Текст книги "Кинжал и монета. Книга 1. Путь дракона"

– Спасибо.

– И еще я хотел предложить помощь – всю, какая в моей власти, чтобы благополучно довезти тебя до Карса. На мой взгляд, мы задолжали тебе гораздо больше, чем один день погрузки ларцов. Долгое пребывание в роли солдат, по-видимому, сделало нас чем-то вроде товарищей по оружию. Как ни странно.

Китрин кивнула, однако что-то заставило ее сдвинуть брови – она даже не сразу поняла причину. Церковный хорал, отгремев в последнем аккорде, смолк, тишина накрыла мир волной, и даже чайки кружили в воздухе беззвучно, раскинув в стороны неподвижные крылья.

– Почему вы извиняетесь за все, что говорите? – спросила Китрин.

Мастер Кит обернул к ней лицо с удивленно вскинутыми густыми бровями.

– Я не подозревал, что так делаю.

– Вот и опять… Вы никогда не говорите прямо, вечно всякие «по-видимому» и «я полагаю»… Никогда не скажете «солнце восходит утром», всегда только «насколько я могу судить, солнце восходит утром». Как будто боитесь что-то пообещать.

Мастер Кит вмиг посерьезнел; от взгляда темных глаз по спине Китрин побежал холодок – не из-за страха, а от необъяснимого чувства, будто сейчас ей откроется нечто, о чем она и не догадывается. Мастер Кит потер ладонью подбородок – звук получился тихий, домашний и совершенно прозаический.

– Удивляюсь, что ты заметила, – сказал он и тут же улыбнулся, поняв, что совершил то же самое еще раз. – У меня есть способность говорить убедительно, моим словам верят. Я обнаружил, что не так уж это удобно. И видимо, приобрел привычку смягчать категоричность и пытаюсь обходить прямое утверждение, если не уверен в его истинности полностью, до конца. Даже поразительно, как мало находится такого, в чем я совершенно уверен.

– Странный выбор.

– Зато помогает относиться к себе несерьезно. А несерьезность, на мой взгляд, бывает благотворна.

– Жаль, не могу с вами согласиться. – Китрин сама удивилась, сколько отчаяния прозвучало в голосе. И тут же по лицу полились слезы.

Актер моргнул, нерешительно развел руки – Китрин стояла посреди улицы, стыдясь собственного плача, и не могла остановиться. Мастер Кит, приобняв, отвел девушку к ступеням храма и обернул ее плечи плащом – грубым, из дешевой шерсти, все еще хранящим запах грима. Китрин склонилась головой к коленям, и, хотя печаль и страх брезжили где-то далеко, поток уже хлынул, и оставалось лишь ему поддаться. Мастер Кит, положив ей ладонь между лопаток, поглаживал спину, как ребенку, которого надо успокоить. Мало-помалу плач стих, слезы высохли.

– У меня ничего не получится, – выдохнула Китрин, когда к ней вернулся голос. С тех пор как погиб Безель, она повторяла эту фразу тысячи раз для себя одной и только теперь произнесла ее вслух. Слова вышли горестными. – Я не выдержу.

Мастер Кит убрал руку, по-прежнему оставив на плечах девушки старый грубый плащ. Кое-кто из прохожих на них взглядывал, большинство не обращали внимания. Кожа старого актера пахла как лавка пряностей. Китрин мечтала об одном – свернуться калачиком на каменных ступенях, уснуть и никогда больше не просыпаться.

– Выдержишь, – сказал мастер Кит.

– Нет, я…

– Китрин, не возражай. Послушай мой голос.

Актер вдруг словно постарел, и до Китрин не сразу дошло, что он просто не улыбается. Стали заметнее и круги под глазами, и опавшие щеки, и щетина на подбородке – почти совсем седая. Китрин ждала.

– Ты выдержишь, у тебя все получится. Нет, просто послушай. У тебя все получится.

– Вы хотите сказать, что у меня, по-видимому, все получится. Или что вы думаете, будто у меня все получится…

– Нет, я говорю, что говорю. У тебя – все – получится.

На задворках сознания Китрин что-то шевельнулось, по крови пробежала рябь – как по глади пруда, когда рыба проплывает близко к поверхности. Горе никуда не делось, душу по-прежнему угнетали и страх не выполнить порученное, и ужас перед грозным жестоким миром. Однако пришло нечто новое – искоркой во мраке сознания брезжила новая мысль. «Может быть».

Китрин потерла глаза и встряхнула головой. Солнце, оказывается, шло слишком быстро и сдвинулось дальше, чем она ожидала. Интересно, сколько времени прошло с тех пор, как они с актером вышли на улицу…

– Спасибо, – тихо выдохнула девушка.

– Мне просто подумалось, что я должен что-нибудь для тебя сделать, – устало проговорил мастер Кит.

– Нам пора возвращаться?

– Если ты готова – то да, наверное, пора.

***

Вечер наступил позже обычного – еще один знак, что весна не за горами. Ярдем Хейн сидел на полу, скрестив огромные ноги, и поедал с тарелки рыбу с рисом. Капитан Вестер мерил шагами комнату.

– Корабль выбрать не шутка, – бросил он, продолжая прежнюю мысль. – А то нарвемся на таких, что нас убьют, бросят тела акулам и остаток жизни проживут припеваючи в какой-нибудь Дальней Сирамиде или Лионее. Зато если идти морем, то всего одна таможня здесь и одна в Карсе. А посуху – на сборщиков пошлины наткнемся местах в пяти, не меньше.

Рыба на тарелке Китрин лежала нетронутой – желудок сводило в комок, и каждое слово Вестера отбивало аппетит еще больше.

– Давайте вернемся, – предложил Ярдем. – Доедем до Вольноградья, а оттуда на север. Или обратно в Ванайи, раз уж на то пошло.

– Без каравана, в котором можно спрятаться? – переспросил Маркус.

Тралгут, признавая правоту капитана, лишь пожал плечами. Позади вышагивающего Маркуса в свете свечи мерцали вощеные книги ванайского банка, и в голове Китрин вновь ожил недавний кошмар: а вдруг сломаны печати? А вдруг прогнили корешки?

– Можно купить рыбацкую лодку, – подал очередную идею Ярдем. – Без команды. И плыть самим, поближе к берегу.

– И отбиваться от пиратов исключительно своими могучими силами? – спросил Маркус. – Кабраль кишит вольными судами, которые грабят кого хотят, и король Сефан им только потакает.

– Значит, верных способов нет.

– Нет. А до неверных еще целые недели ждать.

Китрин поставила тарелку на пол и, пройдя мимо капитана Вестера, сняла с кипы верхнюю книгу, оглядела залитую золотым полумраком комнату и нашла короткий нож, которым Ярдем днем резал сыр. Лезвие было чистым.

– Что ты делаешь? – спросил Маркус.

– Я не знаю, как выбрать нужный корабль, или правильную дорогу, или караван, в котором можно спрятаться. Зато могу проверить, не промокли ли книги. Значит, тем и займусь.

– А потом их опять запечатывать?

Китрин не ответила. Воск, толщиной с большой палец, откалывался неохотно, под ним обнаружился слой ткани, дальше – более мягкий внутренний пласт воска, и наконец пергаментная обертка. Сама книга сохранилась нетронутой, будто только что лежала на столе магистра Иманиэля. Китрин открыла обложку, зашелестели страницы. Знакомый почерк магистра Иманиэля казался далеким, как детские воспоминания; Китрин едва не заплакала. Суммы и условные пометки, балансы, сделки, детали контрактов и ставки дохода, подпись магистра Иманиэля и коричневая, в трещинках, кровь его большого пальца – привычные и одновременно неведомые, знаки из прежней жизни всколыхнули память. Вот вклад, внесенный гильдией хлебопеков, и тут же синими чернилами записи о выплатах – помесячно за все годы, пока вклад принадлежал банку. Девушка перевернула страницу. Вот запись об убытках от морских страховок в тот год, когда лионейские штормы разразились позже обычного. Суммы ее потрясли – Китрин никогда не думала, что убыток был так велик. Она закрыла книгу, взяла нож и потянулась за следующей. На Маркуса и Ярдема, которые по-прежнему обсуждали дела, она обращала внимание не больше, чем если бы они сидели в другом городе.

Следующая книга, более старая, заключала в себе историю банка и начиналась учредительными документами; затем шли записи о сделках за многие годы, почти до дня отъезда Китрин. История Ванайев, записанная цифрами и условными пометками. Среди них – короткая, сделанная красными чернилами запись о Китрин бель-Саркур, принятой Медеанским банком под опеку до совершеннолетия, когда ей будут причитаться все средства, принадлежавшие ее родителям, за вычетом сумм на ее содержание. Всего одна строка – не длиннее, чем записи об отгрузках зерна или инвестициях в пивоваренное производство. Смерть родителей, начало единственной жизни, какую она знала, – все в немногих скупых словах.

Китрин взяла следующую книгу.

Маркус замолчал и улегся на тюфяк. Взошел месяц. Китрин читала историю банка, как письма из дома, вокруг валялись куски воска, ткань и пергамент. Сквозь восторженную память, пробужденную видом старых чернил и пыльной бумаги, в сознании проступало смутное предчувствие новой возможности. Не уверенность еще – но ее предвестие.

И, лишь проснувшись от прикосновения Ярдема, который вытащил у нее из рук книгу, она поняла, что впервые после истории с Опал спала всю ночь без сновидений.

Доусон

Края Разлома, как камень лишайником, за века успели зарасти грубыми деревянными лестницами и импровизированными ступенями. Высоко наверху вздымались исполинские мосты из камня, стали, драконьего нефрита – Серебряный мост, Осенний мост, Каменный мост и почти затерянный в дымке Арестантский мост, увешанный ремнями и клетками. А внизу, где стороны Разлома сходились ближе, качались в воздухе гниющие веревочные переходы. Между двумя этими уровнями лежала история города, и каждый из слоев, громоздящихся один поверх другого, служил памятником определенной империи и эпохе.

Доусон, закутанный в простой коричневый плащ, мог сойти за нищего из трущоб на дне Разлома или за контрабандиста на пути в тайные катакомбы, пронизывающие основание Кемниполя. Винсен Коу годился на роль напарника-заговорщика или сына. Утренний мороз замедлял шаги, от земли несло тошнотворным запахом клоак, конского навоза, гнилой еды, разлагающихся туш животных и истлевающих тел людей, малоотличимых от животных.

Наконец Доусон нашел нужную арку. Древний слоящийся камень хранил классическую форму, и хотя надпись давно стала нечитаемой, время еще не стерло ее до конца. Внутри царила непроглядная тьма.

– Не нравится мне здесь, милорд, – предостерег егерь.

– И правильно, – ответил Доусон, гордо шагнув во мрак.

Зима, не отпускающая Кемниполь из-под своей власти, все же понемногу теряла силу, под землей нарастали едва заметные звуки – шуршание первых весенних насекомых, тонкий шепот тающих ручьев, мягкое дыхание самой земли, готовой пробудиться от сна. Новое будет зреть еще многие недели, а затем вдруг за одну ночь все разительно переменится. Доусону, замершему под широким сводом бывшей ванной комнаты, вдруг пришло в голову, что и у других процессов та же суть: среди застоя, кажущегося бесконечным, начинают копиться мельчайшие предвестия – и вдруг все обрушивается, неся гибель прошлому. Барон вытащил из кармана письмо и склонился к Коу, чтобы перечитать текст при свете факела. Канл Даскеллин писал, что один из проходов будет помечен квадратом, и Доусон, прищурившись, вгляделся в темноту. Даскеллин моложе, зрение у него, должно быть, лучше…

– Здесь, милорд, – повел рукой Коу, и Доусон хмыкнул: теперь, после подсказки, метка виделась совсем отчетливо. Он шагнул в короткий коридор, снижающийся к лестнице.

– Ни одного стражника, – заметил барон.

– Мы прошли троих, милорд, – ответил Коу. – Двое с луками и еще один у западни.

– Значит, хорошо прячутся.

– Да, милорд.

– Тебя это не радует…

Егерь не ответил. Коридор уперся в каменную плиту с такой отполированной поверхностью, что пламя факела почти двоилось. Доусон, следуя собственной тени, пошел вдоль широкого изгиба, и вскоре в ответ ему замерцал встречный свет. Низкий потолок здесь поддерживали прочнейшие колонны из драконьего нефрита, в пыльном воздухе мелькали огоньки десятка свечей. В закругленном, вырезанном из камня пространстве сидел Канл Даскеллин, слева от него – старый знакомец Доусона, Оддерд Фаскеллан, справа – бледный первокровный, которого барон не знал.

– Доусон! – приветствовал его Канл. – Я уж было заволновался.

– Тому нет причин. – Доусон знаком отослал Винсена Коу обратно в тень. – Я рад, что вовремя оказался в городе. Мечтал, правда, провести зиму в Остерлингских Урочищах.

– В следующем году, – вступил в разговор Оддерд. – Если все сложится как надо, в следующем году жизнь вернется в обычное русло. Правда, последние вести…

– Значит, есть вести? – спросил Доусон.

Канл Даскеллин указал на сиденье напротив, Доусон сел. Бледный вежливо улыбнулся.

– Мы, кажется, незнакомы, – повернулся к нему барон.

– Доусон Каллиам, барон Остерлингских Урочищ, – улыбнувшись в свою очередь, провозгласил Даскеллин. – Позвольте представить вам решение наших проблем. Это Паэрин Кларк.

– Очень приятно, барон Остерлинг, – произнес бледный с чуть заметным нордкостским выговором. У Доусона по коже пробежал холодок: титула нет, сам не из Антеи – зачем он здесь?

– Каковы же вести? – спросил Доусон. – И как наш новый друг с ними связан?

– Он женат на младшей дочери Комме Медеана, – пояснил Оддерд. – Живет в Нордкосте. В Карсе.

– Я не знал, что мы сотрудничаем с Медеанским банком.

– Иссандриан знает о наших делах, – вмешался Даскеллин. – Не только о Ванайях. О провокации среди фермеров, о попытке лишить Фелдина Мааса его южных владений – тоже. Он знает все.

Доусон отмахнулся от новости, как от комариного звона: его больше волновало то, что этот банкир тоже все знает. Иссандриану, как ни крути, ловушки и заговоры все равно стали бы известны.

– Иссандриан упросил короля Симеона объявить игры, – добавил Оддерд. – Его поддержали Клинн, Маас и еще полдесятка сторонников. Теперь собирают средства, готовят арену, нанимают бойцов на показательные выступления. Всадников. Борхийских лучников. Ведунов. Преподносят все как празднества в честь принца Астера.

– А на деле это ввод боевых сил в Кемниполь, – вставил Канл Даскеллин.

– Блеф, ясный даже ребенку, – заявил Доусон. – Если дойдет до мятежа, Иссандриан проиграет. Для войны у него нет ни людей, ни денег.

– А! – выдохнул банкир.

Доусон вздернул подбородок, как лесной зверь при запахе гари. Канл Даскеллин взял с соседнего сиденья пачку сложенных листов и протянул барону. Бумага – дешевая, почерк – простой, без украшений. Стало быть, не оригиналы писем, а копии. Доусон прищурился: в полумраке слова расплывались, однако при некотором усилии текст становился разборчив. «Шлю наилучшие пожелания тебе и семье…» «Наша общая двоюродная бабка, Экарина Сакиаллин, баронесса благородных земель в Сиринне…»

– Сиринна, – поднял голову Доусон. – Это в Астерилхолде.

– Наш друг Фелдин Маас имеет родню при тамошним дворе, – пояснил Оддерд. – После Астерсанского договора появилась мода на брачные альянсы – как часть мирной политики. Несмотря на давность в три поколения, связи по-прежнему живы. Маас рассылает письма родственникам: десяток их мы знаем, но могут быть и другие, послания к которым мы не смогли перехватить.

– Они обезумели, – заметил Доусон. – Если им кажется, что можно натравить Астерилхолд на короля Симеона…

– Это не все, – вступил в разговор банкир. Голос, холодный и сухой как новая бумага, вызвал у барона безотчетную неприязнь. – Маас рассказывает им о реакционном сговоре закоснелых стариков-придворных, оказывающих нажим на короля Симеона. Описывает людей, мечтающих ради собственной политической выгоды вступить в союз с врагами Антеи.

– Бред.

– Картина выходит вполне правдоподобной, – продолжал банкир. – Он утверждает, будто Маччия, приславшая помощь Ванайям, действовала по указке некоего лица, враждебного Алану Клинну. И в условиях, когда враги трона прибегают к иноземной поддержке, у него, Мааса, не остается выхода, как только воззвать к помощи Астерилхолда, дабы вступиться за честь и законную власть короля Симеона и обеспечить безопасность принца Астера.

– Симеона защищаем мы! – рявкнул Доусон.

– Вам виднее, – сказал банкир.

Канл Даскеллин подался вперед, сверкнув глазами:

– Лавина тронулась, Доусон. Если клика Иссандриана добилась поддержки Астерилхолда для введения войск в Кемниполь – а я думаю, что добилась, – то они целят не в Симеона. А в нас.

– Вас уже пытались убить, – добавил Оддерд. – У этих людей нет ни чести, ни понятия о границах дозволенного. Благородным обхождением тут ничего не добьешься. Их можно только уничтожить.

Доусон, у которого голова чуть не звенела от накатившей ярости и недоверия, поднял ладони, призывая к тишине.

– А какой в этом интерес Нордкосту? – указывая на банкира, спросил он, явно подразумевая «а ты-то здесь зачем?».

Даскеллин, заслышав в голосе грозные нотки, нахмурился, однако банкир принял вопрос спокойно.

– Не могу сказать. Лорд Даскеллин наделен полномочиями посланника в Нордкосте, ему и пристало оглашать более веское мнение.

– И при этом ваш банк находится в Карсе, – напомнил Доусон почти обвинительно.

– Там находится головная дирекция и один из филиалов. Однако все наши филиалы действуют независимо.

– Что это значит?

– Наш банк не связан исключительно с интересами Нордкоста, – пояснил банкир. – У нас есть тесные связи с представителями многих дворов – даже с антейским, коль скоро Ванайи перешли под ваш протекторат. К сожалению, у нас довольно строгие ограничения на выдачу займов в обстоятельствах, подобных нынешним…

– Я не взял бы ваших денег, даже случись вам подбросить чулок с монетами к моему порогу.

– Каллиам! – не выдержал Канл Даскеллин, но банкир продолжал как ни в чем не бывало:

– …однако ради мира и стабильности мы будем рады взять на себя роль посредников, если в таковых услугах возникнет нужда. В качестве незаинтересованной третьей стороны мы в состоянии найти подход к лицам, самостоятельное обращение к которым вы, благородные вельможи, могли бы счесть неловким.

– Нам не нужна помощь.

– Понимаю, – произнес банкир.

– Не рубите сплеча, – вмешался Даскеллин. – У Медеанского банка есть филиалы в Наринландии и Гереце. В Элассе. Если дойдет до уличных убийств, понадобится…

– Нам незачем это обсуждать, – отрезал Доусон. – У нас гости.

Банкир улыбнулся и коротко кивнул. Доусон отчаянно мечтал отменить на время весь этикет и вызвать безродного на дуэль. Банкир – тот же торговец, только по-иному выряженный: мимо людей такого ранга Доусон проходил, не поворачивая головы, однако заученно-спокойная манера, которую демонстрировал бледный, выводила из себя. Канл Даскеллин сдвинул брови так, что они сошлись на переносице. Оддерд следил глазами за всеми тремя собеседниками, как мышь при кошачьей драке.

– Паэрина Кларка и его семью я знаю долгие годы, – напряженным голосом, заметно сдерживаясь, произнес Даскеллин. – И совершенно доверяю его благоразумию.

– Как мило с вашей стороны, – отрезал Доусон. – Я познакомился с ним только сегодня.

– Прошу вас, милорды, – вмешался банкир. – Я пришел огласить намерения, моя цель достигнута. Если лорд Каллиам пожелает к нам обратиться, предложение Медеанского банка остается в силе. Если нет – никто не в убытке.

Доусон встал.

– Продолжим в другой раз.

– Да. Разумеется, продолжим, – ответил Даскеллин. Оддерд промолчал; банкир, поднявшись с места, проводил Доусона поклоном. Винсен Коу без лишних слов вырос за плечом, и барон зашагал обратно по тем же ходам, ветвящимся в толще грунта под Кемниполем.

Когда они наконец вышли на улицу, ноги Доусона ныли от усталости, ярость улетучилась. Коу, окунув факел в снег, загасил огонь, на белой целине осталось грязное пятно. Доусон решил отказаться от кареты и идти пешком – не столько ради удовольствия показать Иссандриановым громилам, что он их не боится, сколько из соображений осторожности. Оставить упряжку дожидаться на краю Разлома – все равно что вывесить табличку. Правда, остальные союзники осторожностью не сильно отличались – о чем только думал Даскеллин?..

Окоченевший от холодного ветра и погруженный в размышления, он умудрился не заметить во дворе дома чужой экипаж, который ждал у конюшен. Старый тралгут, раб-привратник, при виде хозяина беспокойно дернул ухом.

– С возвращением, мой господин. – Раб поклонился, звякнула серебряная цепочка. – Час назад прибыл посетитель, мой господин.

– Кто?

– Куртин Иссандриан, мой господин.

Сердце Доусона внезапно сжалось, в жилах запела кровь. Зимний холод, разочарование от встречи с Даскеллином – все разом исчезло. Барон взглянул на Винсена Коу; тот был потрясен не меньше его.

– И ты его… впустил?

Раб-тралгут, сжавшись от страха и отчаяния, склонил голову.

– На этом настояла ваша супруга, господин.

Доусон, вытащив меч, взлетел по лестнице, прыгая через три ступеньки. Если Иссандриан хоть пальцем тронул Клару, он сейчас получит самую краткую и кровавую революцию в мировой истории. Доусон сожжет кости врага на площади и помочится на пепел.

У портика его догнал Коу.

– Найди Клару, – велел барон. – Отведи в ее покои. Убей любого чужака, кто сунется.

Егерь коротко кивнул и исчез в путанице коридоров – стремительный и бесшумный, как ветер. Доусон, неслышно шагая по собственному дому с мечом в руке, за ближайшим углом наткнулся на служанку, которая только ахнула при виде вооруженного хозяина. Псы, поскуливая и рыча, подбежали к нему у входа в оранжерею и пересекли порог вместе с ним.

Иссандриан сидел в западной гостиной, глядя на огонь в камине. Волосы, длинные не по нынешней моде, лежали на плечах львиной гривой, вызолоченные светом пламени. Заметив меч, Иссандриан не пошевелился, лишь вздернул брови.

– Где моя жена? – спросил Доусон. Сзади зарычали собаки.

– Не знаю. Она привела меня сюда дожидаться вашего возвращения, больше я ее не видел.

Доусон сощурился, пытаясь уловить подвох. Иссандриан взглянул на собак, скалящих зубы, потом вновь на Доусона. Ни малейшего страха в глазах.

– Если она вам нужна безотлагательно, я могу подождать.

– Ради чего вы пришли?

– Ради блага королевства. Мы искушенные люди, лорд Каллиам. И оба хорошо знаем, к чему ведет избранный нами путь.

– Не понимаю, о чем вы.

– О том же, о чем все. Иссандрианова клика против Каллиамовой, а между ними мечется король Симеон, не зная, к кому примкнуть.

– Я не позволю так отзываться о его величестве в моем присутствии.

– Вы позволите мне встать, лорд Каллиам? Или честь велит вам спускать собак на безоружного?

Усталость в голосе Иссандриана охладила Доусона. Он вложил меч в ножны и сделал знак псам. Те, умолкнув, отступили. Иссандриан поднялся. Высокий – выше, чем помнил его Доусон, – уверенный, спокойный. И более царственный, чем сам Симеон.

– Может, хотя бы поговорим о перемирии?

– Если у вас есть что сказать, говорите.

– Прекрасно. Жизнь меняется, лорд Каллиам. Не только здесь. В Халлскаре готовы низложить короля и выбрать нового. Саракал и Эласса пошли на уступки купцам и фермерам. Власть, которой в свое удовольствие распоряжалась знать, постепенно слабеет, и, чтобы Антея благополучно влилась в новую эпоху, мы тоже должны измениться.

– Я слышал эти песни. Мне не нравится мотив.

– Не важно, нравится он нам или нет. В мире грядут перемены. И нам остается либо их принять, либо попытаться остановить их поток.

– Значит, ваш фермерский совет был самоотверженным деянием в пользу короны, да? И ваше собственное возвышение тут ни при чем? Придумайте что-нибудь более правдоподобное, шито белыми нитками.

– Фермерский совет могу сделать вашим. Хотите? Если я отдам его под ваш контроль, примете?

Доусон отрицательно качнул головой.

– Почему? – спросил Иссандриан.

Барон, повернувшись, указал на собак, сидевших настороже за его спиной.

– Взгляните на них, Иссандриан. Отличные псы, не правда ли? Я их взял еще щенками. С тех пор слежу, чтобы их кормили. Даю им кров. Временами позволяю спать на моем ложе и греть мне ноги. Неужели я должен одеть их в мое платье и посадить с собой за стол?

– Люди не псы, – сказал Иссандриан, скрещивая на груди руки.

– Неправда. Три года назад мой крестьянин забрался в дом к своему соседу, зарезал хозяина, изнасиловал жену и избил детей. Неужели я, по-вашему, должен дать ему судейскую власть? И позволить огласить его собственный приговор? Или следует прибить его гвоздями к бревну и бросить в реку?

– Вы говорите о другом.

– Вовсе нет. Мужчины, женщины, собаки, короли… У каждого свое место. Мое – при дворе, следовать гласу и воле короля. Место фермера – на ферме. Если вы скажете владельцу свинарника, что ему полагается кресло в суде, вы поставите под удар все общество, а вместе с ним и мое право судить действия свинаря. Потеряв одно, лорд Иссандриан, мы потеряем все.

– Мне кажется, вы ошибаетесь.

– Вы подослали ко мне уличных убийц. Так что меня мало интересует, что там вам кажется.

Иссандриан, прижав к глазам ладонь, кивнул, словно от боли.

– То был Маас. Вам, должно быть, все равно, но я о покушении не знал. Мне рассказали только потом.

– Мне это безразлично.

Противники замолчали. В камине потрескивал огонь; собаки, не зная толком, для чего их здесь держат, беспокойно подергивались.

– Неужели нет путей к согласию? – спросил Иссандриан, и по суровости тона стало ясно, что ответ ему известен.

– Откажитесь от своих планов и намерений. Распустите клику. Принесите мне голову Фелдина Мааса на острие копья и отдайте его земли моим сыновьям.

– Значит, нет, – улыбнулся Иссандриан.

– Нет.

– Позволяет ли вам честь беспрепятственно выпустить меня из дома?

– Моя честь этого требует. Если вы не тронули мою жену.

– Я пришел побеседовать. И в мыслях не было причинять зло вашей супруге.

Доусон отошел вглубь комнаты и щелкнул пальцами, отзывая собак с пути врага. На пороге Иссандриан задержался.

– Верьте или нет, но я не изменял короне.

– И все же вы заигрываете с Астерилхолдом.

– А вы ведете переговоры с Нордкостом, – заявил Иссандриан и вышел.

Доусон опустился в кресло. Любимая сука, главная в собачьей стае, подошла и, поскуливая, ткнулась лбом в его ладонь, он машинально потрепал ее за уши. Подождав достаточно, чтобы дать Иссандриану время выйти из дома, Доусон встал и направился в покои жены. Клара сидела на диване, сжав руки на коленях. Расширенные глаза, бледное лицо – все говорило о страхе и напряжении.

– Где Коу? – с порога спросил Доусон. – Я же его отправил…

Клара указала рукой за спину мужа: егерь стоял в тени, за открытой дверью, сжимая в одной руке обнаженный меч, в другой – грозного вида кривой кинжал. Враг, который оказался бы на месте Доусона, даже не успел бы понять, отчего умер.

– Отлично, – кивнул ему барон. В полутьме он так и не разглядел, вправду ли щеки Коу залил румянец или ему только показалось. Доусон повел рукой в сторону порога и, дождавшись, пока егерь выйдет, закрыл за ним дверь.

– Прости, любимый, – тут же заговорила Клара. – Когда доложили о лорде Иссандриане, я даже не успела сообразить. Я просто велела устроить его поудобнее. Не оставлять же его ждать на крыльце, как мальчишку-рассыльного. Я решила, что, коль ему надо с тобой поговорить, – пусть уж лучше поговорит. Мне даже в голову не пришло, будто он мог замыслить…

– Пока нет, – успокоил ее барон. – Но если явится снова – не впускай. И никого из связанных с Маасом – тоже.

– Если приедет Фелия, я не сумею ей отказать. Не могу же я делать вид, будто ее не существует.

– Не впускай даже ее, любовь моя. После. Не сейчас.

Клара утерла глаза кулачком – торопливо, грубовато, так что сердце Доусона дрогнуло. Он сжал ее колено, пытаясь хоть как-то ободрить.

– Значит, тучи сгустились? – спросила она.

– Иссандриан собирает бойцов. Ведунов. Дело может дойти до кровопролития.

Клара глубоко вздохнула.

– Ну что ж.

– Все кричат, что защищают интересы Симеона, но сохрани нас Бог, если объявится хоть кто-то, кому хватит смелости повести за собой остальных. Астерилхолд и Нордкост наперебой лезут подкупить обе партии и мечтают каждый посадить свою марионетку на Рассеченный Престол. – Доусон кашлянул. – В этой борьбе необходимо победить сейчас, пока перевес на нашей стороне.