше, сейчас тут полная идиллия. – Они устали от рабочего дня, перестановки мебели и от тяжелого жирного ужина. «Настоящая еда лесорубов», – отметил Николаус. Они разговаривали медленно, но тема была серьезной.

Над черными соснами поднималась оранжево-красная луна. Воздух был еще прохладным, а в траве у дороги уже пронзительно стрекотали сверчки.

– Тебе не кажется, что луна стала менее красивой и поэтичной с тех пор, как стало известно, как выглядит ее обратная сторона? – спросил Николаус. Он наклонился к окну, и Рольф, посмотрев на его узкую, хорошо сложенную голову, сказал:

– Нет. Как и девушка не теряет своей красоты, если ты знаешь биологию: человек на столько-то процентов состоит из воды, у него столько-то костей и столько-то литров крови… – Он слегка подтолкнул его. – Вон твой гризли.

На дороге мирно сидел толстый кролик и с любопытством вертел головой. Он сидел там довольно долго, в нескольких шагах от ближайшего тусклого фонарного круга, и они наблюдали за ним, пока он, тяжело переваливаясь, не скрылся в темноте. Рольф сказал:

– Я рад, что ты переехал!

– Да? – сказал Николаус. Вчера вечером они часами бродили по лесу, почти не разговаривая друг с другом, один раз только Рольф произнес три строчки стихов. Утром они вместе поехали на комбинат на велосипеде; путь был неблизкий, ночью можно было видеть красные огоньки на трех дымовых трубах. Николаус почувствовал облегчение еще и потому, что ему больше не нужно было ехать в автобусе с обоими – Куртом и Рехой – и наблюдать, как их руки соприкасаются, как они склоняют головы друг к другу и шепчутся. Он заглянул внутрь комнаты. – Это фото…

– Моя девушка. Вместе закончили рабоче-крестьянский факультет. Теперь она учится в Берлине.

– Она красивая.

– Она будет врачом, – сказал Рольф.

В соседней комнате наступила тишина. В бараках погас свет. Один раз кто-то пьяный споткнулся, вовлеченный в упорный продолжительный спор с воображаемым глупым собеседником. Юноши снова услышали низкий гул сосновых верхушек, раскачиваемых ветром, и проезжающих на шоссе грузовиков. Николаус прислонился лбом к оконному косяку, он говорил осторожно и смущенно:

– Иногда я думаю о Рехе. Это… Что ты о ней думаешь?

Рольф тихо рассмеялся.

– Ты зачем спрашиваешь? Только не говори мне, что тебе нужно чужое мнение.

– Твое нужно, – сказал Николаус, и Рольф, немного подумав, сказал: – Тростинка на ветру… Характера нет, по крайней мере пока. Она все время тащится за Куртом, и при этом, думаю, злится на себя и на него за это. Возможно, однажды она станет настоящей женщиной. Может быть, она станет такой… – Он подул на кончики пальцев. Он нагнулся и уверенно сказал: – Ты ей нравишься.

– Ты с ума сошел, – ответил Николаус грубо.

– Пригласи ее куда-нибудь. Покажи ей портрет, – уговаривал он Николауса. – Приводи ее после обеда. Я останусь, если боишься. Посидим, поболтаем. И, Николаус, портрет хорош, слишком гладкий, правда, но ты это и так знаешь, пока нет собственного почерка, но мне он нравится, и Рехе он тоже понравится.

Николаус со вздохом сполз по подоконнику.

– Не все так просто.

Свет фар скользнул по дороге. Открытый внедорожник резко затормозил. Водитель выскочил и, грохоча, побежал по коридору барака, барабаня в дверь.

– Небольшая серенада для мастера, – сказал Рольф. – Они приходят за ним каждую третью ночь. Если что-то где-то сломалось, они все бегут за Хаманном.

– Но он же и так приходит на работу самым первым.

– Конечно. Я уже видел, как он был на ногах три дня и три ночи из-за аварии, а потом еще отпускал шуточки, чтобы подбодрить остальных. – Рольф засмеялся. – Каждый месяц он напивается, а утром приходит, все еще не совсем протрезвевший, но пунктуальный, как будильник, и задает всем жару. Но я уже говорил тебе, что у него нервы стальные.

– Я никогда не видел, чтобы он уезжал в воскресенье.

– У него нет семьи, – сказал Рольф, – во всяком случае, он нам о ней не рассказывал.

– Ради кого он тогда так надрывается?

Рольф ответил то ли удивленно, то ли раздраженно:

– Ради комбината. Ради нас.

Николаус отвернулся и промолчал. Через пару минут водитель шел вместе с мастером. Он увидел две темные фигуры в окне и с сентиментальным пафосом процитировал: «Под серебряной луной…» Он застегивал рубашку и пиджак на ходу.

– Что случилось, товарищ Хаманн?

– В сушилке прорвало трубу. А труба-то четырехсотмиллиметровая. – Он залез в машину, несмотря на свою полноту, и, пока водитель разворачивался, высунулся из окна и крикнул: – Совы, ложитесь спать! Самый лучший сон – это сон до полуночи.

Они смотрели вслед удаляющейся машине. Из-под шин летел гравий.

Николаус сказал:

– А я просто всегда думаю о том, как мне жить дальше и что мне нужно делать… Не представляю свою жизнь без рисования.

Рольф сделал движение, как будто хотел положить руку ему на плечо, но передумал и сказал:

– Не нужно извиняться. Я тоже хочу добиться чего-нибудь, поэтому и пошел учиться. Тебе просто нужно в какой-то момент понять, для кого ты учишься или для кого ты рисуешь.

– А ты пишешь стихи только для себя или потому, что тебе приносит это удовольствие? Ты их никому не показываешь.

– И правильно делаю, – отмахнулся Рольф, уверенность покинула его. – Белиберда и сырой материал. Возможно, однажды…

Они оставили открытыми обе створки окна. Луна теперь стояла на расстоянии вытянутой руки над лесом, и ее голубовато-белый свет падал на половицы, покрывало Николауса и его любимые пейзажи на стене. Шумели сверчки. Николаус прошептал:

– Эй, Рольф. Ты же поговоришь с Рехой?

– Я просто притащу ее сюда.

Николаус сказал то ли луне, то ли Рольфу, то ли самому себе:

– Я называю ее «девушка с волосами красного дерева».

Ближе к утру, когда стало очень прохладно и над горизонтом поднялись полосы бледно-красного цвета, Хаманн вернулся.

2

Николаус лежал в траве, когда ребята свернули на тропинку. Трава была желтой, жесткой и больше не пахла. Николаус перевернулся на живот и с любопытством, тщательно сорвал фиолетово-красный луговой цветок. Он увидел приближающихся пятерых членов бригады и покраснел от испуга, а также проклял свои размеры, потому что они не позволяли ему незаметно пробраться в кусты.

Впереди шли Рольф с Рехой, он махал, ухмылялся и напряженно шевелил губами, но Николаус не мог разобрать слов на расстоянии нескольких метров. За ними следовали жизнерадостный маленький Клаус в пестрой рубашке без рукавов – странное пасхальное яйцо на ножках – и Шах в своих узких черных брюках, и Николаус, увидев эту неравную пару на фоне красного вечернего неба, мимолетно вспомнил изображения Дон Кихота и Санчо Пансы. Последним шел Эрвин, его лицо было счастливым и не совсем чистым, а на верхней губе все еще темнела полоска грязи, напоминающая усики. Другие впервые за все время работы в бригаде пригласили его провести с ними вечер, они также позвонили в общежитие и попросили отпустить его на пару часов.

Николаус нехотя приподнялся. Он только скользнул взглядом по Рехе и проворчал:

– Чего пришли?

Они приветствовали его шумно и с преувеличенной торжественностью, Шах сказал:

– Добрый вечер, великий мастер!

Рольф приглашающе указал на дверь в барак, но Николаус остался стоять посреди дороги с мрачным видом, сцепив пальцы за спиной. Он ждал только Реху, а Рольф привел к нему в дом почти всю бригаду – он был одновременно разочарован и обрадован. Клаус сказал:

– Пошли на выставку!

– Здесь нет никакой выставки, – смущенно отозвался Николаус и подумал: «Теперь они знают, что я рисую, и будут смеяться над моими картинами, и, боже мой, все это совсем никуда не годится, небрежные, бездарные каракули…»

– Ребята, это не шутки, – сказал с упреком Рольф и схватил Николауса за локоть. – Дай пройти, Голем.

Все они вошли в барак, обходя Николауса, и он последовал за ними.

Они сели на кровати, повернули головы в сторону гравюр на дереве мазером и пейзажей Ван Гога, и Эрвин снова встал, постучал по «Голубой телеге» и сказал:

– Мне нравится вот эта.

– Эрвин, не тыкай пальцем, – попросил Николаус. Он прислонился к шкафу, нервный, охваченный паническим настроением, когда Рольф положил листы на стол.

Клаус покосился на листы, став более молчаливым; возможно, его уже захватила атмосфера этой комнаты, стены которой, увешанные картинами, так мало напоминали другие комнаты в бараках.

– Масса искусства, – неуверенно пошутил он. – Но нет уксуса и масла?

– А как насчет заката в Альпах в золотой раме, болван? – спросил Шах.

Реха все время молчала. Она сидела очень прямо на своем стуле, по-детски сложив руки на коленях, и иногда из-под полуопущенных ресниц поглядывала на Николауса, который, казалось, не обращал на нее внимания. Она подумала: «Надеюсь, он умеет рисовать. Было бы ужасно, если бы вдруг выяснилось, что он просто неравнодушен к искусству, а окружающие пожимали плечами или смеялись над ним».

Рольф протянул листы сидевшему перед ним Шаху; он осторожно взял их кончиками пальцев за самые дальние уголки, и остальные последовали его примеру.

У Рехи было теперь такое чувство, как у человека на премьере спектакля, написанного его родственником или очень близким другом, и потому она с тревогой, напряженно следила за лицами вокруг.

Это были рисунки углем, несколько работ акварелью. Первые листы передавались молча. Николаус прикусил нижнюю губу, он не решался ни на кого смотреть и думал: «Я и не подозревал, насколько мне важно мнение других людей. Я верил, что это моя любовь, которая принадлежит только мне одному…» Он был удивлен, увидев, как дрожат его скрещенные руки: он впервые испытал реакцию молодого художника, который передает свою работу непредвзятой критической публике, и, возможно, ему было тем труднее, что эта публика состояла из трех молодых рабочих, которые никогда не посещали картинную галерею.

Он понимал, почему они так сдержанны, но их молчание отняло у него остатки его и без того слабой уверенности в себе. Он ждал какого-нибудь слова, какого-нибудь дружеского замечания и был безутешно убежден, что никогда еще никто не создавал ничего хуже и несовершеннее, чем он.

Эрвин почти уткнулся носом в акварель, и Николаус хрипло сказал:

– Ее нужно держать на расстоянии, иначе не увидишь все цвета. – Все посмотрели на него, а он откашлялся и добавил более твердым голосом: – Все дело в расстоянии. Возьмите картину маслом: если вы подойдете совсем близко и охватите только один фрагмент, она будет выглядеть просто пустынной кляксой. Но сделайте несколько шагов назад – и вы вдруг обнаружите гармонию в изображении, фигуры или предметы выстраиваются в ряд. Там, где ты только что видел серию диких мазков, сразу появляется красивый четкий оттенок. – Он снова смутился и пожал плечами. – Я не могу правильно это объяснить.

Эрвин, напряженно прищурив близорукие глаза, держал листок на расстоянии вытянутой руки от себя, а Шах посмотрел ему через плечо и через некоторое время сказал:

– Верно… Это как на комбинате. Тебе все не нравится, пока ты внимательно изучаешь только свою рабочую часть. Один пьет, у другого куча денег… деньги тратятся впустую… Ты считаешь, что премии выдаются неправильно… Ты теряешь ориентиры, варишься в собственном соку, но комбинат прочен, надежен и крепок, понимаешь, и его не одолеть кучке бездельников и идиотов.

Они не воспринимали медлительного, неуклюжего, неряшливого Николауса всерьез, и его живопись казалась им забавой или, в лучшем случае, экстравагантным увлечением. Таких парней, как Шах и Клаус, можно было впечатлить только достижениями, а то, что бедный Николаус делал в мастерской, не было достойным восхищения. («То, что он строит руками, он разрушает задницей», – сказал его сварщик Леманн.) Однако теперь, когда они просматривали и передавали лист за листом, их недоверие к выпускнику средней школы улетучилось, и с того момента они улыбались ему, когда он внезапно останавливался в цехе или на стройке, слегка наклонившись вперед, и что-то пристально разглядывал. Они перестали подшучивать над ним. На картинах они увидели привычный им мир: цеха, трубы, градирни и мост в Шпрее, и они, подталкивая друг друга, негромко переговаривались. Рассматривая картины, они совсем забыли про Николауса.

Это было больше, чем взгляд на знакомые места – это было открытие. Шах долго держал в руках листок с изображением сводчатых арок моста под высокими летящими облаками, а потом с гордостью и удивлением сказал:

– Черт возьми, я и не знал, как у нас красиво.

– Каждый день проходим мимо, – добавил Клаус, – и ничего не замечаем.

Напряженный Николаус расслабился; он снова дышал ровно и теперь осмеливался смотреть на окружающих – их оживленная мимика радовала его. Он без сожаления думал о бесчисленных эскизах, многочасовых упорных попытках и мучениях первой недели, когда его пальцы, покрытые волдырями и жгучими ссадинами, едва могли держать уголь. Он задумчиво покрутил руками; они стали грубыми и загорелыми за эти три недели, а мозолистую внутреннюю поверхность покрывала паутина почерневших от графита линий.

Реха все еще молчала. Она испуганно рассматривала первую картину, написанную акварелью: это был не тот Николаус, которого она, как ей казалось, знала.

В этом не было ничего необычного: пылающее вечернее небо, рапсовое поле, одинокая сосна, поселок на заднем фоне. Но Реху удивило сочетание буйства красок, она подумала, одновременно ошеломленно и восхищенно: «Какая дерзость. Это потрясающе. Этой картиной он словно срывает повязку с глаз и говорит: учись видеть, крот…»

Она уставилась на листок и вдруг поняла, что хотела бы, чтобы они с Николаусом сидели на краю этого рапсового поля, под тяжелыми черными сосновыми ветвями, которые колыхал ветер. Она подняла глаза и встретилась взглядом с Николаусом. Он встал рядом с ней, робко спросил:

– Нравится?

– Ты не знаешь сам себя. Через десять лет ты будешь знаменит, – ответила она.

Он попытался рассмеяться. Неожиданно для самой себя Реха попросила:

– Подари мне ее.

– С удовольствием, – сказал он и тут же добавил: – Может, ты попозируешь мне… – Она насмешливо улыбнулась. – И надень свои красные серьги, – попросил Николаус и посмотрел на нее.

– Может быть, – холодно ответила Реха.

Клаус громко рассмеялся.

– Эй, вы двое, перестаньте флиртовать! – Он размахивал рисунком. – Продашь мне ее, верзила?

– Нет, – резко ответил Николаус.

Клаус закусил нижнюю губу.

– А жаль. Я бы повесил ее у себя.

– Я так отдам, бесплатно.

– Хорошо, – сказал Клаус. Он свернул листок, и его короткие, толстые пальцы двигались очень нежно и осторожно, а затем он достал из кармана шпагат и завязал рулон. Он положил его рядом с собой на кровать.

– Подарок так подарок, верзила.

– А мне подаришь? – спросил Шах.

– Выбирай. – Но тут Николаус заметил, что Шах выбрал картину с цветами, маками шелковисто-красного цвета; она нравилась ему, и он хотел бы когда-нибудь подарить ее девушке.

– Для моей девушки, – прокомментировал Шах. – Они словно живые… – Он внимательно посмотрела на Николауса. – Тебе не жалко?

– Пустяки. Я нарисую еще тысячу таких же. – Только минуту спустя Николаус осознал, что он только что сказал, и он вздрогнул от радости и подумал: «Действительно, я могу нарисовать еще тысячу картин. Все только начинается, боже мой, все только начинается… И мысль обо всем этом, о том, что его еще ждет и чего он сам ожидает от себя, приводила его в дикий восторг.

Трезвый голос Клауса вырвал его из грез:

– Что-то еще у тебя есть, верзила?

– Нет.

– Я просто подумал… – Клаус казался разочарованным. – Ты не рисуешь людей.

Николаус беспокойно завертел своей узкой, коротко стриженной головой, он пытался оправдаться:

– Людей рисовать сложнее всего… – Он почувствовал на себе взгляд Рольфа и отвернулся от него. Он слишком хорошо знал, что здесь дело не только в мастерстве и анатомических знаниях.

Рольф спокойно сказал:

– Он еще не прочувствовал ту самую связь.

– Глупости, – воскликнул Клаус. – Кому нужны какие-то связи, он же и так каждый день людей видит. – Он повернулся к Николаусу. – Я вот что сказать хочу: в искусстве я ничего не понимаю, но раз ты теперь с нами, может, ты нарисуешь нас?

Николаус неуверенно улыбнулся:

– Это заказ, что ли? – А сам подумал: «Может быть, это просто потому, что я все еще чувствую себя гостем. Они, конечно, добры ко мне, но я всего лишь гость в бригаде…»

Шах задумчиво сказал:

– Однажды у нас на комбинате был такой художник, он, говорят, даже учился в академии. Но если ты рисуешь, как он, мы тебя выгоним… Если бы ты увидел его картины, у тебя бы все внутри перевернулось: парни как неотесанные бревна, лица серые, руки как лапы… – Он вытянул руки вперед и возмущенно спросил: – Разве это лапы? А мы разве похожи на бревна?

Рольф порылся в ящике, он нашел набросок, который Николаус сделал тайком от Хаманна, и показал его остальным. Они внимательно и молча рассматривали его: красивый, мужественный профиль, жесткость в его чертах смягчалась двойным подбородком. Николаус вдруг испугался и покраснел, подумав, что Рольф, несомненно, достанет портрет девушки с волосами красного дерева, и поспешно вернулся к шкафу, прижав свои могучие плечи к дверце, он подумал: «С таким же успехом я мог бы признаться ей в любви на глазах у всех».

Клаус нерешительно сказал:

– Очень похоже.

– Очень похоже… – повторил Эрвин.

Реха тоже встала и склонилась над рисунком, а Николаус уставился на ее темные, отливающие на висках каштаном волосы, широкие дуги бровей и узкую переносицу. У него было время сравнить живую Реху с нарисованной, и он был недоволен собой. «Или я идеализировал ее, – подумал он, – или она изменилась за последние несколько недель».

Ее лицо, казалось, стало еще более худым и с выражением мрачного беспокойства. «На портрете девушка с волосами красного дерева просто слишком хорошенькая, – подумал Николаус, – слишком мягкая, словно ребенок… И ее рот я нарисовал как цветок. Я должен порвать картину…» И он, вздохнув, задумчиво посмотрел на смуглую кожу в треугольном вырезе ее яркой полосатой блузки.

Реха выпрямилась, она сказала строгим, резким голосом:

– Это не Хаманн. Он просто похож на него. – Она удивилась, когда заметила, что Николаус с облегчением улыбнулся. (Она не знала, что в тот момент он вспомнил свою первую ночь в общежитии, когда, лежа в кровати, он думал: «Наверное, она глупая гусыня, как все девушки, которые восхищаются, охают и ахают, не понимая, что портрет еще не становится человеческим лицом из-за простого фотографического сходства…»)

– Какой-то человек, – продолжила она, – совсем не наш мастер Хаманн. Не чувствуется его терпение, его сила, не видно, что он хороший и умный.

Клаус усмехнулся:

– Влюбилась в него.

– Рот закрой, болван, – разозлился Шах. И обратился к Николаусу: – Портрет должен быть таким, чтобы можно было подумать, что человек на нем вот-вот моргнет, облизнет губы и скажет: «Вот и все».

Все засмеялись от того, как точно Шах воспроизвел манеру мастера.

За окном опускались жемчужно-серые сумерки. Рольф включил лампу.

– Пора по домам, – сказал Шах. Все они оставили велосипеды на площади, только Реха приехала на автобусе.

– Я провожу тебя до остановки, – предложил Николаус.

Они еще немного поболтали, Шах протянул сигареты. Эрвин все это время молча сидел рядом, он не понимал всего, о чем говорили другие, и даже не пытался понять, он был удовлетворен одним: что ему позволили сидеть здесь и слушать. Его мутные глаза за толстыми линзами очков заблестели. Когда они уходили, он спросил – и в его голосе уже не слышались та усталость и наглость, как раньше:

– Может, соберемся еще раз здесь или где-нибудь в другом месте?

– Обязательно, кабанчик, – ответил Шах, подражая тону Хаманна.

Он пожал Николаусу руку:

– Спасибо.

– Успехов тебе, великий мастер! – Клаус приподнялся на цыпочки и хлопнул его по плечу.

Трое оставшихся некоторое время молча сидели на корточках вокруг стола в желтовато-розовом свете, пробивавшемся сквозь бумажный абажур.

Рольф хмыкнул:

– Посягательство какое-то получилось. Ты не злишься?

– Уже нет, – ответил Николаус. Он подмигнул: – В следующий раз будет вечер твоих стихов… Мы выставим тебя публике на съедение. – Он засмеялся и тут же замолчал, увидев, как Реха вздрогнула; она, прислушиваясь, повернула голову к окну, ее зрачки мерцали черным. – Кто-то постучался в окно.

Большие бархатно-коричневые ночные бабочки глухо бились о стекло.

– Всего лишь бабочки, – вяло сказал Николаус и спросил: – Почему вы не взяли с собой Курта?

Реха ответила:

– Пошел выпить. Он теперь иногда тусуется с хулиганами. – Она поджала губы. Парни переглянулись. Реха встала и поправила юбку на бедрах. – Что ж… Мне пора.

– Подожди минутку, – попросил Николаус. – Я провожу тебя.

Она сухо рассмеялась:

– На меня не нападут.

Когда она шла к двери, свет упал на ее худое загорелое лицо, и Николаус впервые заметил легкий темный пушок над её верхней губой.

3

Они шли по поселку. Вдоль дорожек горели огромные лампы, вокруг которых порхали пушистые серые мотыльки. Между кустами мелькали темно-фиолетовые тени. У открытого окна кто-то играл на аккордеоне, задумчиво растягивая звуки, а позади него, в комнате, чистый тенор пел про легионера на раскаленном песке пустыни.

Двое парней в вельветовых жилетах плотников прислонились к двери барака, и один из них крикнул:

– Эй, громила, одолжи красавицу на ночь.

– Заткнись, – сказал ему другой. – Мы ей не ровня.

Реха шла быстро, опустив голову, она думала: «Зачем я рассказала про Курта? Стоило промолчать, это не их дело – ни Рольфа, ни уж тем более Николауса. Моралист… Сейчас начнет расспрашивать, читать нотации… Но с кем, – спросила она себя, охваченная чувством одиночества, – с кем мне поговорить об этом?»

Вчера вечером она рассказала об этом Лизе, но грубоватая, прямолинейно мыслящая девушка непонимающе пожала крепкими плечами:

– Глаза у него лживые, как у кота, – сказала она. – Испорчен, как рыба, пролежавшая неделю на солнце. Чего ревешь, малышка? Дай ему пинка под зад.

Реха громко рассмеялась. Лиза продолжила:

– Ты можешь сделать это более благородно.

Идти до остановки было десять минут, и Николаус ломал голову: «Не могу же я все время молчать рядом с ней… Она пришла к нам, и мы были одни или почти одни, и я мог бы… Да, ты мог бы, осел, – ругал он себя. – Но, конечно, ты не можешь придумать ничего более неудачного, чем спросить о Курте».

Здесь, недалеко от выезда из поселка, дорога делала крутой изгиб и шла вдоль барака на ширину фута. Они могли заглянуть в комнаты, как на маленькую освещенную сцену. Николаус остановился.

За грубым деревянным столом сидел мужчина, охваченный слабым светом лампы, его силуэт почти закрывал мешок с сахаром; очертания плеч и спины расплывались в теплой коричневатой темноте. Он держал книгу, погруженный то ли в чтение, то ли в учебу, и его тяжелые руки с шершавыми желтыми ногтями резко выделялись на фоне белых книжных страниц. Мужчина был уже немолод; его лицо испещрено длинными темными морщинами, и, читая, он шевелил губами. На нем были очки в тонкой серебряной оправе, слишком широкие для него и потому сползавшие вперед по переносице.

Николаус приблизился к оконному стеклу; на несколько минут он забыл о Рехе, охваченный странным чувством счастья, как будто он был на пороге неслыханно важного открытия. Мужчина смочил указательный палец и перевернул страницу. Он поднял голову, на ней выделялся напряженно морщинистый лоб. Николаус отскочил назад.

Он подбежал к Рехе, которая стояло неподалеку и терпеливо ждала.

Она равнодушно спросила:

– Тебе тоже нравится заглядывать в чужие окна?

– Профессиональная болезнь, – отшутился Николаус.

– Будто вторгаешься в чужую жизнь. Хорошо, что нельзя подглядывать сквозь стены…

– Почему? – спросил Николаус и с глубокой нежностью подумал о незнакомом читающем человеке в надвинутых на глаза серебристых очках.

Когда они миновали ворота и вышли на подъездную аллею, то увидели между деревьями светящиеся фары автобуса. Они начали бежать, каблуки Рехи застучали по асфальту. Они пробежали через лес, поднялись на песчаную возвышенность, но, когда добрались до шоссе, автобус тронулся.

Реха равнодушно сказала:

– Что ж… Подожду ровно полчаса.

– Мы можем прогуляться, – предложил Николаус. Они немного прошлись по шоссе, а затем, словно по молчаливому соглашению, свернули на широкую лесную дорогу. Некоторое время огни барачного городка еще мерцали, как рой светлячков, сквозь высокие гладкие стволы сосен. Иногда ветер доносил сюда звуки, зов, несколько тактов музыки… Сонно щебетала какая-то птица. Тропинка стала у́же, и деревья по обе стороны сбились в кучу, переплетаясь с черно-зелеными, буйно разросшимися зарослями ежевики и орешника; их тонкие, гибкие ветви касались груди и плеч идущих, а отогнутые назад хлестали шеи.

– Куда пойдем? – спросила Реха.

– Не знаю. Прямо… Куда приведет дорога, – ответил Николаус, и она не стала возражать. На самом деле ей было неинтересно, куда приведет дорога, она искоса взглянула на Николауса и подумала: «Конечно, он не знает, как начать разговор или какой вопрос мне задать. Но мне нравится просто идти рядом с ним, так спокойно…»

В воздухе витали влажные, пряные запахи росы, грибов и прелой сосновой хвои. Тишину редко нарушало мягкое хлопанье крыльев или сухой звук, с которым трещали сухие ветки под ногами какого-нибудь животного, в низких, стелющихся по обочине брусничных зарослях шуршали мыши. Теперь совсем стемнело, по небу проплывали серо-голубые, с бледными краями облака.

Реха споткнулась о корень дерева, которые во множестве извивались по тропе, словно окаменевшие змеи. Николаус схватил девушку за руку, но она оттолкнула его, а затем наклонилась, сняла босоножки на высоких каблуках и пошла босиком по прохладному рыхлому песку.

– Заболеешь, – сказал Николаус.

– Глупости. – Она размахивала босоножками, чтобы казаться беззаботной, напряженное молчание начало угнетать ее, ступни ее похолодели до лодыжек, а корни больно впивались в пальцы ног. Они шли двадцать минут, когда лес вдруг закончился, они встали перед недавно насыпанной голой дорожной насыпью.

– Новая ветка для открытой разработки месторождений, – объяснил Николаус, обрадованный тем, что наконец нашел тему для разговора. Он указал большим пальцем через плечо на безмолвную темно-синюю стену леса. – Все это вырубят. Бурый уголь. Тебе нужно только поскрести, и ты уже найдешь его. Там, где ты только что шла, через два-три года начнется добыча полезных ископаемых. – Он задумчиво посмотрел на гудящие, плавно покачивающиеся верхушки сосен. Он вздохнул: – Жаль, столько красоты.

– Ты что, мало мерз после сорок пятого? – резко спросила Реха. Она взглянула на светящийся циферблат своих часов и вдруг начала громко смеяться. – Пока ты тут причитаешь, второй автобус тоже уехал.

– Вот и хорошо, – весело сказал Николаус. Он расстелил свою потертую куртку на влажной от росы траве возле склона дорожной насыпи. – Садись. Сигаретку?

– С каких пор ты куришь?

– Я взял их, потому что ты куришь.

Он зажег спичку и прикрыл огонь ладонью. Он видел, как Реха склонила голову; видел изящный полукруг ее опущенных ресниц и густую прядь волос на висках, и сердце его колотилось в грудной клетке. Реха сидела, подтянув колени, и смотрела на свои голые ступни; она двигала пальцами ног. Она сказала:

– А ты помнишь? В первый день ты опоздал на автобус… Потому что не смог растолкать всех и пробиться вперед, как остальные.

– Да. Я почувствовал себя смешным. Но это было так давно.

– Три недели назад.

– Здесь каждый день как неделя дома. Я уже кое-чему научился здесь. И сегодня вечером, кстати, тоже.

Реха с ужасом подумала: «Он совсем равнодушен ко мне. Думает только о работе».

Николаус сказал тихо и вкрадчиво:

– Но если бы я тогда не пропустил автобус…

– Ничего бы не изменилось, – холодно отозвалась Реха. Она поспешно закурила и подумала: «Я не знаю, изменилось ли что-нибудь, но если он скажет еще хоть слово, я начну выть… То ли дело Курт со своим выражением лица победителя». – Нам пора, – сказала она и потушила сигарету в песке.

На горизонте сверкали голубовато-белые и фиолетовые вспышки электрической рудничной железной дороги.

– Обуйся, – скомандовал Николаус. В этот момент Реха, сунув ногу в босоножку, оперлась на руку Николауса, и ему захотелось – и от этой мысли у него закружилась голова – набраться смелости и заключить девушку в объятия и поцеловать. Но он продолжал неподвижно стоять, пока она не застегнула ремешки, и тогда он сказал себе: «Какая примитивная мысль, мой друг! Таким образом, это не выход».

Когда они прошли почти половину пути, начался дождь, торопливый мелкий дождик, едва слышно пробивавшийся сквозь ветви.