Текст книги "Две сестры"
![](/books_files/covers/thumbs_240/dve-sestry-185981.jpg)
Автор книги: Давид Фонкинос
Жанр: Современная зарубежная литература, Современная проза
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 3 (всего у книги 10 страниц) [доступный отрывок для чтения: 3 страниц]
26
Этьен ничего не сказал Матильде об этом обеде; он чувствовал себя вполне счастливым оттого, что решился на встречу с Ирис, полностью освободившись от демонов прошлого. Однако внезапно с ним произошло нечто труднообъяснимое, нечто похожее на озарение, и озарение страшное. В тот миг, как он увидел Ирис, он понял, что никогда не переставал ее любить, и это повергло его в полное отчаяние. Прервав встречу, он чуть ли не бегом покинул ресторан и поклялся себе никогда больше не видеться с ней. А позже, вечером, еще не опомнившись, бессвязно пожаловался Матильде, что новый начальник предъявляет ему какие-то несусветные требования.
27
Ирис тоже никак не могла отделаться от воспоминаний об этой встрече. Она пришла в ресторан первой. Когда Этьен вошел, он даже не стал искать ее глазами, а мгновенно, с порога, засек столик, за которым она сидела. Оба на миг замялись, не зная, как им теперь поздороваться, и наконец чмокнули друг друга в щеку. Разговор начался с нескольких банальных фраз:
– Ты совсем не изменился.
– Ты тоже.
– А ведь целых пять лет прошло.
– Да, немало.
– Нет, считай, что ничего. Мне кажется, я тебя только вчера видела.
– И мне то же самое.
Всего несколько скупых реплик – и беседа уже приняла интимный оборот. Ирис, как и Этьен, сразу поняла, что они коснулись самого заветного.
Почти не глядя в меню, они сделали заказ. Но уже через минуту Этьен признался:
– Я не могу есть.
– Я тоже.
– Я живу с одной женщиной, уже пять лет, – внезапно сказал он.
– Знаю.
– И я счастлив.
– Я тебе только этого и желаю.
– …
Этьен ничего не ответил. Но именно за эту безмолвную секунду он решил встать и уйти. Он пристально посмотрел в глаза Ирис, и это означало: «Я не могу». Или как в «Опасных связях»[10]10
«Опасные связи» (1782) – роман в письмах, единственное крупное произведение французского генерала, изобретателя и писателя Шодерло де Лакло (1741–1803).
[Закрыть]: «Это выше моих сил». Да, это было выше его сил. Но все-таки он еще одно мгновение постоял, глядя на нее[11]11
В данном случае это мгновение тянулось как вечность.
[Закрыть]. Она снова ураганом ворвалась в его жизнь.
28
Последующие дни протекали в тягостном унынии. Бóльшую часть времени Этьену удавалось кое-как скрывать грызущую его боль. Никто не подозревал, как тяжело у него на душе, что творится в его внутренней жизни, где Ирис опять властно заняла главное место. Ее тоже неодолимо тянуло к Этьену, но она не хотела навязываться. Однако ясно сознавала, что по-прежнему любит его – может быть, даже больше, чем пять лет назад, – любит так сильно, что не станет вмешиваться в его жизнь, пускай он наслаждается нынешним счастьем, коль скоро сделал свой выбор. А она не совершит ничего, что может омрачить его существование. Как она жалела теперь о своем отъезде! И все же временами думала, что если их роман когда-нибудь возобновится, то на сей раз у него будет надежная основа: жизнь многому ее научила, да и Этьен возмужал.
В результате через месяц они встретились снова; на сей раз инициатива принадлежала Этьену. «Надеюсь, сегодня ты останешься со мной дольше, чем в прошлый раз», – написала она в ответной эсэмэске. Он ответил одной короткой фразой: «Останусь на всю жизнь». И, отправив ей это послание, тут же его стер. Они решили ни в коем случае не садиться при встрече. Лучше всего разговаривать на ходу. Вот так они шли вдоль Сены. Небосвод был идеально-серого цвета. Ирис описывала свою жизнь в Сиднее – откровенно, не стараясь ее приукрасить. Она инстинктивно чувствовала, что, если им суждено опять сойтись, Этьен должен знать о ней все. И рассказала ему, что два года была замужем за австралийцем. Этьен не верил своим ушам: он всегда считал, что Ирис не признает брака. Эта новость поразила его в самое сердце, как удар кинжала. Неужели она смогла полюбить кого-то так сильно, что согласилась на замужество?! Ему было невыносимо сознавать это. А главное, у него не осталось больше никаких сомнений на свой счет; все, что он сейчас чувствовал, свидетельствовало лишь об одном: его любовь к Ирис вспыхнула с новой силой. А та продолжала рассказывать: вспомнив о своих бретонских корнях, она открыла маленькую блинную в рабочем квартале, и дела пошли очень успешно. Им с мужем пришлось работать без устали; по правде говоря, в будни они виделись довольно редко. И только на уик-энд иногда уезжали за город. Спали под открытым небом и уверяли друг друга, что все у них превосходно. Но такие моменты бывали редки, а каждодневная рутина становилась все более угнетающей. Довольно скоро Ирис начала спрашивать себя, что она делает здесь, вдали от родины? Она тосковала по Франции, стремилась к ней всем своим существом. Не пропускала ни одного французского туриста, встреченного на улице, смотрела дурацкие передачи на «TV5 Monde»[12]12
«TV5 Monde» – ведущая мировая развлекательная телевизионная сеть, вещающая на французском.
[Закрыть], лишь бы услышать родной язык. Теперь Франция казалась далекой, такой безнадежно далекой, что иногда ее одолевали сомнения: да существует ли эта страна вообще где-нибудь на земле?
Муж Ирис уже догадывался, что ее мучит. Поженившись, они сообща решили вскоре завести детей. И он стал надеяться, что она забеременеет. Это была самая надежная гарантия того, что жена останется с ним. И то, чего они желали, случилось. В течение нескольких дней она была безмерно счастлива. Он повел ее в дорогой ресторан, чтобы отпраздновать это событие, и там, за столом, они начали придумывать имя для ребенка. Словом, все обретало конкретные очертания.
Ирис понадобилось еще несколько дней, чтобы осознать печальную истину: это счастье означало бесповоротное укоренение в Австралии. И ее внезапное прозрение поставило под вопрос радость материнства, а в конечном счете вылилось в чувство гадливости[13]13
У Этьена мелькнула мысль: «Таков уж характер Ирис: она сеет вокруг себя счастье, а потом бежит от него из страха, что оно увянет на ее глазах».
[Закрыть]. Теперь она считала ребенка, которого носила, врагом своего собственного будущего. И, не поговорив с мужем, в полной уверенности, что он попытается ее разубедить, обратилась в клинику с намерением сделать аборт. Перед операцией ее несколько раз спросили, уверена ли она в своем решении. Ирис пришла в растерянность: впервые перед ней встал выбор между двумя возможными судьбами. И все-таки она подтвердила свое намерение, что не помешало ей выйти из клиники в полном отчаянии. До самой ночи она блуждала по Сиднею, почти не узнавая город, не отвечая на непрерывные звонки мужа. В конце концов она вернулась домой и призналась ему в содеянном. Он остолбенел, не в силах поверить и двинуться с места. Потом пролепетал: «Не может быть… не может быть… не может быть!», трижды повторив эти слова, как заклинание, способное изменить жестокую правду; увы, ее ничто уже не могло изменить. Он еще с минуту помедлил, пытаясь понять жену, которая внезапно стала ему чужой.
Но она молчала. Да и о чем говорить? Беспощадный факт был налицо. И его обуяло безумие, он вдребезги разнес всю мебель в гостиной. Вот этой сценой разгромленной квартиры и закончилась австралийская жизнь Ирис.
Она рассказывала спокойно, без всякого надрыва; ей казалось, что все пережитое укладывается в рамки ее изначальной судьбы.
Нужно было пройти эти этапы жизненного пути, чтобы понять себя, обрести согласие с самой собой.
– Порой было нелегко, – сказала она, – зато теперь я окончательно убедилась в том, что мое место здесь.
– Тем лучше.
– С тех пор как я вернулась, у меня все идет прекрасно. Я нашла работу в одном кулинарном журнале, и она мне ужасно нравится. Его скоро начнут показывать на «Web TV»[14]14
«WEB TV» – цифровое интерактивное телевидение нового поколения.
[Закрыть], и мне уже обещано место главного редактора. Потрясающе, правда?
– Да, я очень рад за тебя.
– И, кроме того, я снова встретилась с тобой.
– …
– Ты опять молчишь. Это недобрый знак, я ведь тебя знаю. Это означает, что ты сейчас уйдешь.
– …
Этьен взглянул на нее… и внезапно обнял.
29
У него голова шла кругом. Это было потрясающе – снова обнять, снова прижать к себе ее тело, такое знакомое, так страстно любимое прежде. Однажды Этьен, не зная, как объяснить Матильде свое смятение, пробормотал: «Мне что-то не по себе в настоящий момент». И ему впрямь было не по себе: он предвидел, сколько страданий причинит ей, – эта мысль неотступно мучила его. Но с другой стороны, он никогда еще не чувствовал себя таким счастливым в настоящий момент.
30
Матильда могла стерпеть все, что угодно, но не это. Она смирилась бы с появлением новой женщины или мужчины или с желанием одиночества, да с чем угодно, только не с Ирис. Это было невыносимо. Ей хотелось умереть. И впервые эта мысль обрела конкретные очертания. Главное, составить план и осуществить его. Выброситься из окна, наглотаться таблеток, повеситься на шарфе… Матильда терялась в мрачном лабиринте возможностей. И чем больше думала, тем яснее понимала, что у нее не хватит мужества покончить с собой. Ей предстояло жить с этой непомерной тяжестью на сердце.
31
На следующее утро она позвонила директору лицея и сказала, что заболела. Господин Бертье был крайне удивлен: по его мнению, Матильда относилась к той редчайшей категории человеческих существ, которые никогда не болеют. Или же проводят занятия даже с температурой сорок. И он невольно подумал: «Видимо, случилось что-то серьезное».
32
С тех пор как Этьен бросил Матильду, она упорно избегала разговоров на эту тему и утверждала, что у нее все хорошо. Агата знала, что сестре свойственно держать в себе и горести, и даже радости. Матильда была стеснительной и скрытной до предела и терпеть не могла докучать посторонним своими переживаниями. Агата поняла, что придется навязать сестре свою помощь, – сама она никогда не сделает первый шаг. Было ясно, что с Матильдой творится что-то неладное. Накануне она не ответила ни на одну из ее эсэмэсок, а это совсем на нее не похоже. Агата позвонила в лицей, и там сообщили, что ее сестра заболела. Тогда она решила отправиться к Матильде домой; она пожертвовала обеденным перерывом, хотя безумно устала после бессонной ночи, когда ей то и дело приходилось вставать и убаюкивать плакавшую дочку.
Матильда не сразу открыла дверь. Ей хотелось побыть одной. Хотя бы один день. Оставьте вы меня в покое! – думала она. Она была уверена, что это Агата, – напрасно она не ответила на эсэмэску сестры и не успокоила ее. Вот идиотка! И ведь знала, к чему это приведет, – она и сама действовала бы точно так же, если бы Агата перестала отвечать ей на письма. В конечном счете она дотащилась до двери и открыла. Агата вошла молча и даже не прокомментировала беспорядок в квартире – настоящий кавардак, совершенно несвойственный Матильде, которая обожала уборку и всегда говорила, что ей не по себе, когда в доме царит хаос. Агата, все так же молча, отправилась на кухню, чтобы приготовить чай.
Через несколько минут она вернулась в гостиную и увидела, что Матильда лежит на диване в полной прострации. Подойдя, она легонько погладила ее по спине, словно говорила: «Я здесь, с тобой. Ты же знаешь, что я с тобой».
А Матильде хотелось остаться одной. Каждый человек выбирает свой путь к утешению, свой способ прогнать боль. Но, ощутив доброжелательность сестры, она поняла, что нечего и надеяться на собственные силы, – в одиночку с этой бедой не справиться. Ей была необходима любовь близких людей, только они могли помочь перенести терзавшее ее отчаяние. И Матильда начала рассказывать… Ирис… Возвращение Ирис… Которое стало ее смертным приговором. Гибелью любви. Агата не знала, как ей реагировать. Да и что тут скажешь? Хулить другую женщину, называть Этьена сумасшедшим – что толку?! Все и так было ясно и безнадежно. Оставалось только смириться с ситуацией. Принять ее как данность. Без единого слова. Просто принять. Наконец Агата сказала:
– Тебе нельзя жить здесь.
– Что значит «здесь»?
– В этой квартире.
– Ну… я не знаю…
– Он оставил тут все свои вещи. Это нехорошо.
– Ты права, но…
– Но что?
– Не знаю… мне нужно побыть тут еще какое-то время.
– Но это слишком тяжело.
– Вот именно, я здесь как в могиле.
У Агаты даже холодок прошел по спине. Никогда еще она не слышала от Матильды таких слов – напротив, сестра всегда была такой сильной, такой жизнерадостной. И на нее нахлынула беспредельная печаль, которую тут же сменил беспомощный страх: она не знала, что делать, что говорить. Потом наконец спросила:
– Ты собираешься вернуться в лицей?
– Да, конечно. Завтра же.
– Ну, тем лучше. Нужно жить дальше.
– Это еще что такое?! Разумеется, я собираюсь жить дальше.
– Ты всегда можешь рассчитывать на меня, ты же знаешь.
– Да. Спасибо.
– А ты не хочешь сегодня вечером прийти к нам?
– Нет. Мне нужно отдохнуть.
– Ну и прекрасно.
– Скажи, ты скучаешь по маме? – внезапно спросила Матильда.
– Да, конечно. Постоянно.
– Нет… я имею в виду другое… не просто скучаешь, как полагается… не просто ощущаешь ее отсутствие… отсутствие… даже не знаю, как объяснить… эту страшную пустоту. Почти невыносимую.
– Да, я поняла, что ты имеешь в виду. Бывают такие дни, когда это особенно больно.
Матильда подумала: «Нет, она меня не понимает». И поблагодарила сестру за поддержку, тем самым недвусмысленно давая понять, что хочет остаться одна. Надевая пальто, Агата повторила: «Ты всегда можешь на меня рассчитывать». И вышла из квартиры, широко улыбнувшись на прощание, в надежде, что эта улыбка хоть на какое-то время ободрит сестру. Но, стоя на площадке в ожидании лифта, она не могла избавиться от тягостного чувства, особенно потому, что Матильда даже не спросила о своей племяннице, притом что обожала Лили, без конца просила присылать ее фотографии. А сегодня вообще не вспомнила о ней. Это особенно ясно свидетельствовало о серьезности ее состояния.
33
Тем же вечером Агата написала Этьену: «Матильде очень плохо. Надеюсь, ты уверен в своем решении».
34
Квартиру на втором этаже занимала врач-психиатр, мадам Намузян. Это ужасно забавляло Этьена и Матильду: они шутя повторяли, что живут в сумасшедшем доме. И, встречая в подъезде ее пациентов, пытались угадать, каким неврозом страдает каждый из них. До чего же далеким казалось теперь это счастливое время!
Матильда пролежала в кровати допоздна, ворочаясь с боку на бок. Организм, не привыкший к такому странному режиму, отказывал ей даже в коротком отдыхе. Была уже почти полночь, когда она решила спуститься на второй этаж и позвонить в дверь врача. Прежде Матильде и в голову бы не пришло поступить таким образом. Она никогда не позволяла себе побеспокоить кого бы то ни было, стеснялась даже войти в кафе, чтобы попросить разрешения воспользоваться туалетом, и неизменно хвалила заказанную еду, даже когда не прикасалась к ней. Это было весьма характерно для Матильды, не столько сосредоточенной на самой себе, сколько не желавшей вторгаться в чужую жизнь. Поэтому решение обратиться среди ночи за помощью к соседке требовало от нее немалой храбрости. Но она не могла поступить иначе: ей было необходимо как можно скорее избавиться от самой себя.
Софи Намузян посмотрела в глазок: кто это мог звонить в дверь в такой поздний час? Она с трудом узнала свою соседку. Обычно, когда Софи встречала ее в подъезде вдвоем с возлюбленным, та выглядела жизнерадостной и беззаботной; это была самая приятная пара в их доме. Но сейчас у женщины было трагическое лицо, она выглядела намного старше своих лет. И Софи открыла дверь.
– Добрый вечер… – начала Матильда.
– Здравствуйте.
– Мне очень неудобно вас беспокоить в такое позднее время. Это… это совсем не в моих правилах…
– Ничего страшного. Чем я могу вам помочь?
– …
– Ну, говорите же…
Теперь Матильда даже не понимала, зачем пришла. Она стояла молча, слова не шли у нее с языка. Ее захлестнул стыд – стыд, родившийся только сейчас, в сумятице момента. По ее щекам текли слезы, но она их не замечала: лицо, как и тело, почти целиком утратило чувствительность, словно под действием анестезии. В конце концов Софи Намузян впустила соседку; она поняла, что та находится в критическом состоянии.
Усадив Матильду на кушетку, она принесла ей чашку травяного чая, который сейчас пила и сама. После долгого рабочего дня и общения с пациентами она любила проводить вечера в одиночестве, за книгой. Увидев кошку, Матильда невольно подумала: «Наверно, скоро и я заведу себе такую же». Да, несомненно, ее ждала именно эта жизнь – без мужчины, с кошкой.
– Так что с вами случилось? – мягко спросила Софи.
– Не знаю.
– Попробуйте все же объяснить.
– Да нет, конечно… конечно, я знаю. Это банально до ужаса. Меня бросил мой друг. Вот и все.
– Сочувствую вам.
– Спасибо. Я…
– Что же?
– Я не хотела вас беспокоить этим…
– Вы меня не побеспокоили.
– Очень любезно с вашей стороны. В любом случае спасибо… Я позволила себе прийти, потому что уже много дней не сплю… и неспособна вести занятия… я ведь преподаватель… вот и сегодня не смогла поехать на работу… но завтра, наверно, будет лучше… я приду в себя… уверена, что приду в себя… мне полегчает… у меня нет выбора… я должна преодолеть свое горе… но… для этого мне нужно поспать… отдохнуть… вы понимаете?
– Да, конечно, понимаю. Все понимаю.
– Ну вот… я и подумала, может, у вас есть такие порошки… какое-нибудь снотворное. Я буду очень аккуратна, обещаю. Я пришла вовсе не для того, чтобы… ну, вы понимаете.
– Да, это просто чтобы выспаться.
– Вот именно.
Матильда чувствовала, что ее измотал даже такой простой разговор. Словно ей пришлось вести битву со своими мыслями, чтобы облечь их в слова. И теперь, выразив то, что нужно, она совершенно выдохлась. Софи достала из ящика стола таблетку лексомила.
– Вы можете принять полтаблетки, этого достаточно, чтобы заснуть.
– Благодарю вас! Тысячу раз благодарю! – ответила Матильда так пылко, будто эта женщина спасла ей жизнь.
35
В ту ночь Матильда действительно сразу заснула, но ее начали одолевать тревожные сны; они шли вереницей, один страшней другого, и она была бессильна отогнать их.
36
На следующее утро Матильда проснулась с пересохшим горлом и ломотой во всем теле. Ей, конечно, удалось поспать, но какой ценой?! Она была совершенно неспособна ясно мыслить.
Проходя в кухню, она заметила конверт у входной двери, на полу. А вдруг это от Этьена – он приходил ночью, он раскаялся в содеянном! Матильда жадно схватила конверт, но увидела на нем фамилию Намузян. В конверте лежал рецепт на лексомил и антидепрессанты, листок временной нетрудоспособности сроком на неделю и записка: «Нет, ваша история совсем не банальна. Всякое страдание – единственное в своем роде. Будьте мужественны. Если я вам понадоблюсь, всегда готова помочь. Софи».
37
Значит, есть на свете добрые люди, и эта женщина – из их числа. Вот только Матильда никак не могла вспомнить точно, что с ней произошло накануне. Кажется, она спустилась на второй этаж, к этой женщине, врачу-психиатру, но подробности их разговора выпали у нее из памяти. Наверно, увидев соседку, нагрянувшую среди ночи, та приняла ее за сумасшедшую. Хотя… что тут странного – при такой профессии. Психиатры для того и существуют, чтобы лечить людей с психическими отклонениями. Интересно, легко ли при этом сохранить собственное душевное равновесие? Матильда невольно задумалась, пытаясь представить себе повседневную жизнь Софи. Каждый день иметь дело с неврозами, страданиями, безысходностью… Как может врач выслушивать все эти рассказы пациентов – разве что он наделен врожденной бесчувственностью, позволяющей не заразиться чужой болью. А ведь эта женщина поднялась к ней сегодня утром, чтобы оставить записку, – значит, она была какой угодно, только не бесчувственной.
Разумеется, глупо было сравнивать их профессии, но Матильда нередко тоже угадывала сомнения и страхи, мучившие ее учеников, и искренне сопереживала им; правда, она не считала себя вправе служить примером для этих детей, вести их за собой, – напротив, просто хотела быть рядом, как равная, если понадобится протянуть руку помощи на тернистом пути учения, на пути к будущему. Ей претила позиция некоторых коллег, которые старались держать дистанцию между собой и школьниками, чтобы «не дать себя сожрать», – они и ей рекомендовали ту же линию поведения. Но Матильда была другой, вот и все. Например, в случае с Матео, она принимала в нем куда большее участие, чем другие преподаватели, и теперь спрашивала себя: каким образом эта женщина-психиатр ухитряется оставлять за порогом своего сознания душевные муки пациентов? И можно ли овладеть этой способностью отделять свои чувства от чужих? Вот было бы хорошо – поставить «на паузу» постигшее ее горе! Или выплакать за ночь все слезы, а утром оставить их в машине, на школьной стоянке, провести весь день в лицее, забыв о несчастье, и вспомнить о нем только вечером, приехав домой. Да, хорошо бы вот так владеть своим телом и своими мыслями – увы, Матильда чувствовала, что вместо этого все больше и больше поддается надвигающейся депрессии. Она теряла почву под ногами, не могла заставить себя есть, спать, контролировать свои поступки: ей чудилось, что ее телом управляет какой-то новый рассудок; она, конечно, все еще оставалась собой, осознавала свои действия, но всем этим повелевала теперь иная сила – неуправляемая, мало того – враждебная.
Внимание! Это не конец книги.
Если начало книги вам понравилось, то полную версию можно приобрести у нашего партнёра - распространителя легального контента. Поддержите автора!Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?