Текст книги "Кинжал и монета. Книга 1. Путь дракона"

Медеанский банк готов дать защиту судам Порте-Оливы в переходах любой дальности, включая обратный путь. Средства позволяют ей вкладывать золото в предприятие, которое окупится только через годы. А банк, главная дирекция которого находится в Карсе, имеет связи в северных государствах. Если окружающие и вообразили себе больше, чем подразумевала Китрин, – тем лучше. Пусть теперь сопоставят, сколько у них солдат, как дешевы их мелкие прожекты, на какие договоры и торговые соглашения они способны влиять. Китрин же могла заявить: я главный бойцовый пес в этой сваре – я умею то, что вам неподвластно.

И сознание этого ощутимо грело душу.

Во дворике на миг воцарилась тишина, куртадам только успел набрать воздуха для гневной отповеди – как вдруг заговорил зеленоглазый ясурут-полукровка:

– Она права.

Кахуар Эм сидел рядом с наместником. В лучах солнца, бьющих с насыщенно-синего неба, его кожа казалась почти бронзовой, как у ожившей статуи. Он улыбнулся, и Китрин разглядела зубы – белые, как у первокровных, но слегка заостренные, почти как у ясурутов.

– Вы шутите? – ошеломленно спросил куртадам.

– Можно удовлетвориться полумерами, – продолжил зеленоглазый, переведя взгляд на куртадама и потом вновь на Китрин. – Но что мешает Упурт-Мариону сделать то же? Или Ньюпорту, или Маччии? Да, Порте-Олива станет чуть спокойнее – а значит, привлекательнее как место безопасной торговли, но лишь на несколько лет, пока остальные не последуют ее примеру. А можно действовать решительнее, прибирая к рукам всю торговлю на ближайших территориях, и завладеть торговыми путями как минимум на целое поколение. Все зависит от того, какие цели преследовать.

Китрин, глядя на него, не могла сдержать улыбки, хотя ясно понимала, что зеленоглазый сумел сказать даже меньше, чем она. Надо будет к нему приглядеться, решила девушка. И зеленоглазый, словно прочтя ее мысли, улыбнулся.

Беседа затянулась еще на час, однако ветер переменился. Куртадам лишь недовольно бормотал в сторону, цинна-наемник силился представить свое войско как часть более широкой стратегии, тралгутка впала в прежнее безмолвие. Воздух чуть не трещал разрядами злобы и подозрительности – чему заметно радовался наместник, донельзя довольный результатом встречи. При выходе, поправляя на плечах шаль с бусинами, Китрин почти забыла, что ей полагается походка зрелой, вдвое более старшей женщины: ей не терпелось шагать от колена.

Она задержалась на ступенях, глядя через площадь на огромный мраморный храм – будто бы из благочестия. В лучах низкого закатного солнца фасад храма казался сложенным из сияющих камней. Луна уже успела подняться, в безоблачной небесной синеве светился белый полукруг рядом с полукругом тьмы. Захваченная красотой города и небес, слегка пьяная от вина, она чуть не пропустила добычу. Зеленоглазый прошел мимо нее по лестнице.

– Простите, – остановила она его.

Ясурут-полукровка обернулся через плечо, будто к незнакомой.

– Вас зовут Кахуар?

Зеленоглазый мягко поправил ее произношение. Он стоял одной ступенью ниже – ростом вровень с Китрин.

– Я хотела поблагодарить вас за поддержку, – сказала девушка.

Зеленоглазый улыбнулся. Лицо теперь казалось более широким, чем в саду наместника, кожа не такая грубая, глаза мягче. До Китрин дошло, что ему, видимо, столько же лет, на сколько она пытается выглядеть.

– Я хотел сказать вам то же самое, – ответил он. – По секрету говоря, мне кажется, что мы оставим более мелких игроков не у дел. Хотя, признаюсь, я не рассчитывал соревноваться с Медеанским банком.

– Я не собиралась участвовать. Однако мне лестно, что господин наместник обо мне вспомнил.

– Он позвал вас, чтобы сбить мои ставки, – заметил Кахуар и тут же, видя реакцию Китрин, торопливо добавил: – Я не в обиде. Если дело пойдет худо, он точно так же использует меня против вас. Сентиментальные люди наместниками не становятся.

– И тем не менее.

– И тем не менее, – повторил он, словно соглашаясь.

Повисла мимолетная пауза; лицо зеленоглазого чуть дрогнуло – словно он увидел ее впервые. Словно она его смутила. Нет. Не смутила – заинтриговала. Его улыбка чуть изменилась, и Китрин вдруг поняла, что глядит на Кахуара мягче. Ее почему-то грела мысль, что именно он оказался ее соперником.

– С вами игра стала более интересной, магистра. Надеюсь, мы вскоре увидимся.

– Я в этом уверена, – ответила Китрин.

Гедер

Среди вздымающихся кремневых холмов, где Саракал незаметно переходит в Кешет, слово «князь» значило совсем не то, что в остальном мире. Князем мог зваться владелец некоторого количества земли, или командующий войском, или княжеский сын, а то и племянник. Даже раса почти не имела значения: князьями в Кешете могли стать и йеммут, и тралгут, и ясурут, формальных препятствий не существовало и для прочих – хотя прочих рас здесь попросту не было.

Первокровные в этих широких безводных равнинах появлялись реже других, и Гедер быстро обнаружил, что в городах и деревнях к востоку от Саракала его отряд – он сам, оруженосец и четверо отцовских слуг – стал местной диковиной, привлекающей всеобщее любопытство. Его звали «первокровным князем», и любая попытка объяснить разницу лишь усиливала непонимание. Искать соответствующий ранг среди титулов Кешета было делом бессмысленным, а то и невозможным, и, когда путешествующий со свитой князь Куп рол-Бехур принял Гедера как гостя, юноша счел, что проще будет делать вид, будто он более-менее равен рангом гостеприимному золотисточешуйчатому ясуруту.

– Не понимаю, князь Гедер. Ты оставил свою землю и свой народ ради дальних поисков, но тебе неизвестно, что искать и где. У тебя нет права обладать искомым, и ты даже не знаешь, позволено ли тебе предъявлять такие права. И ты надеешься получить прибыль?

– Тут дело в другом, – пробормотал Гедер, потянувшись за очередной колбаской на общем блюде.

Когда еще в дороге Гедер увидел над горизонтом пыльный шлейф от свиты князя, поднимающийся, как дым над гигантским пожаром, он ожидал увидеть армию и военный лагерь с такими же палатками, как та, в которой он спал на пути в Ванайи и в которой сейчас коротал ночи своей добровольной ссылки. Каково же было его удивление, когда он въехал не в лагерь – пусть грандиозный и роскошный, – а в город с деревянными домиками, с храмом в честь неизвестного Гедеру бога, с площадью для княжеских пиров. По траве и кустам было понятно, что города здесь накануне не было, да и завтра – как предположил Гедер – не будет. Город, как в сказке, просуществует лишь одну ночь и поутру испарится вместе с росой. Пока же вокруг горели факелы, пламя которых подрагивало под ветром, с неба смотрели звезды, от земли поднимался летний жар.

Гедер затолкал в рот колбаску – солоноватую и ароматную, оставлявшую во рту едва заметный привкус сахара и дыма. Он никогда таких не пробовал, и, даже если колбаски делали из глаз ящериц и птичьих когтей, он бы все равно не отказался, настолько они были вкусны. Из шестнадцати общих блюд, которыми рабы обносили всех сидящих за столом, блюдо с колбасками было у него любимым – хотя от зеленых крапчатых листьев с маслом он тоже не отказывался.

– Я ищу, – пробормотал он с набитым ртом, – ищу не золото.

– Значит, славу.

Гедер горестно улыбнулся:

– Умозрительным трактатом не прославишься, по крайней мере в наших краях. Нет, я путешествую по иной причине. Меня интересует нечто существовавшее в древности, я хочу найти сведения. Записать и найденные факты, и свои мысли. Чтобы потом люди прочли мой трактат и дополнили тем, что им известно.

«И еще, – не стал он говорить вслух, – я хочу сбежать подальше от смуты в Кемниполе и найти на краю земли уголок, где до меня не доберутся».

– А потом?

Гедер пожал плечами:

– Больше ничего.

Князь-ясурут нахмурился и отхлебнул из чаши, то ли стилизованной под кость, то ли вправду сделанной из массивного черепа. Усмехнувшись, он ткнул в Гедера длинным серебряным когтем:

– Ты святой.

– Нет, что ты, – запротестовал Гедер.

– Значит, ведун. Философ.

Гедер чуть было не стал отпираться, но опомнился:

– Может, и философ.

– Человек, конь и горизонт. Как я не догадался. Все твое путешествие – дело духовного свойства.

Князь поднял мощную руку и отрывисто бросил что-то похожее на приказ. Сотня мужчин и женщин за столом – Гедер не поручился бы, рыцари или солдаты – разразились криками и хохотом. Чуть погодя на краю площади появились два стражника, каждый с железной цепью в руке. Цепи (Гедер заподозрил, что скорее церемониальные) тянулись куда-то во тьму, чуть провисая.

Наконец на свет вышла влекомая на цепях старуха. Широкий лоб, черные спиральные разводы на коже: что она из хаавирков, Гедер понял даже раньше, чем она приветственно подняла длинную трехпалую ладонь. Хаавирков он видел и прежде, когда в Кемниполь прибыли послы от новоизбранного халлскарского короля, но не встречал ни настолько древних, ни настолько горделивых.

Стражники, шагая перед хаавиркой, подвели ее к князю. Толпа за столом не утихала – то ли приветствуя, то ли насмехаясь. Старуха оценивающе скользнула глазами по Гедеру.

– Моя пророчица, – сказал князь Гедеру и обернулся к женщине. – Это наш гость. Он путешествует в Кешет по делу духовного свойства.

– Верно, – согласилась та.

Князь улыбнулся, словно старуха одарила его чем-то ценным, и странно домашним жестом коснулся плеча Гедера.

– На сегодняшний вечер она твоя.

Гедер нахмурился – неужели старуху отдают ему как постельную прислугу? О таких обычаях он читал в старых легендах о Кешете… Хмыкнув, он начал было придумывать повод для отказа, как вдруг старуха подняла руку. Слуга поспешно притащил деревянный табурет, и хаавирка, не сводя глаз с Гедера, села.

– Добрый вечер, – неуверенно вымолвил Гедер.

– Я тебя знаю, – заявила старуха и сплюнула на землю. – В детстве видела во сне.

– Кхм. Вот как?

– Дело говорит, как всегда, – кивнул князь. – Мудрости ей не занимать.

– Моего дядю снедал недуг, – продолжала старуха. – Скрытый от очей. Ни горячки, ни немощи – ничего того, что лечат снадобья.

– Тогда откуда ты знала, что он болен?

– То был сон, – терпеливо повторила старуха. – Чтобы вылечиться, он глотал горькие травы, после них вода казалась сладкой. Обыкновенная вода. А кажущаяся сладость была в нем самом – и была не сладостью, лишь отсутствием горечи. Этим не излечишься.

Пророчица, взяв Гедера за руку, ощупала суставы пальцев, словно что-то искала, потом понюхала его ладонь. У Гедера пошли мурашки по коже, он попытался отнять руку.

– Ты увидишь ее трижды, – продолжала хаавирка. – Каждый раз вы будете не теми, что раньше. И каждый раз она исполнит твое желание. Один раз вы уже встретились.

Пророчица подняла брови, словно спрашивая, понял ли он.

«Неужели все это обо мне?» – ошеломленно подумал Гедер.

– Спасибо, – ответил он, и хаавирка кивнула – скорее себе, чем другим. В пляшущем свете факелов черные узоры на коже словно ожили.

– Все? – спросил князь-ясурут.

– Ему больше ничего не скажу, – мягко ответила князю старуха и встала, звякнув висящими на шее цепями. – А с тобой мы еще поговорим. Позже.

Поклонившись, она двинулась обратно, прочь от травы, и пыли, и деревянных столов, и воинов Кешета, и пляшущих теней. Стражники с цепями шли следом, будто свита. Вокруг царила тишина, нарушаемая лишь звоном цепей да треском пламени в факелах. На лицах воинов Гедер разглядел то ли изумление, то ли тревогу – и не понял причин. Произошло нечто важное, только он не знал что.

Князь поскреб чешуйки на подбородке, как первокровные почесывают бороду, и улыбнулся, показав плотный частокол черных зубов.

– Ешьте! Веселитесь! – крикнул он, и за столом вновь воцарился шум и гам. Гедер взял еще колбаску. Интересно, чего же он все-таки не понял.

***

Пир не давал Гедеру покоя, в горле стоял комок. Лежа в палатке и прислушиваясь к мягкому летнему ветру, кружащему над пустыней, он не мог заставить себя уснуть. Неподалеку посапывал оруженосец, пахло тончайшей, вездесущей кешетской пылью, на языке еще чувствовался вкус пряного мяса, хотя все удовольствие от колбасок успело улетучиться. Лунный свет сочился от кромок палатки, пронизывая тьму серебристым сиянием. Гедер лежал в оцепенении, странно смешанном с беспокойством.

«Сладость была в нем самом – и была не сладостью. Просто отсутствием горечи. Этим не излечишься».

Из всего путаного бормотания старухи Гедеру не давали покоя только эти слова, неотвязные, как пряности в мясе. Теперь ему казалось, что хаавирка говорила о Ванайях и Кемниполе. Стоило ему вспомнить о ванайской кампании, как тут же начинал ныть заживающий шрам на бедре – там, куда угодила стрела. И точно так же, лишь только задумаешься, оживала черная тяжесть в груди, пригибавшая его к земле на обратном пути из Ванайев. Гедер почти не помнил лицо своей умершей матери, зато женский силуэт на фоне огненных языков виделся ему так же ясно, как стены палатки. Даже яснее.

Чествования и празднества в Кемниполе были призваны уничтожить боль и даже на время ее притупили. Они и в самом деле казались сладостью, хотя, видимо, только казались. Конечно, слава его радовала. И возвышение при дворе. И дальнейшее геройство, когда он спас город от мятежа наемников. А в результате – все равно изгнание, попытка сбежать от политических игр, которых он не понимал. Лучше уж ком в горле, чем языки пламени в неотступных ночных кошмарах…

В конце концов, происшедшее в Ванайях – не вина Гедера. Его просто использовали. И бессонница, и постоянный страх, и даже подозрение, что во время празднеств и славословий Алан Клинн с дружками хихикали за его спиной, – все это шрамы ванайской кампании.

Придворные игры, в которых погрязли Кингшпиль и Кемниполь, – не его среда, он никогда не мечтал в них участвовать. Лесть и похвалы, щедро осыпавшие его по возвращении из Ванайев, теперь казались пустыми и вздорными, однако Гедеру странным образом их не хватало: они на время заглушали гул ванайского пожара, неотступно стоящий в ушах. Однако, в точности как вода во сне хаавирки, сладость не была сладка, в ней просто не было горечи. И она ничего не излечила.

Если бы понимать тогда происходящее, если бы видеть насквозь все интриги и игроков! Тогда бы он точно знал, кого винить, а кого числить в друзьях.

Он повернулся набок, увлекая за собой одеяла, пропахшие пылью и потом. Излишние в теплую ночь, они странно успокаивали. Гедер вздохнул, в животе заурчало. Старуха-хаавирка была по-своему права. Может, она и вправду мудра, как сказал князь. Надо будет найти ее утром, расспросить подробнее. Даже если ее слова суеверие и бессмыслица, все равно будет над чем подумать в долгие одинокие ночи.

Гедер не заметил, как уснул, и пробудился только после рассвета, когда солнце вовсю сияло яркой желтизной, напоминающей о полевых цветах, а земля казалась прохладнее от росы, тут же сохнущей под утренними лучами. Он натянул штаны и рубаху – более грубые, чем вчера вечером, но ведь он идет не на княжеский пир, да и обычаи в Кешете не те, что дома. Деревянные домики по-прежнему стояли на местах, и Гедер зашагал вперед, ища глазами часовых.

Никого.

Ни единой живой души.

Подойдя к широкой открытой площади, где его угощали считаные часы назад, он обнаружил, что все люди исчезли. Он покричал, никто не отозвался – как в детской песенке, где все пирующие оказались тенями и духами. Только здесь после них остались дома, и отпечатки следов на песке, и запах конского навоза, и теплящиеся угли в очаге. Ни коней, ни людей, лишь повозки. Тяжелые лебедки, с помощью которых княжеские слуги возводили свои неожиданные города, виднелись на прежних местах. Гедер даже нашел длинные цепи прорицательницы – их намотали на бронзовый стержень и бросили на землю.

Он вернулся к палатке, где оруженосец уже приготовил завтрак – овсянку в жестяной миске и разбавленный сидр. Гедер сел за походный столик и взглянул на брошенный лагерь.

– Снялись прямо ночью, – сказал он. – Взяли, что можно увезти без шума, и пропали.

– Может, князя убили и ограбили его же слуги? – предположил оруженосец. – В Кешете такое не диво.

– Хорошо, что мы в этом не замешаны.

Овсянка отдавала медовой сладостью; сидр, несмотря на добавленную воду, оставался терпким. Пока Гедер завтракал, оруженосец ждал рядом, прочие слуги сворачивали палатки. Хотя солнце поднялось всего на две ладони над горизонтом, Гедер спешил: ему не терпелось уехать подальше от пугающей тишины лагеря.

Хаавирка не шла из головы. Интересно, что еще она увидела? И что сказала князю после того, как чужеземный гость ушел?

Маркус

– Я предпочту передать это магистре бель-Саркур в собственные руки, – настаивал торговец. – Не сочтите за неуважение, но оттиска вашего пальца на моих контрактах нет.

Мелкий, ростом едва по плечо Маркусу, торговец насквозь пропах своим товаром – сандалом, перцем, тмином и фенхелем. На узком, как лисья мордочка, лице застыла неподвижно-заученная улыбка. Он стоял в нижнем этаже Медеанского банка лицом к Маркусу, Ярдему, крепкому куртадаму Ахариэлю и вездесущему Жуку – одни их мечи перетянули бы вес всего торговца, однако он взирал на стражников с презрением, полыхавшим как жар от костра.

– Но поскольку магистры здесь нет, вам придется иметь дело со мной, – отрезал Маркус.

Брови торговца поползли вверх, тонкие губы сжались. Ярдем кашлянул, и Маркуса кольнула досада. Тралгут, конечно же, прав.

– Однако если вам угодно будет подождать, я постараюсь ее найти.

– Так-то лучше, – проронил торговец. – Могу я рассчитывать на чашку чаю?

«Я бы тебя убил голыми руками» – от этой мысли на лице Маркуса заиграла улыбка, которая вполне сошла за приветственную.

– Жук! – бросил он. – Позаботься о госте.

– Слушаюсь, капитан! – отчеканил, вскакивая, юный тимзин. – Не угодно ли гостю пройти со мной?

Маркус вышел на улицу, Ярдем следовал за ним тенью. Высокое солнце понемногу клонилось к западу. Тюльпаны, растущие в жестяной чаше у входа, цвели в полную силу, являя миру ярко-алые лепестки с белыми прожилками.

– Вы на главный рынок, я в харчевню, – предложил Ярдем.

Маркус покачал головой и сплюнул на мостовую.

– Если вы к ней, тогда я на главный рынок, – переменил порядок Ярдем.

– Будь здесь, – велел Маркус. – Я скоро.

И он зашагал по дороге, чувствуя струящийся между лопаток пот. У выглянувшего из проулка пса, измученного жарой, явно недоставало сил залаять на чужака. Прохожие встречались редко – они появятся только после заката: уж лучше ночная тьма, чем дневной зной. Даже голоса попрошаек и уличных торговцев казались хрусткими, как пережаренная корка.

После знойной улицы харчевня встречала прохладой. Свечи не горели, чтобы не отягощать воздух даже толикой тепла, и Маркус, шагнув с яркого света в сумрак, сощурился, приноравливаясь к темноте. За столами сидели с десяток людей разных рас, Китрин не было. Вдруг откуда-то донесся ее смех: Маркус пошел через зал, ловя ухом знакомые интонации, и остановился у драпировки, отгораживающей от зала отдельные столики.

– …будет способом вознаградить наиболее надежных должников.

– Только до тех пор, пока они не станут ненадежными, – добавил мягкий мужской голос. – Твоя система позволяет должникам растягивать сроки, и через определенное время низкие риски станут высокими.

– Магистра, – позвал Маркус. – Можно на минутку?

Китрин отодвинула драпированный занавес. Как Маркус и ожидал, напротив нее сидел тот ясурут-полукровка. Кахуар Эм. Конкурент. Между ними стояла тарелка с сыром и соленой морковью и изрядно опустошенная бутылка вина. Платье Китрин из вышитого льна подчеркивало фигуру, откинутые со лба волосы небрежно струились по плечу.

– Капитан?

Маркус кивнул в сторону задней двери – лицо Китрин исказилось досадой.

– Я могу выйти, – предложил Кахуар Эм.

– Нет. Я сейчас вернусь, – ответила Китрин. Маркус вышел вслед за ней.

В проулке воняло тухлыми остатками еды и мочой. Китрин скрестила руки на груди.

– Торговец пряностями принес плату за неделю, – объяснил Маркус. – Без тебя отказывается вручать.

Китрин нахмурилась, в углах рта и между бровями залегли складки. Она побарабанила пальцами по локтю.

– Он хочет еще что-то обсудить, – предположила она.

– И подозреваю, что не с твоими охранниками, – добавил Маркус.

Девушка кивнула, взгляд обратился внутрь.

Именно в такие минуты, уходя в себя, она менялась. Фальшивая зрелость, натренированная усилиями мастера Кита и прочих актеров, выглядит вполне убедительно, но наигранная взрослая женщина – не Китрин. Девушка с переменчивым характером, мечущаяся от своенравия к нерешительности и обратно, – тоже не она. И лишь когда лицо замирает в спокойствии, а ум, отрешившись от внешнего, совершает свою молчаливую работу, в ней становится заметна та женщина, которая пока не проявилась. Женщина, которой Китрин со временем станет.

Маркус отвел взгляд и уставился в проулок – будто бы для того, чтобы не мешать Китрин.

– Мне нужно с ним увидеться, – решила девушка. – Он у нас в конторе?

– С ним Жук и Ярдем.

– Значит, надо поспешить, – улыбнулась Китрин; шутливый ужас придал словам тепла.

– Я могу передать Кахуару извинения…

– Нет, пусть подождет, я скоро вернусь. Не хочу, чтобы он без меня уходил.

Маркус, поколебавшись, кивнул. Китрин пошла вперед по проулку, выбирая места почище, свернула за угол и исчезла из виду. Маркус отвел глаза не сразу. Постояв немного в полутьме проулка, он вошел обратно в харчевню. Ясурут-полукровка по-прежнему сидел за столом, задумчиво жуя пряную морковину. На первый взгляд он был не намного младше Маркуса, но ясурутская кровь не давала толком определить возраст. Из-за ярко-зеленых глаз и намека на чешую он походил на ящерицу.

– Магистру отвлекли по делам на несколько минут, – сказал Маркус. – Она просила передать, что сейчас вернется.

– Понимаю, – кивнул Кахуар Эм и повел рукой, приглашая Маркуса сесть на место Китрин. – Не подождете ли со мной, капитан Вестер?

Не принимать приглашение было бы разумнее, однако Маркус кивнул и сел.

– Вы тот самый Маркус Вестер? – спросил полукровка, делая знак слуге принести кружку пива.

– Когда-то был.

– Великая честь для меня. Надеюсь, мне простительно сказать, что я удивлен, видя такого прославленного воина в роли охранника, пусть даже и в Медеанском банке?

– Я известен в довольно узких кругах. На улицах меня не узнают.

– И все же после Водфорда и Градиса вас с радостью взяли бы командовать любой наемной армией, причем за сумму, которую вы сами назовете.

– Я не работаю на королей, – сказал Маркус, глядя, как слуга ставит перед ним пиво. – Это ограничивает возможности. И раз уж мы на дружеской ноге…

Кахуар поощрительно кивнул.

– Я не знал, – продолжал Маркус, – что первокровные могут иметь детей с ясурутами. До вас я таких не видел.

Полукровка развел руки, словно говоря: «И все же я перед вами».

– В Лионее нас много, – пояснил он. – И есть занятия, которые охотнее доверяют людям, не имеющим семьи.

– Вот как, – кивнул Маркус. – Мул. Без потомства.

– Мое счастье и проклятие.

– Я знавал таких на севере, дети от смешанных браков цинн и дартинов. А некоторые мужчины только делали вид, что они полукровки, – так они привлекательнее для женщин. Нет риска.

– Да, свои плюсы, – улыбнулся Кахуар.

Маркус представил себе, как протягивает руку через стол и ломает подонку шею. Будет непросто, ясуруты сильны. И реакция у них быстрая.

Он отхлебнул пива. Вкус оказался как в той пивоварне, часть которой купила Китрин. Наверняка она заключила договор и с харчевней.

Кахуар с улыбкой склонил голову набок; блеснули остроконечные зубы.

«Она тебя вдвое младше, – подумал Маркус. – Совсем ребенок». Но сказать такое вслух тоже было нельзя.

– Как вам жизнь в Порте-Оливе? – спросил он.

– Мне здесь нравится. Скучаю по своему клану. Но если смогу принести ему пользу, занять делом… Что ж, тогда цена не важна.

– Должно быть, клан влиятелен, раз идет против Медеанского банка. Не многие на такое способны.

– Мне представляется наоборот – Медеанский банк идет против нас. Интересно будет побороться. Магистра Китрин – потрясающая женщина.

– Согласен.

– Вы давно с ней работаете?

– Еще с ванайских времен. Сюда мы приехали вместе.

– И каково ей служить?

– Не жалуюсь.

– О вас судачат, между прочим. Обыкновенный филиал, пусть даже и Медеанского банка, а охраняет его сам Маркус Вестер. Люди расценивают это как знак того, что магистра Китрин предпочитает более широкую стратегию. Возможно, военную.

– А вы сами что думаете? – безразличным тоном спросил Маркус.

– Что я думаю? – Кахуар, опершись спиной о стену, нахмурился, словно обдумывал вопрос впервые. Затем поднял палец. – Думаю, что вы предпочли эту работу потому, что наемные армии вам неинтересны. Значит, и магистре тоже.

– Занятная мысль.

– Вы бесценный человек, капитан Вестер. Многим это известно.

Маркус засмеялся.

– Вы пытаетесь меня подкупить? Сознайтесь, ведь так? Вы хотите знать, продаюсь ли я?

– Вы продаетесь? – спросил Кахуар Эм без малейшего смущения в голосе.

– Ни за какое золото мира, – ответил Маркус.

– Понимаю и ценю такой выбор. Однако, как вы догадываетесь, из верности клану не мог не спросить.

Маркус одним глотком допил пиво и встал.

– Полагаю, обсуждать нам больше нечего?

Кахуар покачал головой:

– Поверьте, капитан Вестер, знакомство с вами для меня большая честь. Я уважаю вас. И уважаю ту, кому вы служите.

– Что ж, рад слышать.

Маркус, пройдя обратно через зал, вышел прочь – подождать Китрин на улице, и к черту жару. Завидев ее, спешащую к харчевне, он шагнул навстречу. Она летела как девочка, совсем забыв о взрослой походке; краска на глазах и губах слегка смазалась от пота.

– Все в порядке, – доложила она. – Хорошо, что вы за мной пришли. Торговец – чванливый придурок, но он может быть полезен.

– Твой ухажер пытался меня купить.

Китрин примолкла, на миг в глазах мелькнуло сожаление, затем лицо прикрыла обычная маска. Теперь перед Маркусом была не девочка и не та женщина, которой ей предстояло сделаться, а искусственное порождение мастера Кита. Та Китрин, которую Маркус больше всего не любил.

– Разумеется, – ответила она. – Я другого и не ждала. Капитан, я сегодня, возможно, не приду домой. Если не вернусь к утру, не волнуйтесь, я сообщу о себе.

Маркуса будто огрели камнем по голове. «Он твой враг», «я тебе запрещаю с ним спать» и «пожалуйста, не надо» разом пронеслись в мозгу, тесня друг друга. Сил хватило лишь на то, чтобы кивнуть. Должно быть, Китрин заметила что-то в его глазах: она тронула его запястье, мягко сжала – и скрылась в харчевне.

Маркус пошел было к дому, тут же остановился, свернул и зашагал к порту. Солнце, лениво клонящееся за горизонт, грело его щеку, как теплая ладонь. У порта людской поток стал гуще. Кто-то уже начал развешивать на окнах и деревьях плетеные украшения – концы шнуров, колеблемые ветром, походили на щупальца медуз. Уличные кукольники занимали места на перекрестках и городских площадях и сидели там неотступно, даже когда не давали спектаклей. Корабли из Наринландии могли задержаться еще на многие недели, но город уже начал готовиться к празднествам.

В порту пахло солеными брызгами и рыбьей требухой. Петляя мимо моряков, портовых рабочих, попрошаек и королевских стражников, Маркус дошел до широкой площади у последнего причала, по сторонам которой торчали две таверны и здание городских бань. Тут и там реяли яркие флаги и маячили откровенно скучающие женщины, не отличающиеся избытком одежды. На дальнем краю стоял театральный фургон, вокруг него собралась завороженная толпа. Мастер Кит в развевающихся багряно-золотых одеждах и проволочном венце держал на руках недвижное тело Сандра, с бедра которого капала подкрашенная алым вода.

– Как? Как позволил я этому свершиться? О Эррисон, Эррисон, сын мой! Единственный мой сын! – возопил мастер Кит срывающимся голосом, не забывая четко артикулировать слова, и закончил: – Клянусь, мой мальчик! Клянусь драконьей кровью и господним телом: Ализор и его род сгинут навеки!

Мастер Кит замер, через миг зрители разразились аплодисментами. Маркус начал пробираться сквозь толпу ближе к фургону, а на сцену уже выходили Кэри и Смитт – Смитт в бутафорских латах, сооруженных из войлока и жести, а Кэри в обтягивающем черном платье, явно сшитом для Опал. В долгом финальном отделении древняя вражда двух благородных родов губила сначала виновных, потом невинных, матери убивали дочерей, отцы выпивали предназначенный сыновьям яд, рушился весь мир – и в итоге на сцене остался стоять один лишь мастер Кит, проливающий слезы над простертыми у его ног актерами. К концу действа, когда труппа, улыбаясь, принялась раскланиваться и собирать летящие на сцену монеты, смятение Маркуса почти улеглось.

Наконец актеры ушли со сцены, и Маркус, обойдя фургон, направился к мастеру Киту. Тот, уже переодетый в привычную одежду, стоял у парапета набережной и обтирал лицо мягким лоскутом. При виде Маркуса он улыбнулся.

– Капитан! Приятная встреча. Как вам пьеса?

– Очень правдоподобна.

– Рад слышать. Шершень! Веревку убери! Нет, на которой стоишь!

Шершень отпрыгнул в сторону, мастер Кит покачал головой.

– Порой даже удивительно, как он умудряется встать с постели и не сломать ногу.

– Кэри играет все лучше, – заметил Маркус.

– Мне кажется, она стала увереннее. К концу года, наверное, уже освоит все роли Опал. Я все еще надеюсь найти здесь девушку на замену Кэри. Можно и Смитта нарядить в платье и заставить говорить фальцетом, но в трагических сценах, боюсь, такое будет смотреться легковесно.

– Подходящие есть?

– Не так уж много. С некоторыми я говорил. Одна талантливее других, но лгунья. А я убежден, что надежный спутник в дороге гораздо лучше, чем хорошая актриса на сцене. Актерскому ремеслу я вроде бы способен научить. А как стать достойным человеком – наука более трудная.

Маркус сел, прислонившись спиной к парапету. На западе солнце зашло за крыши, и только облака над головой еще сияли золотистым и розовым. Кит в последний раз вытер глаза и спрятал лоскут за пояс.

– Сразу за стеной есть таверна, – сообщил он. – Нас пускают в задние комнаты бесплатно всякий раз, когда мы здесь выступаем. Если хотите, пойдемте с нами.

– Я подумаю.

Мастер Кит скрестил руки, взгляд стал внимательнее.

– Капитан… Надеюсь, с банком все в порядке? Из того, что я слышал, можно заключить, что наша девочка вполне справляется.

– Люди только и делают, что несут ей деньги.

– Мы ведь на это и надеялись?

– Да.

– И все же?

Маркус, прищурившись, взглянул на здание бань. Куртадамы у входа перекрикивали друг друга, указывая на вход, с них не сводила глаз долговязая тралгутка.

– У меня к вам просьба, – сказал Маркус.