Читать книгу "Эмма. Восьмое чудо света"

Глава 11

Поль

Ее кожа. Я не могу не прикасаться к ней. Возможно, это заболевание, и у него есть название. Но я согласен быть больным Эммой.

Чувствую, как ее тело скованно, ощущаю исходящее от нее напряжение. Ее дыхание становится частым, но она не отстраняется. Мне не стоит этого делать, но я медленно откидываю светлые волосы с ее плеча и приникаю губами к шее. Нежная кожа пахнет ванилью и сахарной ватой. Мурашки пробегают по ней волной, и я не могу не улыбнуться. Мне нравится ее неосознанная реакция на мои прикосновения.

– Поль… – тихо произносит Эмма.

– Я просто проверяю, не замерзла ли ты. – Мой голос низкий, и в нем предательски слышатся все чувства, что я испытываю к ней.

Музыка за стеной становится невыносимо громкой. «Рамштайн» сотрясает стены.

– Как старается, – хмыкаю я.

– Он обычно тихий, – вполголоса говорит Эмма.

Я прищуриваюсь:

– Еще скажи, что он иногда бывает воспитанным.

– Вообще, мне нравится его прямолинейность.

Я замираю. Ревность вцепляется в горло острыми когтями.

– А меня он раздражает.

Эмма пожимает плечами, губы дергаются с усмешкой.

– А меня веселит.

Я разворачиваю ее к себе, резче, чем хотелось бы. Эмма широко распахивает глаза, но тут же отводит взгляд.

– Я все еще не заварила тебе чай, – бормочет она, словно от этого зависит моя жизнь.

– Мне не нужен чай.

– Но ты замерз…

– Уже согрелся, – шепчу я, наклоняясь ближе.

Мои руки упираются в столешницу по обе стороны ее бедер. Я прекрасно осознаю, что загнал ее в ловушку. Но не могу заставить себя отступить. Мне поможет только одно – наручники за спиной.

– Зачем ты позвала его? – спрашиваю я, наблюдая, как ее губы приоткрываются.

Я пытаюсь поймать ее взгляд, но она опускает глаза в пол. Ловлю ее за подбородок, чуть наклоняюсь и заставляю посмотреть на меня. Зеленые глаза с коричневыми крапинками… Я думал, что увижу в них растерянность или грусть. Но нет. В ее глазах полыхает огонь.

Сглатываю нервный ком. Мое тело реагирует на нее. В груди становится жарко, нервная дрожь пробегает по позвоночнику, джинсы натягиваются в районе паха. Надеюсь, она этого не заметит…

– Зачем? – повторяю вопрос, проводя носом вдоль ее щеки.

Эмма… Мне бы не хватило всех слов в мире, чтобы описать ее. Ее мягкость, ее нежность, ее хрупкость. И ее… знойность. Думаю, если бы ее спросили, считает ли она себя сексуальной, она бы неловко рассмеялась и ответила: «Нет, я просто милая». Но именно эта ее милость… Боже, она сносит мне крышу. В голове вспыхивают неприличные образы… Она напоминает мне актрис из старых французских фильмов. Молодую Брижит Бардо. Округлые бедра, мягкий выпуклый животик… и грудь. Черт бы меня побрал. Я бы убил, чтобы еще хоть раз увидеть ее грудь. Она идеально ложится в мою ладонь. Достаточно тяжелая, но мягкая, как облачко.

– О чем думаешь? – шепотом спрашивает Эмма.

Я поднимаю голову и вижу, как румянец выступает на ее шее. Она закусывает губу.

– Скажу, если ты тоже поделишься, – произношу ей в губы, ощущая ее горячее дыхание на своем лице.

– Я слишком много выпила…

– Оправдание засчитано.

Ее губы расползаются в улыбке, но в глазах скользит что-то тревожное, едва заметное.

– И я первая спросила.

Я смотрю ей в лицо. Теплый свет уличных фонарей скользит по ее скулам, подчеркивая мягкие черты. Решаю выбрать честность.

– Хочу поцеловать тебя, – говорю прямо, не отводя взгляда.

Эмма резко прикрывает лицо ладонями, и мне приходится от нее отпрянуть.

– Боже, это так…

– Так?

– Сложно.

– Всегда можно упростить.

– Не это. – Эмма поглядывает на меня сквозь щелочку между пальцами.

Она действительно милая.

– Мы же договорились, – бормочет она, напряженно дергая плечами.

– Это было до того, как ты позвала Йонаса на родительский ужин. – Мой голос натянут как струна.

Эмма опускает руки и качает головой, на ее лице проскальзывает смятение.

– Это не то, что ты думаешь.

– Тогда ответь на мой вопрос: зачем?

Она не смотрит на меня, лишь нервно проводит пальцами по волосам, запутывая пряди.

– Мне было страшно, – отвечает тихо, едва слышно.

Я еле сдерживаюсь, чтобы не схватить ее за руку и не заставить посмотреть на меня.

– Страшно? – требую продолжения.

– Страшно спускаться в метро. А он оказался рядом…

Я замираю. Кажется, будто кто-то с размаху дал мне в живот. Страх. Но не тот, от которого цепенеешь. Тот, который превращается в глухую боль.

– Страшно из-за того инцидента? – Мне удается задать вопрос спокойно, хотя внутри все стягивается тугим узлом.

За окном полностью стемнело, но мы так и не включили свет. Фонари заливают комнату мягким желтым светом. Эмма обхватывает себя руками.

– Да. Мне не по себе в публичных местах. Но и это не все… я не могу заставить себя снова снимать контент. У меня горят предложения по рекламе. – Ее голос дрожит. – Но вдруг кто-то еще меня узнает?

– Тогда ты опять позвонишь мне, – твердо говорю я. – Я приеду, и никто не посмеет тебя обидеть. Хочешь, буду ходить с тобой везде?

Она качает головой, пряди волос спадают на лицо.

– Я не могу звонить тебе каждый раз…

– Можешь.

– Нет, не могу!

Я вздрагиваю. В ее глазах сверкают слезы, и я чувствую: сейчас она скажет что-то, чего я точно не готов от нее услышать.

– Поль, я не могу дать тебе то, что ты хочешь…

Я моргаю. Правильно ли я расслышал?

– Я ничего от тебя не жду… – растерянно тяну я.

– И это неправильно! Ты должен ждать! Ты должен получать ровно столько же, сколько отдаешь сам! – Она вскидывает руки от волнения. – Ты не можешь постоянно ставить мои потребности выше своих!

Я ощущаю, как во мне медленно поднимается что-то болезненное и злое, готовое спорить.

– Не говори мне, что я могу и не могу.

– Хорошо, тогда слушай! – Она резко делает шаг ко мне и упирается ладонями в мою голую грудь.

Ее прикосновение обжигает.

– Я не могу принять то, что ты ставишь мои потребности выше своих. Это неправильно!

– Что значит «неправильно»? Кто решает, правильно это или нет? Что за детские определения?

– Я решаю! – неожиданно упрямо выдает она, и ее решительность ошарашивает меня. – Мы не можем продолжать, это глупый замкнутый круг!

Что-то внутри меня обрывается, с глухим стуком разбиваясь о реальность. Я не сразу понимаю, что это. Но в груди вдруг становится так пусто, что даже дыхание дается с трудом.

– Эмма, стой, мы вообще не должны сейчас спорить. – Я пытаюсь обнять ее, но она отстраняется, словно я вдруг стал для нее чужим.

Она ускользает из моих рук. Я следую за ней.

– Тебе страшно выходить из дома. Вот что мы должны обсудить и как-то решить!

– Не «мы», а «я». – Ее голос дрожит, но она стоит на своем, продолжая пятиться. – Ты должен решать свои проблемы.

– Но твои проблемы – это мои проблемы! – чуть ли не кричу я. – Ты важна для меня!

Она останавливается, смотрит на меня… В ее глазах – тоска, боль, усталость.

– Адам был для меня так важен…

– Но я не он.

– Да, в нашей истории Адам – я.

Слезинка скатывается по ее щеке, и я замираю, не в силах ничего сделать. Тени ложатся причудливыми узорами на стены позади нее, делая силуэт Эммы еще более хрупким.

– Я принимаю все, что ты даешь мне, как должное… А это очень эгоистично.

– Но я сам хочу давать тебе все это…

– Я тоже хотела отдать все, что у меня есть. Ему. – Она сжимает пальцы в кулак, будто собираясь с духом. – А потом обнаружила себя опустошенной.

Я медленно подхожу ближе, стираю слезы с ее щек, но Эмма не смотрит на меня.

– Нет, Поль. Я не поступлю так с тобой. – Она выдыхает и шепчет дрожащим голосом: – Я не разобью тебе сердце.

– Ты разбиваешь сейчас, – отвечаю я и утыкаюсь лбом в ее лоб. Чувствую на лице ее дыхание – сбивчивое, неровное. – Не делай этого. Мы можем просто дружить. Как ты и просила, помнишь? – Мне необходимо переубедить ее.

Эмма медленно качает головой, ее губы дрожат, словно она силится что-то сказать.

– У тебя была температура после случившегося, и ты сказала, что тебе нужна моя дружба.

По ее красивому лицу тонкими ручейками продолжают течь слезы, теряясь на линии подбородка.

– Она мне и правда нужна. – Эмма опускает руки мне на плечи, и ее пальцы, такие легкие, теплые, ласково гладят мою кожу.

От этих прикосновений внутри все сжимается.

– Но такая дружба разрушает тебя. – Ее голос тихий, но я отчетливо слышу каждое слово. – И я слишком хорошо знаю, как это ощущается.

Я закрываю глаза, в груди все трещит по швам.

– Не делай этого, – глухо прошу я.

Она улыбается мне сквозь слезы, и эта улыбка – последний луч солнца перед ураганом. Вдруг ее губы прижимаются к моим. Сначала это лишь легкое прикосновение – мягкое, осторожное, будто я запретный плод, который может отравить ее… Но уже в следующую секунду поцелуй становится глубже, в нем появляется отчаяние. Я чувствую, как Эмма дрожит. Ее пальцы сжимают мои плечи, сначала нерешительно, потом крепче.

Я вдыхаю ее, утопаю в тепле ее тела, дыхания, губ. Она целует меня медленно, словно хочет растянуть момент, но в этом нет нежности – поцелуй горький, пропитанный слезами. Ее слезы на вкус соленые, как морская пена, разбивающаяся о скалы. Я отвечаю на поцелуй, поддаюсь, забываю о реальности. Сжимая талию Эммы, прижимаю ее ближе к себе. Ее тело теплое, податливое, она позволяет моим рукам изучать ее. Я провожу языком по ее нижней губе, она вздрагивает, но не отстраняется, наоборот – отвечает жарче, ненасытнее. Она обхватывает мою голову руками, пальцы зарываются в волосы.

Этот поцелуй как солнце в последний момент перед закатом – яркое, слепящее, но неумолимо уходящее за горизонт. Я отчаянно вдыхаю ее, зарываюсь пальцами в ее волосы, но Эмма отстраняется.

– Ты больше никогда не замерзнешь из-за меня, – шепчет она мне в губы, а я чувствую, как внутри меня что-то рушится. – Потому что я тоже тебя люблю.

Она медленно делает шаг назад, взгляд затуманен, но в нем читается решимость.

– А теперь… прощай, Поль.

Когда-то я строил замки из песка, верил, что их не разрушит ни один шторм. Но теперь эти замки размыты ее слезами. А волны уносят их последние очертания.

– Прощай, – повторяет она тверже, и по ее щекам текут те самые слезы.

Глава 12

Эмма

Поль ушел пять дней назад. Пять дней – это сто двадцать часов, или четыреста тридцать две тысячи секунды. За это время я раз восемь стояла перед камерой в надежде снять хотя бы одно видео. Спойлер: не вышло. Пять раз я пыталась накраситься – тоже не вышло. И раз пятьдесят хотела позвонить Полю, чтобы взять свои слова обратно. Снова безуспешно. Я также не открыла дверь Йонасу, хотя он стучался трижды и даже просунул под дверь две записки.

На первой кривым почерком было написано: «Пошли гулять?»

На второй: «Если что, я умею слушать».

Мне действительно нужен был кто-то, с кем можно поговорить. Просто обсудить события последних дней. Начиная с ужасной погоды – в Париже пятый день подряд шел дождь, капли барабанили по стеклу, вызывая лишь еще бóльшую меланхолию, – и заканчивая тем, что случилось в торговом центре. Мне до жути хотелось выговориться и услышать, что такое больше не повторится. Что я в безопасности. А потом наконец заговорить о самом сложном – о моих отношениях с Полем. Мне так хотелось услышать, что я все сделала правильно. Поставила точку, в которой мы оба нуждались.

Но Йонас не годился для роли собеседника – я бы не поверила в искренность его слов. Позвонить Полин? Возможно, мне стоило хотя бы ответить на ее сообщения. Но не хотелось навязываться со своими глупыми проблемами, в то время как у нее романтическое путешествие… Оставалась Анабель. Но она бы все свела к звездам. А мне сейчас не нужен астрологический прогноз. Мне нужно, чтобы кто-то просто обнял, понял и погладил по спине. Вдруг ко мне приходит осознание, от которого в груди снова возникает боль. Этим кем-то мог быть только один человек – Поль. Но он больше для меня не доступен.

И от этого внутри все разрывается.

Впервые в жизни мне захотелось выплеснуть эмоции, разрушив что-нибудь. Взять в руки вазу и разбить ее об стену. Или разнести все вокруг бейсбольной битой. Но не в своей студии. Нет-нет, я слишком долго красила стены в идеальный розовый цвет. А бабочки? Возможно, для кого-то это покажется ерундой, но вырезать из бумаги идеальных бабочек и аккуратно наклеить их на стену стоило целого месяца ежедневной работы. И все же до безумия хотелось что-то сломать.

Всему виной комментарии. Раньше меня задевали те, где девушки писали, что я далека от их представления об идеальной красоте. Не понимаю этой потребности – сказать незнакомому человеку, что он «толстый», «уродливый» и «непонятно как набрал столько подписчиков». Вопрос «что в ней находят?» – один из тех, на которые у меня никогда не было ответа. Но я занимаюсь бьюти-блогингом с подросткового возраста, и в свои двадцать лет я прекрасно понимаю, что не могу нравиться всем.

Как любит шутить Полин, не у всех же офигенный вкус! Однако после случившегося в торговом центре… После слов того мужчины… Я стала замечать другие комментарии. И они были не от девушек. Сальные, двусмысленные. Обсуждения моего тела. Моей сексуальности. Мерзкие «комплименты» от незнакомцев, подробно описывающих, как именно они хотели бы доставить мне «удовольствие».

Страшно ли мне? Нет. Мне противно. Впрочем, кого я обманываю? Страшно… Вдруг я буду идти по улице и случайно встречу одного из этих комментаторов? Вдруг он решит, что это его шанс, как тот преследователь? Что тогда?

В дверь громко стучат. Я замираю на диване, сердце начинает отбивать нервный ритм. Йонас? Скорее всего, он постучит еще трижды, а потом под дверью появится очередная записка. Но стук становится только громче, резче, настойчивее. Я чувствую, как к горлу подкатывает тревога, но тут раздается голос – громкий, раздраженный и такой знакомый:

– Черт возьми!

Я знаю, кто это!

– Куда звонить, если хочу снести дверь подруги?! – гремит знакомый голос.

Полин. Я подскакиваю с дивана, но тут же путаюсь в одеяле, теряю равновесие и с глухим стуком падаю на мягкий пушистый ковер.

– ТЫ ТАМ?! Я ТЕБЯ СЛЫШУ! – орет Полин на весь дом.

Еще бы она не слышала – я так грохнулась, что, кажется, подпрыгнули даже стены. С трудом выбираюсь из одеяла, которое в какой-то момент решило, что мы с ним стали единым целым. Бегу к двери, распахиваю ее – и тут же встречаю строгий, изучающий взгляд зеленых глаз.

Полин поджимает губы.

– Ты восстала из мертвых? – Она оглядывает меня с головы до ног и тяжело вздыхает.

Подруга выглядит безупречно: идеальный загар, маникюр, укладка, будто только из салона.

– Я не спала пятнадцать часов полета! – Полин влетает в квартиру и драматично прикладывает руку к груди, подчеркивая всем своим видом, что прошла через ад. – Прямых рейсов не было! – Она морщится, будто это самое ужасное, что могло с ней случиться. – Мне пришлось лететь с пересадками! Аэропорт в Стамбуле – худшее место на земле. Не понимаю, почему он такой огромный и бестолковый?!

Пока я закрываю дверь, подруга бесцеремонно кидает сумку на столик и скрещивает руки на груди.

– Если ты сейчас не отомрешь и не скажешь, что счастлива меня видеть, я перестану верить в лучшее в этом мире! – Она выпячивает нижнюю губу, словно трехлетка, и приподнимает брови.

Я не успеваю даже осознать, что происходит, но смех уже сотрясает мои плечи. Подлетаю к Полин и обнимаю ее. Она обнимает в ответ, крепко-крепко.

– Ты прилетела ради меня? – спрашиваю я, и голос чуть срывается.

– Нет, ради невзрачной, отвратительной погоды этого прекрасного серого города! – ехидно отвечает она, но все же проводит рукой по моей спине, как будто утешая.

Я прыскаю и накручиваю один из ее локонов на палец, демонстративно рассматривая.

– Да, конечно, а еще чтобы сделать идеальную укладку после пятнадцати часов без сна?

– Вот именно! Знаешь все эти укладки с помощью носков? Я так за тебя переживала, что пришлось опробовать одну, дабы хоть немного отвлечься. – Она крутит головой. – Сработало! Правда, пришлось брать длиннющие носки Валентина. Видела бы ты его лицо, когда я ни с того ни с сего начала накручивать на них волосы. – Зеленые глаза моей лучшей подруги сверкают. – Он явно все еще сомневается в моей адекватности, но это и круто! Как говорится, я не дарю ему бабочек в животе, я одариваю его мини-инфарктами.

Боже, как же я скучала! Скучала по ее болтовне без умолку, по этим ухмылкам, сверкающим глазам. Я хватаю ее за руку, крепко сжимая пальцы.

– Ты коза! Не звонила, не отвечала! – Полин прищуривается. – Мне пришлось пытать младшего братца.

– Вы двойняшки.

– Он младше!

Мы смотрим друг на друга, и на секунду в студии воцаряется тишина.

– Я рада, что ты приехала.

– Я тоже рада, что приехала, – отзывается она.

– Я скучала.

– И я. Ты мне сейчас все расскажешь. – Полин бесцеремонно скидывает мои вещи с кресла и садится на край, приглашающе хлопая по свободному месту рядом.

Я вздыхаю, но уступаю, прекрасно зная, что подруга не уйдет, пока не вытащит из меня всю информацию до последней капли. Желтое кресло, на котором устроилась Полин, я купила на блошином рынке. Мне пришлось потратить кучу времени на его чистку, но оно яркое и поднимает мне настроение. А еще это кресло большое и очень удобное. С тех пор как папа заменил просевшую сидушку-подушку, я обожаю забираться в него, поджав ноги, с каким-нибудь романом в руках. Это мой личный книжный уголок.

– Давай же. – Полин нетерпеливо стучит пальцами по подлокотнику, ее брови чуть приподняты, а в глазах сверкает знакомое упрямство.

– О чем тебе рассказать? – Я присаживаюсь на свободный край, опустив плечи и избегая ее взгляда.

Надеюсь, она не спросит про Поля, потому что с ней эту тему обсуждать всегда некомфортно. В такие моменты она сжимает губы и делает вид, будто не испытывает внутреннего конфликта, разрываясь между ролями моей подруги и его родной сестры.

– Во-первых, почему ты не отвечала на сообщения? – строго спрашивает Полин. – Я раз пятнадцать спрашивала, как ты.

– Я не хотела врать, – честно признаюсь.

Полин прищуривается, но кивает, принимая мой ответ.

– А еще я не хотела портить ваше путешествие с твоим ненаглядным, – добавляю, осторожно наблюдая за реакцией подруги.

Полин закатывает глаза так выразительно, что я невольно улыбаюсь.

– Ты хотела сказать с моим ночным кошмаром? – хмурится она, раздраженно заправляя волосы за ухо. – Он сведет меня с ума!

– Или ты его, – отвечаю я, изогнув бровь.

– Или я его, – великодушно соглашается она, взмахнув рукой.

Вновь комната погружается в молчание. Полин бросает на меня короткие, выжидающие взгляды. Обычно я расслабляюсь быстрее и начинаю выкладывать все как на духу, но в этот раз, пожалуй, грусть и тоска слишком глубоко въелись в пространство вокруг и в мое нутро.

Полин это замечает. Она двигается ближе и, нахмурившись, внимательно смотрит мне в глаза.

– Я тебе уже рассказывала… меня преследовал какой-то мужчина… – Мой голос звучит тише, чем я планировала.

Полин тут же выпрямляется, плечи напряжены.

– Арно Бишар. – Она кладет руку мне на плечо, успокаивающе сжимая. – Этот мужчина преследовал тебя – сейчас он под следствием. Его жертвами стали десятки женщин, включая известную фуд-блогершу. Ты имеешь полное право присоединиться к коллективному иску, но полиция поймет, если ты не захочешь участвовать в процессе. Более того, жандарм заверил меня, что у них достаточно на него материалов и без твоего участия… – Она выпаливает все это на одном дыхании, напряженно поглядывая на меня.

Я в изумлении моргаю:

– Откуда тебе известны все детали?

– Поль, – пожав плечами, отвечает она с лукавой улыбкой. – Я же говорила, что пытала его. Он курировал весь процесс.

– Но он мне ничего не рассказывал… – Я хмурюсь, вспоминая наш последний разговор.

Полин пожимает плечами, но в ее взгляде читается понимание.

– Может, не хотел тревожить? Когда вы в последний раз говорили? – Она внимательно меня изучает, слегка склонив голову.

– Пять дней назад, – мгновенно отвечаю и ловлю себя на том, что мой голос звучит так, словно я оправдываюсь.

– Ничего себе! Как он посмел оставить тебя одну в такой период?! А выглядит обеспокоенным… Ох уж эти мужчины… одно сплошное разочарование.

– Даже Валентин? – спрашиваю я, надеясь переключиться на другую тему.

Губы подруги растягиваются в мечтательной улыбке.

– Он одно сплошное обаяние… Чертов засранец! – Полин качает головой и тычет мне в лицо указательным пальцем. – Но я знаю, что ты делаешь, и тебе не удастся сменить тему. Рассказывай во всех подробностях, как ты.

Я принимаю свое поражение.

– Тот человек точно под следствием?

– Да, в его телефоне нашли улики. Он частенько исподтишка снимал женщин в примерочных.

– И никто этого не замечал?

– Замечали, но он быстро бегает… Благодаря тебе его поймали и нашли других его жертв. У него столько всего было обнаружено. Эти психи любят сохранять следы своих геройств, – с отвращением говорит Полин.

– Я очень большая трусиха, если не хочу иметь к этому делу никакого отношения?

– Нет-нет. – Полин обнимает меня за плечи. – Тем более камеры запечатлели то, как он преследовал тебя. Это уже есть в деле. – Она гладит меня по спине круговыми движениями. – Ты не хочешь его видеть, да?

– Мне страшно с ним сталкиваться, – признаюсь я. – Страшно снимать тиктоки, страшно… – Я запинаюсь, силясь сдержать слезы.

– Поэтому я позвала ее, – шепчет Полин. – Она ждет за дверью.

Я поднимаю на нее заплаканные глаза:

– Позвала кого?

– Слушай, Эмма, я твоя подруга и очень хочу тебе помочь, поэтому не злись, ладно?

Я начинаю нервничать. Полин встает с кресла и открывает входную дверь.

Порог моей студии впервые переступает Лили. Каштановые волосы чуть ниже груди, голубые глаза с беспокойством оглядывают меня. Она едва достает Полин до плеча и чем-то до сих пор напоминает подростка. Я перевожу взгляд на лучшую подругу.

Полин взмахивает руками, словно сдается:

– Слушай, ты прекрасно знаешь, что она тоже пережила нападение! Поль подозревает, что у тебя начались панические атаки! Лили – единственная среди моих знакомых, кто знает, каково это. К тому же она учится на психолога!

Я прекрасно знаю, на кого учится моя сводная сестра. Она сейчас на третьем курсе факультета психологии в Сорбонне. Но ей я не планировала рассказывать о своих проблемах.

– Привет, – просто здоровается Лили.

– Эмма, не убивай меня. Но я предпочитаю решать проблемы, а не ходить вокруг да около! – воет Полин.

Неожиданно Лили оказывается рядом со мной. Она берет мои руки в свои, и только сейчас я замечаю, как замерзла.

– Ты не обязана мне ничего рассказывать, – спокойно говорит она, глядя на меня кристально чистыми голубыми глазами. – Я знаю о том, что случилось. Мне рассказали про всю ситуацию. – Лили чуть крепче сжимает мои пальцы, будто передавая тепло. – Не поверишь, но я также знаю, какой страх ты испытала… Правда знаю.

Я внимательно ее слушаю. Когда Лили с матерью только переехали в нашу с отцом квартиру, я удивлялась, почему Амели так переживает за дочь, почему папа ходит вокруг нее, словно она хрустальная ваза, которую можно разбить неосторожным движением. Но потом, став свидетелем ее панических атак и ночных кошмаров, я узнала правду.

Однажды поздно ночью на нее напали. Обокрали. Приставили нож к горлу. Даже порезали руку. После этого Лили не сразу пришла в себя и еще долго ходила к психологу. От пореза у нее остался шрам, и ее преследовали фантомные боли.

– Мне тоже нужна помощь? – глухо спрашиваю я, опуская взгляд на наши переплетенные руки, глядя на тот самый шрам.

Со временем он стал бледным и почти невидимым. Интересно, исцелилась ли ее душа так же, как и тело.

– И это нормально, – отвечает она, – понять, что не справляешься сам и что тебе нужна помощь.

– Но… – Вдруг я начинаю плакать. – Мне просто хочется вернуть свою старую жизнь.

Слезы солеными ручейками текут по щекам. Как же я хочу проснуться в тот роковой день и остаться дома. Просто никуда не пойти. Снять тиктоки, накраситься, включить сериал и даже не выглядывать на улицу…

– В мире не существует машины времени, но есть и другие способы. – Лили ласково, по-доброму улыбается. – Главное – понять, что в случившемся нет твоей вины, – тихо произносит она.

Я вздрагиваю. Как она прочитала мои мысли? Откуда знает, о чем я думаю?

– Но ведь если бы я не снимала тиктоки, – глупо, почти по-детски тяну я, – то он бы меня не узнал.

– Десять женщин, которых он преследовал, не ведут никакие блоги, Эмма, – говорит Полин, присаживаясь на мой пушистый ковер.

– Часто то, как ведут себя люди, – это последствия их травм и отклонений, а не результат твоих действий… и поверь, это как раз такой случай, – спокойно говорит Лили, протягивая мне одноразовые салфетки.

Я принимаю упаковку, крепко ее сжимая.

– Но, но…

– Тебе страшно, и ты хочешь закрыться, но тогда он победит. – Лили смотрит на меня со всей серьезностью. – Ему нравилось видеть ужас на лицах женщин. Он хотел чувствовать эту власть, и, закрывшись, ты лишь позволишь ему достичь своей цели.

От одной только мысли, что он победил и где-то там наслаждается властью надо мной, мне опять хочется крушить все вокруг… я начинаю чувствовать не только страх, но и…

– Злость, – произносит Лили, словно вынося вердикт.

– Злость… – повторяю я, удивленная тем, как точно она меня чувствует.

– Хватайся за нее на первых порах. Это не плохая эмоция. Сейчас злость – это твоя сила. Твое внутреннее «я», которое устало бояться.

– И что мне с ней делать?

– Направь на созидание. Твори. Развивай блог. Снимай макияжи.

– А если это повторится?

– Ты снова вызовешь полицию, – встревает Полин.

Ее зеленые глаза сверкают так, словно она воительница-амазонка.

– И еще раз, и еще! Ты будешь сдавать всех этих ублюдков в полицейский участок, если потребуется, и ни один из них не победит! Ведь ты любишь заниматься тем, чем занимаешься. Ты столько сил в это вложила не для того, чтобы бояться каких-то больных мужчин!

Я всхлипываю, пряча лицо в ладонях.

– Я ненавижу этот страх, – шепчу я. – Ненавижу тот факт, что он до сих пор в моей голове.

– Это не твоя вина, – твердо отвечает Лили. – И это не навсегда. Он уйдет. Останется в прошлом. Ты сильнее.

– Мне пишут такие комментарии, – вдруг говорю я. – Раньше я на них не реагировала. Но сейчас я осознаю, что это все пишут реальные люди. Мужчины.

– Ты боишься быть сексуальной? – серьезно спрашивает Лили.

Я резко моргаю, неожиданно для себя отвечая:

– Да… То есть нет… НЕТ! Мне нравится быть красивой.

– А красота для тебя – это что?

– Быть яркой, в чем-то сексуальной, в чем-то милой, в чем-то смешной… в чем-то наивной, – честно перечисляю я, как чувствую.

Пять дней, что я провела наедине со своими мыслями, были пыткой. Я осознаю это лишь сейчас. Мне хочется выговориться. Выплеснуть все, что томилось в душе. Все, что я прятала за страхом все это время.

Голубые глаза моей сводной сестры смотрят прямо в мои.

– И кто-то в этом мире может лишить тебя такого права? – Ее голос твердый, вопрос серьезен.

Она действительно хочет услышать мой ответ.

– Нет, – слышу я свой голос.

– Почему? – продолжает допрос Лили.

– Да потому что чертово Средневековье осталось в прошлом, как и пещеры, откуда повылазили все эти неандертальцы! – вспыхивает Полин.

– Верно? – Лили смотрит на меня с полувеселой улыбкой.

– Верно, – говорю я тихо, но твердо.

В этот момент я четко осознаю – мне нужно быть сильной. Я была готова спрятаться, убежать, сдаться. Но ради чего? Ради кого? Ради человека, который этого и добивался? Ради того, кто хотел меня запугать? Интересно, какие у него были мысли, когда я неслась в панике по магазину? Он наслаждался ситуацией? Получал от этого удовольствие?

Внутри меня что-то щелкает.

Этот страх, эта беспомощность – они были моими спутниками последние недели. Я позволила им сковать меня, словно тяжелыми цепями. Но что, если… Что, если я сорву их?

– Я могу попросить о помощи? – спрашиваю я, но это не вопрос, а скорее утверждение.

– Можешь, – спокойно отвечает Лили.

– И я должна быть сильной?

– Не должна. Но попытаться стоит. – Она улыбается мне по-доброму, понимающе.

– Сдаться всегда успеешь, – произносит Полин. – А пока есть порох, надо поджигать задницы всем тем, кто считает, что раз ты беззащитная, по их мнению, девушка, а они анонимны, то могут писать тебе всякую чушь!

Полин злится. Я вижу это по тому, как алый румянец покрывает ее щеки, как сжимаются ее кулаки. И отчего-то перенимаю ее злость. Но это уже не паническая злость, не страх, замаскированный под агрессию. Это что-то новое. Это сила.

– Все, что они могут, – это писать комментарии, – сквозь зубы произношу я.

– А ты можешь покорить этот чертов мир, – громко, словно боевой клич, выкрикивает Полин и вскидывает руки, сжатые в кулаки. – И знаешь что? Ты его покоришь!

– Покоришь, – более спокойно, но твердо вторит ей Лили.

Я сжимаю ее ладони в знак благодарности.

– Покорю, – шепчу я.

Я чувствую, как сердце бьется быстрее, но уже не от паники, а от чего-то другого – от предвкушения. Пожалуй, стоит объявить войну своему страху…