Читать книгу "Сундучок мертвеца"

Дарья Гущина
Сундучок мертвеца

Пролог

Кристаллы упорно отказывались менять цвет. Издевательски светлели со дна чаши, наполовину утопленные в зелёной крови глубоководного морского гада, и колко искрили. Я поставила кувшинчик рядом с чашей и провела над ним ладонью, шепча наговор. Зелёная кровь послушно и отзывчиво булькнула.

Нет, кровь точно настоящая. Но моряки, пройдохи, давно наловчились так её разбавлять, что этого ни одним наговором не вычислить. Им разница в деньгах – или полсклянки продать, или полную. А нам, ремесленникам, головная боль – потом, когда опыты насмарку из-за одной лишь крохотной капли чужеродной жидкости.

Сволочи жадные.

Я снова взяла кувшинчик и капнула на кристаллы каплю крови, шепнула наговор. Кристаллы лишь заискрили пуще прежнего. Я задумчиво потёрла нос. Выход, конечно, есть – выпарить эту проклятую каплю. Если она там одна. Вот знать бы сколько... Заразы, ну говорили бы честно: разбавленная таким-то зельем или чаем, один к одному! Мы бы всё равно покупали и всё равно за те же деньги – без живой крови глубоководного гада в создании кристаллов силы никак и никуда. Зато знали бы точно, сколько и какой именно жидкости выпаривать.

А теперь теряйся в догадках... Если неверно рассчитаешь количество лишней жидкости, то испаряющие наговоры испортят кровь. И заодно выпарят из крови чудесную силу.

Зараза хитромордая... Видела же, что врёт... А всё равно купила. И всё равно бы купила. В лавках кровь сильно дороже. Если для заказа – да, а если только для опыта – накладно.

Ладно, была – не была...

Я вылила в чашу всю кровь, шепнула слабый испаряющий наговор – и случилось непредвиденное. Кристаллы вспыхнули золотом, плюнули в меня ворохом безобидных искр, задёргались и выпрыгнули из чаши. Гремя, прокатились по столу, упали на пол и лягушками запрыгали к открытому окну – все пять мелких штук.

– А ну стоять! – рявкнула я и, схватив со стола мешочек, кинулась за ними.

Кристаллы запрыгнули на подоконник, снова плюнули в меня искрами и исчезли в открытом окне. А я, привыкшая к побегам опытных образцов, перемахнула через подоконник (благо окно большое и до земли рукой подать) и рванула за кристаллами, расправляя мешочек и шепча наговор.

Что нашлось под рукой, то и плеснул, точно... Морскую воду использовать нельзя – в ней много чудесной силы, и она даёт осадок. Пресная вода сбивается в пузыри. Скорее всего, остатки восстановительных зелий слил. Ну погоди, попадёшься, сволочь...

Беглецы, исступлённо искря, попетляли вокруг домика, попытались закопаться в холмы палой листвы и скрыться в голых кустах, слепо потыкались в защиту (да, я учёная) и в отчаянии устремились к калитке. Где мы с наговором их и настигли. Кристаллы замерли в воздухе, зло плюнули искрами и послушно нырнули в подставленный мешочек. Я быстро стянула завязки и шепнула сонный наговор. Кристаллы побренчали, повозились и замерли. Я сунула мешочек в ближайший карман фартука – и тоже замерла.

За моей беготнёй от калитки наблюдал высокий, загорелый и подозрительно знакомый старик в тёмно-сером ищейском плаще. На оном от чёрных нитяных нашивок не было живого места.

Так. Что здесь делает ищеец? Я ничего не нарушаю – запрещённое не покупаю, незаконным не торгую. И, соответственно, запретные опыты не ставлю, незаконное не создаю. Нечего ему тут делать. Я, конечно, порой хожу по краю, но им заведует иная служба – смотрителей Небытия. А от них у меня добро на многое.

– Маля, – ищеец улыбнулся до морщинок в уголках светлых глаз, – совсем меня не помнишь?

– Нет, – настороженно отозвалась я. – Но, возможно, мы встречались.

Вот только родилась и выросла я в Сером городе. Там этих ищейцев больше, чем блох на беспризорной собаке. И каждому третьему отец амулет делал. Попробуй всех упомни.

– А это узнаёшь? – ищеец достал из кармана плаща серебристую шкатулочку и, опершись о калитку, протянул мне. – Говорят, ремесленник забывает заказчика в тот же день, но вот свою вещь он узнает всегда.

И я узнала свою работу моментально.

– Силд Шутнар, – теперь я припомнила и ищейца. – Шкатулка с затонувшего корабля. Я её несколько дней чистила, а потом тайник делала. Отец всегда такую мелочь сбрасывал на меня. Вы за заказом или... – я прищурилась.

– И за заказом, – силд Шутнар вернул шкатулку в карман. – И с «или», – и вытянул оттуда же узкую чёрную тубу.

...в которой отец хранил свои самые важные документы. Я поджала губы. В общем-то, я давно поняла, что отец, скорее всего, мёртв – последние десять лет от него не было никаких вестей. Оставалось лишь получить доказательства.

– Когда? – сухо спросила я. – Где?

– Лет семь назад. На Сонных островах, в Нижгороде, – старый ищеец пытливо смотрел на меня. – Похоронен на Красном кладбище. А сундук нашёлся в личном тайнике кладбища, от его смотрителей попал к местным ищейцам, от них – ко мне. Тебе совсем всё равно?

– Да как сказать... – я повела плечами: зябко, конец осени, а я в одной рубахе, пусть и заговорённой. – Вы же его друг. Вы же знаете, он нас с мамой бросил. Когда она заболела, мы сразу стали обузой. Мама – потому что болела, я – потому что смотрела за ней круглосуточно и уже не могла делать за него мелкую работу. Я не видела его двадцать лет – с тех пор, как мы уехали из Серого города. Какое-то время он присылал деньги, но никогда ни строчки не написал и не спросил: как мы, как мама, как я. Нет, мне не всё равно – он мой отец и первый наставник. Да, мне всё равно, потому что он давно стал чужим. Что ещё?

– Войти можно? – мягко спросил силд Шутнар.

– А нужно? – я исподлобья посмотрела на ищейца.

– Нисколько не изменилась, – он улыбнулся. – Всё такая же серенькая, маленькая, недоверчивая и колючая. И рабочий фартук на тебе всё тот же.

– И штаны с рубахой, и обувь, – равнодушно подсказала я. – Я, представьте, с пятнадцати лет не очень-то выросла, а новые вещи в мастерской носить – деньги на ветер. Да и нет их у меня. Лишних. Но отцовское наследство мне не нужно.

– И это? – туба перекочевала под мышку, а из кармана появился знаменитый серый сундучок.

Без замка, без щелей – с виду обычный гладкий серый камень. Все знали, что отец хранит там нечто крайне важное – он иногда даже спал в обнимку с сундуком, – но никто никогда не видел сундук открытым. Никто не знал, как он отпирается и что именно прячет.

И сундук... это всё. Если отец с ним расстался, значит, точно всё.

И сундук... это повод. Во-первых, чтобы открыть – просто суметь открыть. Я выросла с мечтой разгадать его тайну, и мечта во мне до сих пор внезапно сильна. А во-вторых, это деньги. Если у меня получится сотворить подобное, это большие деньги – и это насущное. А в-третьих, мне не хватает всего трёх изобретений до звания младшего мастера. И это тоже, да, деньги – более серьёзные заказы и заказчики.

Внутренняя борьба была жестокой, но короткой. Как и все последние двадцать лет. Нет, как всю мою последнюю взрослую жизнь – или гордость, или инстинкт выживания. Или гордо вороти нос, или молча бери любые заказы и деньги, лишь бы не сдохнуть от голода, оплатить съёмное жильё и позаботиться о мамином лечении.

Как всегда, победило низменное и насущное. Хотя мама ушла в Небытие за год до отца.

– Пора возвращаться, Маля, – силд Шутнар улыбнулся. – Слухи давно улеглись. Долги, в которые твой отец влез из-за своего последнего проекта, он раздать успел. Возвращайся. У тебя светлая голова и золотые руки. Нам очень нужны такие ремесленники. Мы и доучиться поможем – до необходимого звания. Опытом и знаниями ты точно средней руки мастер, если не старший.

А я не просто так была недоверчивой. В отличие от отца я всегда знала, когда меня хотят использовать.

– Что вам нужно? – я нахмурилась, не сводя глаз с серого сундука. – На самом деле? Только про дружбу и прочее не заливайте, ладно?

– Если ты не веришь в настоящую дружбу, это не значит, что её нет, – усмехнулся старый ищеец. – Но хорошо. Если тебе так проще – хорошо. Твой отец Долган Дух умер своей смертью – от переработки. Но есть некоторые указания на то, что ему помогли умереть. Или довели до переработки, или он сам себя довёл, потому что испугался.

– Испугался? – не поверила я. – Отец ничего не боялся. И никого.

– Вот! – силд Шутнар взмахнул свободной рукой. – А свидетели утверждают, что последний месяц он очень боялся – всего. И ещё момент: он запретил извещать о своей смерти – родственников, друзей. Мы узнали о его кончине всего седмицу назад. Почему, Маля?

– Дом? – поняла я. – Вы считаете, что дома что-то осталось – из того, над чем он работал? Чем он жил в последние годы? Я же должна была вступить в наследство ещё семь лет назад, причём в полное. Переработавшие люди быстро идут прахом. Он не хотел, чтобы дома кто-то появлялся – даже я? Потому что там спрятано... нечто? А вы, получается, нарушаете его завет.

Снова посмотрела на сундучок и добавила:

– И сундук может открыться только дома. Только там, где его создали. А вам в дом не попасть, на нём сильная родовая защита. А если и попадёте, то осмотр провести не получится. Застрянете в одной кладовке на всю жизнь.

– Я хочу расследовать гибель твоего отца, – твёрдо сказал старый ищеец. – Это мой долг как друга. Веришь ты в дружбу или нет, мне неважно. Да, Малёнка, дом. Помоги мне попасть в ваш дом и изучить там всё. Осмотри его сама. Покажи что найдёшь и вспомни что сможешь. Большего я не прошу. Если мы подозреваем преступление, то имеем право нарушать любые заветы и завещания. Любые. А мы подозреваем. Пожалуйста, Маля, – настойчиво попросил он. – Просто вступи в наследство и впусти нас в дом. После этого делай что хочешь. Хочешь – снимай защиту, продавай дом и уезжай. Хочешь – оставайся и работай. Хочешь – пиши ищейский запрос на расследование и будь в курсе всего. Хочешь – нет. Мы тебя не потревожим. Нам просто необходимо для начала осмотреть ваш дом.

Дом – это тоже повод, неохотно признала я. Ничего не снимать, иметь свой угол – и свою просторную мастерскую. И, опять же, деньги, которые я могу вложить в новые опыты (и звание), а не в съёмную крышу над головой.

И, в конце концов, это мамин дом. Не отцовский. Это дом моих предков – по маме. Куда, оказывается, я могла вернуться ещё семь лет назад.

Когда мама заболела, мы перебрались на Ремесленные острова. Где полно мелких малонаселённых островков и большой спрос на рабочие руки даже подмастерьев: для амулетов, востребованных на материках. Для лишённых чудесной силы материковых людей амулеты создаются только здесь. Но так-то хороший ремесленник нужен везде – и может работать везде. Хоть на Ремесленных островах, хоть на Сонных. Хоть на Серых.

И это тоже мой дом.

А последний мамин завет: прости отца. Или хотя бы не злись на него. Не люби, но и не злись. И я обещала.

Я шепнула наговор, снимая часть защиты:

– Проходите, силд Шутнар.

Надеюсь, я об этом не пожалею.

Глава 1

Серый город не любит чужаков. Приезжие должны плодотворно трудиться на благо города, не то житья им здесь не будет. Сергород затаит обиду, высосет чудотворную силу, заберёт здоровье, сведёт с ума – и сгинет чужак во цвете лет в неизвестном направлении. И искать его никто не будет, хоть все ищейские пороги обей. Известно же: Серый город не любит чужаков. И уничтожает неугодных.

Странно, что делом отца всё-таки решили заняться. Отец же чужак, пришлый, и все признаки нелюбви Серого города налицо – пошатнувшееся после тридцати лет здоровье, иссякающая чудесная сила и, главное, признаки безумия. Это и таинственный отцовский проект, и огромные долги, из-за которых мы точно лишились бы дома, не будь он маминым. Друзья мамы в первые годы её болезни, пока она ещё узнавала своих, навещали и рассказывали последние сплетни. У меня от них волосы дыбом вставали. И каждый раз я думала: хорошо, что мы уехали и не видим всего этого.

Наверное, если бы прах отца не всплыл вместе со знаменитым сундуком на Красном кладбище Сонных островов, никто бы его не искал. Сгинул – и сгинул. Чужак же. Приезжий. Довёл город. Но всё равно странно, что ищейцы взялись.

Я сидела на крыльце дома в окружении сумок и думала о чём угодно – лишь бы оттянуть время. Входить не хотелось. То есть и хотелось, и нет. Я не была здесь двадцать лет. И минимум семь лет дом простоял без хозяина. А если вспомнить, что отец и хозяйство – вещи несовместимые и нигде не пересекающиеся, то домом никто не занимался всё те же двадцать лет. То есть с порога на меня обрушатся холод, сырость, пыль, грязь, мыши, насекомые и наша знаменитая сергородская паутина.

И не только. Крыльцо и каменные тропы в проплешинах жухлой травы. Запущенный сад в море неубранной листвы. Хозяйственных дел выше крыши. А я работать хочу, аж руки чешутся.

Силд Шутнар слово сдержал и заказами загрузил. Само собой, из жалости и благотворительности, потому что такую мелочь он мог купить в любой лавке, а мне по званию не полагалось творить вещи уровня мастеров, только подмастерья. Но жалость – не жалость, я всё взяла. Сергород – столица многочисленных Серых островов, и жизнь тут страшно дорогая. Особенно ближе к зиме. К тому же именно из полезных мелочей чаще всего появляется искра – и новое изобретение.

Мысли о заказе взбодрили. Вот куда мне точно хочется, невзирая на паутину и прочее, так это в свою родную мастерскую. Уезжая, я с отцом и друзьями детства не так тяжело расставалась, как со своей мастерской. Я же её сама создавала – каждый уголок красила и заговаривала, каждую полочку делала и крепила... Там всё с любовью к ремеслу обустроено, каждый шкафчик с душой сделан. И инструментов, и заготовок, и материалов я, уезжая, дома много оставила.

Воспоминания о переполненных шкафах, ящиках и сундуках взбодрили ещё больше. Нас, ремесленников, часто называли бездушными – дескать, вещи для нас дороже людей. На человека мы внимания не обратим, а за собственноручно созданную заготовку поругаемся и убьём. Отчасти так оно и было. Отца снова и снова хотелось ругать, а дом – жалеть и спасать.

Там же столько моих изделий и полезных заготовок...

Я обернулась на серую громаду дома. Четыре этажа плюс подвал и чердак. Бесчисленное количество спален, ванных комнат и кладовок. Кухня на каждом этаже. Когда-то здесь располагался один из первых гостевых домов, а потом мой пра-(забыла, сколько раз пра-)дед выкупил для своего большого семейства сначала один этаж, потом второй, а потом и всё здание, и землю.

Мне, конечно, такой огромный дом не нужен. У меня нет ни времени, ни денег его содержать. И вряд ли будут. Может, всё же продам. Покаюсь перед предками, что не сберегла родовое гнездо, – и продам. Куплю себе домик на Ремесленных островах и утону в опытах. Или изобрету наконец что-нибудь немыслимо полезное и немыслимо же обогащусь. Буду жить на отчисления с изобретений, возьму звание мастера, найму толпу прислуги и сдам верхние этажи. Жильё здесь в цене.

Мечты-мечты...

В любом случае дом нужно привести в порядок – для начала чтобы перезимовать. Обитать в сергородском гостевом доме при наличии своего непрактично. И дорого.

Собираемся. Утро же. Спальню, кухню и ванную я точно вычистить успею. И утро сырое и зябкое. Пора в тепло.

Я тоскливо посмотрела на калитку, скрытую старыми голыми деревьями, в очередной раз победила в себе острое желание послать ищейцев штормовым морем и сбежать обратно, встала и поднялась по ступенькам. Достала из кармана связку из двух ключей и родового амулета, шепнула наговор. Амулет – круглая бляха со спиралью, знаком принадлежности к древним родам Серых островов, – слабо засветился собственно серым.

И ничего не случилось. А должна была полыхнуть всё тем же серым защита. Я помнила, как родители снимали её, когда мы возвращались из поездок: наговор – амулет – дрожь воздуха и серые искры на стенах, двери и даже крыльце. Яркие искры – дождевыми струями стекающие по темнеющему камню к амулету. Сейчас я не увидела ничего.

Ни-че-го.

Так.

Я развернулась, сбежала по ступенькам и торопливо направилась к калитке. Сад маленький – лишь бы деревья от близко стоящих соседних домов закрывали и не душил бесконечный серый камень. Каменная ограда – немногим выше отца, лишь бы территорию отмечала и прохожие носы не совали. Я пришла в Серый город родовым «мостом», сразу к крыльцу, минуя калитку, – это древнее чудо моей семьи: откуда угодно при резкой нужде попасть домой. И калитку не проверяла.

Оказалось, зря. Когда я вставила ключ в замок, он щёлкнул – закрываясь, а не открываясь. А когда шепнула защитный наговор, из амулета выпорхнул рой серых искорок, впитываясь в камень ограды. Калитка была прикрыта – и только. То есть мой дом стоял без защиты. Даже на ограде и калитке. Все эти годы?.. И что там уцелело – кроме того, что отец наверняка распродал, рассчитываясь с долгами?..

Ладно...

Воры по родовым гнёздам не шарят – чревато. А предположить, что кто-то забудет поставить защиту, невозможно. Часов через десять-двенадцать хозяйского отсутствия она поднимется сама. И мы, точно помню, «мостом» проходим сквозь неё, ничего не ломая и не снимая. То есть отец каким-то образом её... наверное, усыпил. По неким своим таинственным причинам.

Я вернулась к крыльцу, снова поднялась по ступенькам и подошла к двери. Потянула на себя внешне массивную, но лёгкую дверь – и она приоткрылась. Безо всяких ключей.

Ношт, а... Может, ты в курсе?

Чудесный серый камень, из которого сложен каждый дом в городе, естественно, смолчал. Из коридора потянуло сыростью, ветошью и приторной сладостью расплодившейся паутины. Мне стало жутко.

А если кто-то заметил?.. Если кто-нибудь занял дом?..

Хотя... Ищейцы же не заметили. Не то силд Шутнар не просил бы об обыске. Им же любые заветы нипочём, если преступление, – и согласие для обысков, поди, не требуется. И защита им тоже нипочём, если взят чёткий след.

Будем считать, что раз они не заметили, то простые люди – тем более.

Я открыла дверь и сморщилась. Ну конечно... Всё пространство широкого коридора, от пола до потолка, почти до самого порога, затянуто серо-белым полотном. Толстым, плотным, пыльным. И очень недовольным. А проклятый этот приторный запах...

Из внутреннего кармана моего плаща донёсся воинственный писк.

– Выходи и борись, гордый змей, – я хмыкнула. – Ну, давай-давай, раз такой смелый.

Карман дёрнулся, и писк затих. Наградило же Бытие питомцем...

Я натянула на лицо шарф и решительно достала из кармана плаща склянку. Тёмная жидкость за стеклянными стенками вспучилась.

Паутина явственно дрогнула, но позиций не сдала. Напротив, она тоже вспучилась пузырями и завоняла ещё отвратнее. И сама виновата. Я прошептала наговор, снимая печать с горлышка, и второй, усиливающий действие. И щедро плеснула жидкость на полотно.

Никогда прежде не видела, чтобы паутина так быстро сворачивалась и шустро удирала. Словно сотни рук сорвали с потолка пыльное полотно и моментально скатали его в рулон. Который тут же истончился и исчез за дальней дверью, ведущей на лестницу. Оглушительно хлопнуло. А жидкость повисла в воздухе, разочарованно суча чёрными щупальцами.

– Обратно, – и я шепнула наговор.

Жидкость вернулась в склянку. Я запечатала её, сунула в карман плаща и торжественно сообщила:

– Опасности больше нет. Выходи, мой герой.

Горюша с воинственным писком вылетел из кармана и сразу же спрятался за меня.

Я вздохнула. Эта жертва ремесленных опытов – на самом деле огромный, больше моего дома, глубоководный морской змей. Но один (ныне казнённый за дела неправедные) ремесленник заполучил яйцо, вывел малютку-змея и сложными наговорами запретил ему развиваться по природе. И Горюшка навеки застыл в форме тощего и мелкого, длиной с три мои ладони, змея с двумя парами недоразвитых плавников, которые он наловчился использовать как крылья. Хотя по природе же глубоководные змеи не летают. Всё, что в нём осталось природного, – это сообразительность, способность к чудотворчеству и умение сливаться с обстановкой, меняя расцветку.

Сейчас Горюша, как всегда от страха, был прозрачным. Он нашёлся в одном из сундуков того самого ремесленника, которые задёшево распродавала его семья, – и которые я купила ради материалов. Змея следовало уничтожить, но благодаря маминым связям с храмами Небытия мне удалось сохранить Горюшку как питомца. Очень уж он хотел жить – даже таким недоразвитым. А я после смерти мамы рехнулась бы в одиночестве.

– Смелее, мой хороший, – подбодрила я, оглядываясь. – Это твой новый дом.

Горюша невнятно пискнул и спрятался в складках моего капюшона. Ладно, освоится.

Я открыла входную дверь настежь, проветривая коридор, затащила сумки и с пристрастием осмотрелась. Удивительно, но всё на своих местах. Даже старинные и дорогие светильники-шары, свисающие с потолка. Даже кресла и столики для заказчиков.

Сумрачный коридор-прихожая – длинный, широкий. Четыре арочных проёма, ведущих в поперечные коридоры-рукава: слева – кухонный (кухня, обеденная, дверь в подвал, кладовки и не только) и гостевой (пять спален и ванные), справа – мастерской коридор и библиотечный. Два грязнейших окна по бокам от двери – почему-то с отдёрнутыми пыльными шторами. Угловые шкафы для верхней одежды. Угловые пыльные кресла с остатками паутины у дальней стены. Двустворчатая дверь напротив входной, закрывающая лестницу наверх. Грязный ковёр.

Первым делом я повернулась к окнам. Почему шторы не задёрнуты? А цветы на подоконнике... живые. Вялые и тоже пыльные, нуждающиеся в пересадке и обрезке, но живые! За домом что, кто-то следил? Отец снял защиту, чтобы некий чужак поливал цветы? Ну не чушь ли?

А книги? Многовековое наследие моей семьи – пять комнат архивов, дневников и справочников только на первом этаже! Вот за чем точно нужен уход. Я повернулась и рванула в библиотечный коридор. Пять арочных проёмов с одной стороны – книгохранилища, три двери с другой – кладовки-подсобки и ванная комната. Воздух в проёмах колыхался и рябил от многочисленных наговоров – против пыли, сырости, паутины и прочего. Меня отпустило, но буквально на минуту.

Так рябят свежие наговоры. Которым едва ли месяц.

Я заглянула в первую же комнату и выдохнула. Порядок. Книги на своих местах – целые и невредимые. Пыль, конечно, прокралась – лежала на столах, полках и сундуках, пачкала пёстрый ковёр, – но это мелочь. Главное – тепло, сухо. А тёмные шторы снова приоткрыты – и в щели приветственно просовывают зелёные лапки живые растения. И огромное дерево в углу по-осеннему пожелтело, но в остальном чувствовало себя отлично.

Третий важнейший момент – силовой кристалл. Я торопливо покинула библиотечный коридор и свернула в мастерской. Здесь тоже пять комнат-мастерских (средняя – моя, но терпение, рано), ванная и кладовки. Одну из них я открыла – и сразу зажмурилась. Кристалл, похожий на древнее сучковатое дерево – разветвлённая крона до потолка, сети оплетающих пол корней, – сиял мертвенно-серым.

Ярко сиял. Будто его всё тот же месяц назад под завязку насытили огоньками силы. И даже не все кристалл смог поглотить – вереницы огоньков прыгали по веткам, кружили у мощного ствола.

Горюша встрепенулся и вопросительно запищал.

– Ешь, – разрешила я. – Но в меру. Это нам на всю зиму – и дом прогревать и освещать, и еду готовить. Тут не мелкий островок с одной деревней, где всё твоё. Тут город с огромным населением. И отловом и распределением огоньков заведует городская Управа. Хоть один съешь вне дома – заставят заплатить как за десять. И новые огоньки для дома нужно покупать. Одну стаю, понял? Вон ту, у корней. Проверю.

Пока змей радостно поглощал огоньки, я открыла следующую дверь – в ванную. Мы всегда перед отъездом перекрывали водяные жилы. Сейчас оба фонтана тихо журчали – тонкими струйками, но всё же. Нужник работал. И проложенные под домом трубы тоже – рабочие, прочищенные. Наговоры не обнаружили никаких подземных заторов.

Или здесь кто-то живёт, или за домом кто-то следит. И следит некровный, чужак, раз защита снята. Гость поливает цветы, обновляет наговоры, чистит трубы и не отводит воду. То есть бывает часто. Или же...

Мне снова стало не по себе. Живёт или всё-таки навещает?.. С одной стороны – вода, а с другой – расплодившаяся паутина, которая затягивала коридор, и холод. Холод нежилой. Чужак либо приходит, либо обитает на верхних этажах и воспитанием паутины не занимается.

Я не поленилась, осмотрела все ванные комнаты первого этажа и убедилась в однозначном: здесь кто-то живёт. Иначе зачем оставлять в каждой ванной комнате воду? Подвести или отвести водяную жилу – две минуты и два простейших наговора. Если только цветы поливать и следить за наговорами, то достаточно одного фонтана на кухне. И одного несложного наговора «вода к корням», чтобы полить весь домашний мамин огород за десять минут.

А ещё – кухня. Кухня стала последним штрихом к портрету неизвестного обитателя моего дома. Грязные окна и пол, пыль повсюду, но в шкафах стояли банки с крупами, приправами, сухарями и чайными травами. В «холодных» сундуках – немного овощей, а в «ледяных» – водорослей, рыбы и морских гадов. И наговор свежести показал, что всё съедобно.

Всё. Съедобно. Всё относительное свежее.

Конечно, был и другой вариант. Защита (внезапно) сломалась, в отсутствие кровных отцу её починить не удалось, но по некоторым причинам пришлось уехать, и за домом смотрели его друзья. И почему бы не использовать пустой дом? Потому и вода, и еда – иногда здесь ночевали. И это объясняет засилье паутины.

Но тогда зачем силду Шутнару, ближайшему другу отца, просить снимать защиту? Он-то и должен быть тем, кто следит за домом.

Или я чего-то не знаю и не понимаю, или не всё проверила.

Я открыла на кухне окна, вернулась в коридор, подняла и распотрошила рабочую сумку. Так, проверка... Со временем, конечно, я сгоню в комок и спалю к ношту всю паутину, помою, почищу, починю, постираю, поставлю наговоры и заодно заберусь со сложной проверкой в каждый угол... А пока хватит простой.

Вытянув из сумки мешочек, я высыпала на ладонь горсть деревянных пуговок, прошептала наговор и бросила мелочь на ковёр. Пуговки лягушками запрыгали по полу и разделились – одни нырнули в боковые коридоры, другие прошмыгнули в дверную щель, поднялись по лестнице и ринулись изучать второй этаж, третий, четвёртый, чердак... И нигде не находили признаков жизни.

Ни единого признака.

Последняя пуговица, поблуждав по кухонному коридору, нашла дверь в подвал, спустилась в подземелье, но и там никого не обнаружила. Даже мышь. Что, в общем-то, объяснимо – раз цветы поливают, то и против незваной нечисти в виде клопов и мышей дом защищён.

Никого... Но мне было тревожно. Может, только из-за отсутствующей защиты, а может... Не знаю. Тревожно, и всё тут. Ладно, мне есть чем защититься. Я много лет прожила одна, а охотников до беззащитных симпатичных девиц на островах хватает. Целым и невредимым (и здоровым) от меня ещё никто не уходил. Что-что, а ремесленная смекалка – это то, чем я зарабатываю на жизнь. Сберегусь.

Я собрала пуговки в мешочек, подхватила сумки и вздрогнула, когда по коридору пронёсся мелодичный звон. Силд Шутнар, что ли? Да вряд ли. Я же не говорила, когда вернусь. Только пообещала написать, когда заселюсь, и назначить встречу. Соседи? Наверняка. Старые друзья-приятели тоже не знали, что я собираюсь вернуться. И когда именно.

Сумки снова оказались на полу, кроме моей рабочей, переброшенной через плечо.

– Горюша! – позвала я. – Хватит! Сюда иди. Дело есть.

Змей выпорхнул из мастерского коридора – осмелевший и отчаянно сияющий. Искрила тёмно-синяя чешуя спины, мерцала тёмно-золотая чешуя брюшка, горели тёмные глазки, а крылья-плавники оставляли в воздухе светящиеся синие следы. Больше положенного слопал, точно.

И на здоровье – и всё для дела.

– Ищи тайники, Горюш. У отца их всегда было много, и все в неожиданных местах, – объяснила я. – Он создавал отдельные заначки для всего – для дорогих материалов и инструментов, для новых наговоров и любимых сладостей... Для всего. Только на первом этаже точно есть тайников десять, не меньше. Ищи. Добычу делим как обычно.

Змей засиял пуще прежнего и юркнул в кухонный коридор. Ему для подпитки нужна сила, которую накапливают драгоценные металлы: огоньки – «быстрая» сила, не откладывается и сразу тратится на те же перелёты; металлы – «долгая» сила, одной проглоченной серебряной монеты Горюше хватало на месяц чудотворчества. А после мы менялись: я ему новую монету, он мне старую, опустевшую.

Собственно, именно поэтому Горюша и понадобился старому ремесленнику: глубоководные змеи чуют силу металла за тысячи шагов и ради них прошибают любую защиту. Вернее, сносят. Но Горюша мелкий, и он защиту дырявил. Любую – что чудотворческую, что каменную. Без ущерба для себя. Находка для воров. Сокровище.

А мне, да, нужно остальное. Кроме денег, именно в таких тайничках отец хранил свои секреты. Дневники и письма, наработки и заготовки. Силд Шутнар может появиться в любой момент – на то он и ищеец, чтобы не ждать приглашений, а понимать, что пора.

Колокольчик снова требовательно звякнул. Я неохотно развернулась, вышла из дома и отправилась к калитке. Надо же, какая настойчивость... Утро пощипывало щёки и пальцы сырой морозной свежестью – дело к зиме. И уж скорее бы. Укутанный в сверкающие снега Серый город выглядел куда приятнее, чем сейчас, когда он исключительно серый. И лишь одно явление раскрашивало его в разные цвета – тени.

Это странное чудо не мог объяснить никто, но тени от живых существ здесь яркие и цветные – жёлтые, красные, зелёные, голубые, розовые, оранжевые, синие... Лишь служители храма Небытия щеголяли сугубо чёрными тенями да скрытники вроде меня вели за собой загадочную серую тень. Выйду в город – поди, опять всех окрестных ищейцев соберу... Для них серая тень потаённых замыслов приравнивалась к преступной. Хотя для ремесленника, вынашивающего новый замысел, скрытность в порядке вещей. Интересных и полезных идей не так много, а жить на отчисления с изобретений хотят все. И хорошо жить.

Колокольчик опять зазвонил – на сей раз долгим звоном, на весь сад и наверняка дом. Да иду я, иду... Я глубже нырнула в капюшон, спрятала руки в карманах и приблизилась к калитке. Возле которой нетерпеливо приплясывала Очень Большая Женщина. Так мы, островные, между собой называли коренных обитателей материков – Очень Большими, по факту. По работе я их встречала достаточно, и с каждым приходилось вести дела, для солидности взобравшись на табуретку. В лучшем случае они выше нас, урождённых островных, на голову.

Незваная гостья оказалась ещё выше – ещё примерно на полголовы. Но, в отличие от массивных материковых, хрупкая и лёгкая, в летах, по-прежнему очень красивая. Полукровка, вероятно, – островная хрупкость и материковый рост. Раскосые болотно-зелёные глаза, крупные губы, прямой нос и короткие чёрные с проседью волосы.