Текст книги "Кинжал и монета. Книга 1. Путь дракона"

И он начнет лгать. О вырожденцах-монахах и их пустом жалком культе. Станет сочинять трактаты, подробно обрисовывая любые извращения, какие только придут на ум, и приписывая их найденному храму. Если бы не он, Гедер Паллиако, храм был бы совершенно потерян для истории – и если жрецам угодно так с ним обращаться, то уж он позаботится о том, чтобы о них пошла такая молва, какая угодна лично ему.

Но если жрецы никогда об этом не узнают и не задумаются, то что толку? Настанет утро, слуги соберут палатку, и он тронется в обратный путь. Может, где-нибудь в городах Кешета он найдет купца, согласного принять кредитное письмо, и купит припасов. Или остановится в уже знакомом селении и скажет, что жрецы велели отдать ему всех коз. Хоть какой-то прок.

– Милорд! Лорд Паллиако!

Гедер выскочил из палатки едва ли не раньше, чем расслышал слова. Оруженосец указывал рукой на железные ворота. Маленькая боковая дверь была заперта, однако между двумя массивными створками появилась более темная тень – полоса черноты.

Показавшийся в воротах мужчина зашагал к Гедеру, за ним вышли еще двое, с мечами на спине. Гедер сделал знак, и слуги кинулись зажигать факелы. Первый из идущих поражал ростом, был широк в плечах и бедрах, на безволосой голове играли лунные блики. Неопределенно-темный балахон в свете факелов казался черным. Хламиды стражников походили на одеяния вчерашних жрецов, только из более тонкой ткани, рукояти и ножны мечей отсвечивали зеленым.

– Ты ли Гедер Паллиако, который сумел прознать о Синир Кушку? – спросил высокий. Голос, внешне тихий и мягкий, нес в себе громовую мощь. У Гедера дрогнула кровь в жилах.

– Да.

– Что ты предлагаешь взамен?

Предложить было нечего. Повозка, слуги… Почти все серебро потрачено на пути, да и что с него толку – на ярмарки жрецы уж точно не ездят.

– Новости? – нашелся он. – Я могу рассказать о мире. Раз уж вы здесь… так далеко.

– Намерен ли ты причинить вред богине?

– Нет, что вы! – Гедер удивился вопросу: никакая богиня в книгах не упоминалась.

Высокий на миг умолк, словно прислушиваясь к себе, и затем кивнул.

– Тогда ступай за мной, князь. Побеседуем о твоем мире.

Доусон

Лето в Остерлингских Урочищах… Доусон поднимался с солнцем и целыми днями объезжал владения, занимаясь делами, заброшенными из-за зимних хлопот и весенних интриг. Каналы, подводящие воду к южным полям, требовали починки; у крестьянина на западной окраине сгорел дом – Доусон велел выстроить новый; поймали двоих, ставивших ловушки на оленей, – барон присутствовал на повешении. Везде, куда призывали дела поместья, его встречали с почестями, которые он принимал как должное.

Трава вдоль дорог подрастала, листья на деревьях раскрывались все больше, переливаясь под ветром зеленью и серебром. Два дня пути с востока на запад, четыре с севера на юг – охотничьи горные тропы, сон в собственной постели, опрокинутый кубок чистейшей синевы над головой… Роскошная тюрьма, в которой Доусон Каллиам вынужден терять целые месяцы, пока королевство рассыпается в прах.

В поместье кипела работа. Ни к летнему присутствию хозяина, ни к зимним его отлучкам, кроме как на королевскую охоту, здесь не привыкли, и озабоченность людей Доусон ощущал почти кожей. О ссылке его все знали, так что подсобные флигели и конюшни наверняка полнились толками, сплетнями и пересудами.

Оскорбляться было все равно что злиться на пение сверчков. Рабочий люд, простой и безыскусный, понимал лишь свои нехитрые истины и судить о большом мире мог не лучше, чем капля дождя или древесный сучок.

А вот от Канла Даскеллина барон ожидал большего.

– Опять письмо, милый? – спросила Клара, глядя, как Доусон мерит шагами длинную галерею.

– Канл ничего толком не пишет, – отмахнулся Доусон и перелистнул страницы, находя нужное место. – Послушай только: «Его величество по-прежнему слаб здоровьем. Лекари склонны считать, что мятеж наемников подорвал его силы, однако обещают улучшение к зиме». Или вот: «Лорд Маас ожесточенно защищает доброе имя лорда Иссандриана и всячески пользуется тем, что ему удалось избежать наказания». И все в том же духе. Одни недомолвки и намеки.

Клара отложила рукоделие. От полуденного жара на лбу и над верхней губой проступил пот, из прически выбился локон. Тонкое летнее платье почти не скрадывало линий ее тела, более гибкого и уверенного, чем у юной женщины. В золотых лучах солнца, льющихся через окно, она была невыразимо хороша.

– А чего ты ждал, любовь моя? Искренних признаний открытым текстом?

– С таким же успехом он мог и вовсе не писать, – буркнул Доусон.

– Ты сам знаешь, что не прав. Даже если Канл не сообщает о придворных делах, сам факт переписки о многом говорит. О пишущем всегда можно судить по адресатам. От Джорея вестей нет?

Барон сел на диван наискось от жены. Молоденькая служанка показалась в дверях в дальнем конце галереи и при виде обоих хозяев тут же скрылась.

– Он написал десять дней назад, – ответил Доусон. – По его словам, при дворе ходят на цыпочках и говорят шепотом. Никто не верит, что все кончилось. Симеон еще в день именин принца Астера собирался объявить, кому отдаст сына на воспитание, но переносил срок уже трижды.

– Почему?

– По той же причине, по какой отправил меня в ссылку из-за предательства Иссандриана. Выбери он кого-то из моих союзников, Иссандрианова клика возьмется за оружие. Отдай он сына им – восстанем мы. Если учесть, что во главе наших сейчас Канл, то король не так уж не прав.

– Я могла бы съездить спросить у Фелии, – предложила Клара. – Ее муж ведь сейчас примерно в той же роли, что Канл? А мы с Фелией не виделись целую вечность, отчего бы нам не встретиться.

– Исключено. Послать тебя в Кемниполь? Одну? К Фелдину Маасу? Это опасно, я запрещаю.

– Почему одну? Там ведь Джорей, а с собой я возьму Винсена Коу.

– Нет.

– Доусон, любовь моя, – выговорила Клара решительным тоном, какого барон давно уже не слыхал. – Когда город запрудили чужеземные наемники, я тебя послушалась. Но мятеж давно подавлен. Если никто первым не протянет руку, дело не наладится. Симеон не может помочь, поскольку повеления тут бесполезны. Вы с Фелдином тоже ничего не добьетесь, потому что вы мужчины и не знаете, что делать. Вы обнажаете клинки, а мы щебечем о платьях и балах до тех пор, пока вы не вложите мечи в ножны. Ты не склонен налаживать отношения – но незачем считать, что это так уж сложно.

– Мы испробовали что могли.

Клара подняла бровь. Повисла тишина на три удара сердца. Четыре.

– Значит, будешь собирать армию? – спросила она.

– Мне запрещено. Одно из условий ссылки.

– Ну что ж. – Клара вновь взялась за иглу. – Вечером напишу Фелии и намекну, что не откажусь от приглашения.

– Клара…

– Ты совершенно прав. Без сопровождающих нельзя. Ты поговоришь с Винсеном Коу или лучше я сама?

Доусон даже сам удивился захлестнувшей его ярости. Вскочив, он швырнул на пол письмо Канла Даскеллина, руки чесались запустить в окно галереи книгой, побрякушкой или стулом. Клара, сжав губы, не отрывала глаз от рукоделия, тоненько поблескивала ныряющая в ткань иголка.

– Симеон не только твой король, но и мой тоже, – заявила она. – И ты в этом доме не единственный, в чьих жилах течет благородная кровь.

– Я поговорю, – сквозь ком в горле пробормотал Доусон.

– Прости, милый, что ты сказал?

– Коу. Я поговорю с Коу. Но если он не поедет – не поедешь и ты.

Клара улыбнулась:

– По пути пришли сюда мою горничную. Я велю ей принести перо.

Егерь жил за гранитно-нефритовой стеной главной усадьбы, в длинном низком доме, с соломенной крыши которого свисали плетеные кожаные шнуры с черепами и костями убитых животных. По сторонам внутреннего дворика, где не ступали ничьи сапоги, среди высокой травы торчали соломенные мишени для тренировки лучников, из псарен несло собачьим пометом. Над углом дома нависало высокое белоснежное дерево в летнем цвету.

Привлеченный голосами, Доусон зашел за дом. Пятеро его егерей собрались вокруг старого пня, служившего столом, на котором сейчас лежал молодой сыр и свежий хлеб. Молодые и загорелые, скинувшие рубахи под палящим солнцем, они напомнили Доусону о юности – когда сильное ловкое тело радовалось солнцу, когда радости и забавы летнего дня не оставляли места невзгодам. Тогда Симеон был его другом. А теперь оба не те, что прежде.

Заметив барона, кто-то из егерей вскочил, за ним остальные. Винсен Коу маячил за спинами, с синяком вокруг опухшего левого глаза. Доусон сделал шаг ему навстречу, не глядя на прочих.

– Коу, – велел он. – Ступай со мной.

– Милорд, – коротко кивнул егерь и поспешил за ним. Барон зашагал по широкой дороге, что вела мимо усадьбы к северному пруду. Землю прочерчивали тени от высоких спиральных башен.

– Что с тобой? – спросил Доусон. – Камни глазом ловил?

– Не стоит вашего внимания, милорд.

– Я жду.

– Мы вчера выпили чуть больше обычного, милорд. Один из новичков разошелся и… высказал предположение, которое я счел оскорбительным. Он повторил, и мне пришлось ему объяснить, что он ошибается.

– Он назвал тебя моим наложником?

– Нет, милорд.

– Что же тогда?

Весной, перед началом придворного сезона, пруд бывал чистым, как родник. Осенью, когда Доусон возвращался из Кемниполя, вода становилась темнее чая. Он редко заставал пруд в середине лета, когда отражения деревьев делали воду почти изумрудной. Штук пять уток плыли на противоположный берег, оставляя расходящийся след. Доусон остановился у самой воды, где под травой хлюпала жидкая грязь. Неловкое молчание Винсена Коу интриговало его все больше.

– Я могу спросить остальных, – напомнил барон. – Если ты не скажешь – скажут они.

Винсен посмотрел через пруд на дальние горы.

– Он бросил тень на честь леди Каллиам, милорд. И высказался в том смысле, что…

– Ясно, – со злобой бросил Доусон. – Он еще здесь?

– Нет, милорд. Его отнесли в деревню вчера вечером.

– Отнесли?

– Я поговорил с ним так, что идти он не мог, милорд.

Доусон усмехнулся. Над водой плясала мошкара.

– Леди Каллиам возвращается в Кемниполь, – сказал барон. – Рассчитывает помириться с Маасом.

Егерь коротко кивнул, но промолчал.

– Говори, – велел Доусон.

– С вашего позволения, милорд. Это неразумно. Тяжелее всего – пролить чужую кровь впервые, а это уже случилось. Дальше будет больше.

– Я знаю, но она не отступится.

– Пошлите меня вместо нее.

– Я посылаю тебя вместе с ней. Джорей еще в столице, расскажет тебе обстановку. Ты защитил меня, когда все начиналось. Теперь защити мою жену.

Двое стояли плечом к плечу, сзади неслись голоса: псарь кричал на ученика, смеялись егеря. Как будто в другой жизни, совсем недавней – мирной, безмятежной и еще не тронутой тленом.

– С ней ничего не случится, милорд, – произнес наконец Винсен Коу. – Пока я жив.

***

Клара уехала в том же экипаже, что привез их из Кемниполя, Винсен Коу сопровождал ее верхом. Через три дня к Доусону пожаловал непрошеный гость.

Дневной зной выгнал барона из комнат и заставил перебраться в зимний сад, совершенно невзрачный летом: цветы, которые в самые короткие дни года заполыхают алым и золотым, сейчас выглядели простой грубой травой. Три пса, изнывая от жары, лежали на полу с зажмуренными глазами, высунув языки. Оранжерея стояла открытой – если затворить двери и окна, здесь будет душно, как в печи. Сад дремал, ожидая, когда настанет срок преобразиться.

К тому времени Клара уже вернется домой. Доусон и прежде с ней разлучался: у него придворные дела и королевская охота, у Клары – подруги и домашние обязанности. И все же с ее отъездом одиночество нахлынуло почти невыносимо. Утром он просыпался с мыслью, где сейчас Клара, ночью ложился в постель, мечтая, чтобы она вышла из гардеробной с традиционным ворохом новостей, шуток и обыденных сплетен. Днем же он старался не думать ни о ней, ни о Фелдине Маасе, ни о том, что ее могут попытаться использовать против него.

– Лорд Каллиам!

В дверях стояла новая служанка, юная дартинка с горящими, как положено ее расе, глазами.

– Что такое?

– К вам посетитель, просит его принять. Его имя Паэрин Кларк, милорд.

– Я такого не знаю, – бросил было Доусон, однако через миг вспомнил. Бледный банкир из Нордкоста, сумевший прельстить Канла Даскеллина. Доусон встал; встрепенувшиеся собаки, поскуливая, переводили взгляд с хозяина на служанку и обратно. – Он один?

Глаза девушки беспокойно расширились.

– С ним возница и слуга. И кажется, помощник.

– Где он сейчас?

– В малой гостиной, милорд.

– Скажи, что я выйду к нему чуть позже. Подай ему пива и хлеба, отправь его слуг в челядную и позови мою стражу.

Дверь в малую гостиную отворилась, бледный гость поднял глаза. При виде Доусона с эскортом четырех мечников в кожаных охотничьих доспехах он лишь приподнял брови. На тарелке перед ним лежал едва надкушенный кусок хлеба, к жестяной кружке с пивом он вряд ли притронулся.

– Барон Остерлинг, – поклонился банкир. – Благодарю за прием. Приношу свои извинения за то, что вторгся непрошеным.

– Вы здесь по поручению Канла Даскеллина или по собственному почину?

– Меня прислал Канл Даскеллин. Обстановка при дворе неоднозначна, он хотел передать вам сведения, однако на гонцов он положиться не может, да и некоторые факты таковы, что он не рискует доверить их пергаменту и тем более записать собственноручно.

– И поэтому он присылает мне мастера-кукольника из Нордкоста?

Банкир на миг замолк. Щеки окрасились слабым румянцем, на губах появилась обычная вежливая улыбка.

– Милорд, не сочтите за оскорбление, но я хотел бы кое-что пояснить. Я подданный Нордкоста, но я не принадлежу ко двору и послан не королем. Я представляю Медеанский банк и только Медеанский банк.

– Значит, шпион без родины. Тем хуже.

– Мои извинения, милорд. Я вижу, что мой визит нежелателен. Прошу простить за вторжение.

Паэрин Кларк согнулся в глубоком поклоне и направился к двери, унося с собой всю придворную жизнь и весь Кемниполь. «Ты не склонен налаживать отношения, но незачем считать, что это так уж сложно», – раздался в памяти голос Клары.

– Подождите, – остановил его Доусон и перевел дух. – О платьях и чертовых балах?

– Простите?

– Вы приехали по делу. Так не трусьте при первом же окрике. Садитесь. Говорите, с чем пожаловали.

Паэрин Кларк, вернувшись, сел на место. Глаза потемнели, лицо было непроницаемо, как у опытного картежника.

– Дело не в вас, – бросил Доусон, садясь напротив и отщипывая корку хлеба. – Не в вас как в человеке. А в должности.

– Я тот, кого Комме Медеан посылает разрешать затруднения, – ответил Паэрин Кларк. – Ни больше ни меньше.

– Вы посланник хаоса, – проговорил Доусон мягко, стараясь не язвить. – Вы делаете бедных богатыми, а богатых бедными. Для людей вашего круга сан и титул – пустой звук. Однако для людей моего круга они крайне важны и ценны. Я презираю не вас. А вашу роль.

Банкир переплел пальцы и обхватил руками колено.

– Желаете ли выслушать вести, милорд? Несмотря на все, что вы думаете о моей роли?

– Да.

Банкир говорил едва ли не целый час, тихим голосом выкладывая барону подробности той медленной лавины, которая уже тронулась с места и теперь грозила спокойствию Кемниполя. Как Доусон и подозревал, нежелание Симеона выбрать наконец семью, в которой будет воспитываться его сын, проистекало от боязни нарушить зыбкое равновесие. Даскеллин с оставшимися союзниками поддерживали короля как могли, однако даже среди преданных сторонников росло недовольство. Хотя Иссандриан и Клинн сидели в ссылке, Фелдин Маас, не зная сна и отдыха, метался по столице с рассказами об одном и том же: мол, нападение наемников подстроили, дабы очернить имя Куртина Иссандриана и не позволить королю отдать сына под Иссандрианову опеку. При этом само собой подразумевалось, что своевременное появление ванайской армии было частью более крупного заговора.

– Подстроенного, разумеется, мной, – усмехнулся барон.

– Не вами одним, но – да.

– Ложь, с первого слова до последнего.

– Многие так и думают. Но есть и те, кто верит.

За окнами темнело, солнечные лучи из золотых становились алыми. Доусон потер лоб ладонью. В Кемниполе все идет так, как он предполагал. И Клара направляется в самое средоточие хаоса. Надежда, затеплившаяся было перед ее отъездом, теперь казалась наивной. Доусон без колебаний дал бы отсечь себе руку в обмен на то, чтобы банкир приехал неделей раньше. Теперь слишком поздно. Все равно что пытаться удержать брошенный камень.

– А Симеон? – спросил Доусон. – Как он себя чувствует?

– Тяжкое время не проходит для него бесследно, – ответил Паэрин Кларк. – И для его сына, по-видимому, тоже.

– Мне кажется, нас убивает не смерть, а страх, – заметил барон. – А что в Астерилхолде?

– Мои источники сообщают, что Маас вступил в переговоры с семью высокопоставленными придворными вельможами. Есть сведения о золотых займах и обещаниях поддержки.

– Он собирает армию.

– Именно.

– А Канл?

– Тоже пытается.

– Скоро ли дойдет до битв?

– Этого никто не знает, милорд. Если вы будете осторожны и вам не изменит удача – то, может, и никогда.

– Слабо верится. С одной стороны Астерилхолд, с другой вы.

– Нет, милорд. Мы оба знаем, что я приехал искать выгоду, а междоусобица в Антее выгоды не принесет. В случае войны мы не примем ничью сторону. Я исполнил здесь все, что мог, и больше в Кемниполь не вернусь.

Доусон сел прямо. В улыбке банкира подозрительно сквозила то ли жалость, то ли сочувствие.

– Вы бросаете Даскеллина? Именно сейчас?

– Антея – одно из величайших королевств в мире, – ответил Паэрин Кларк. – Однако тот, на кого я работаю, ведет игру на пространствах более обширных. От души желаю вам удачи, но Антею терять – вам, не мне. Я уезжаю к югу.

– К югу? Что там такого важного, что не можете остаться?

– Осложнения в Порте-Оливе, которые требуют моего присутствия.

Китрин

Китрин стояла у парапета набережной. За спиной лежал город, перед глазами простиралась неохватная голубизна моря и неба. Там, где бледное мелководье переходило в глубинную океанскую синеву, покачивались на волнах пять кораблей. Мачты поднимались над водой как деревья, свернутые паруса покоились на реях. Мелкие рыбацкие плоскодонки спешили укрыться в порту или хотя бы уйти с дороги: из порта к кораблям уже наперебой стремились десятки лоцманских лодок, надеясь на почетную роль проводника.

Из Наринландии наконец-то прибыли долгожданные суда – под флагами Биранкура и Порте-Оливы. Из семи, отправленных некогда в плавание, вернулись одновременно пять, остальные два то ли отбились в шторм или при нападении, то ли просто сменили маршрут. Может, придут через день-другой, а может – никогда. Китрин сверху видела, как у причала нетерпеливо метались купцы, обуреваемые надеждами и страхами: не их ли корабли сгинули? А когда суда подойдут к пристаням, счастливцы-негоцианты из тех, кто снаряжал корабли, поднимутся на борт, сверят контракты и накладные и выяснят, прибыльным ли оказалось плавание. А несчастливцы будут в ожидании тосковать у причалов или сидеть в портовых харчевнях, выспрашивая у моряков новости.

А потом, когда капитаны кораблей отчитаются о всех сделках, когда грузчики начнут таскать товары из трюмов на склады, когда торговая лихорадка пронесется над Порте-Оливой, как ветер над водой, – тогда настанет пора готовиться к следующему плаванию. На верфях будут чинить корабли, новые клиенты вступят в переговоры с капитанами. И Идерриго Беллинд Сиден, верховный наместник Порте-Оливы, вновь призовет капитанов вместе с главами гильдий и милостиво рассмотрит предлагаемые ему планы по превращению Порте-Оливы из рядового города в центр морской торговли.

А в руке Китрин лежит письмо, написанное зелеными чернилами на бумаге гладкой, как пролитые сливки, – письмо, запрещающее ей какую бы то ни было деятельность. Девушка раскрыла его в очередной раз и перечла. Текст, конечно, зашифрован, но после всех лет, проведенных над документами и записями магистра Иманиэля, слова читались свободно.

Магистра Китрин бель-Саркур, вам надлежит немедленно прекратить все переговоры и заключение сделок от нашего имени. Наш верховный ревизор и представитель главной дирекции банка, Паэрин Кларк, свяжется с вами в ближайшее время. До встречи с указанным лицом вам ни под каким видом не позволяется размещать либо принимать денежные вложения и займы, а также вступать в деловые договоренности с партнерами.

Внизу стояла подпись самого Комме Медеана – неровные буквы, выведенные подагрической рукой старика. Письмо пришло неделю назад, Китрин никому его не показывала. Первое известие от головного банка не несло в себе ничего нового: как она и предвидела с самого начала, к ней присылают ревизора. Он вернет банку средства, потерянные Ванайями, и на этом кончатся все ее мечты о том, чтобы оставить банк на плаву и провести его к успеху, как лоцманские лодки сейчас проведут в бухту торговые корабли. Она вновь станет собой. Не погонщиком Тагом, прячущимся в тени со своей контрабандой, и не магистрой Китрин. Только теперь с ней не будет ни Безеля, ни Кэм, ни магистра Иманиэля. Ни Ванайев.

А на такое она не пойдет.

Китрин легко перевела дух – так, что даже вздохом не назовешь, – и разорвала страницу пополам. Потом еще пополам. И еще. Когда письмо распалось на мелкие клочки, каждый из которых вмещал лишь цифру или букву условного кода, девушка бросила их через парапет набережной. Обрывки закружились под ветром.

Лоцманские лодки уже сновали между торговыми судами – там лоцманы окликали капитанов, те что-то отвечали, и под взглядом Китрин первый из кораблей двинулся вперед, к берегу, словно делая последний шаг в долгом ежегодном путешествии. Девушка отвернулась и пошла обратно к банку.

Двери стояли открытыми – ради прохлады. Завидев хозяйку, переступающую порог, Жук поспешно вскочил, словно его застали за ненужным занятием. Позади него потянулся и широко зевнул Ярдем.

– Где ты была? – спросил капитан Вестер.

– Где и все горожане. Смотрела на прибывшие корабли, – ответила девушка. В мозгу царила странная легкость, почти до головокружения.

– Твой маэстро прислал из кофейни уже трех посыльных – ты ему нужна.

– И что вы ответили?

– Что ты занята и вернешься после полудня. Я ошибся?

– Вы? Такого не бывает, – заявила Китрин и в ответ на подозрительный прищур капитана звонко рассмеялась.

***

Несмотря на жару, для приема во дворце наместника Китрин надела темно-синее платье с длинными рукавами и высоким воротом, а волосы уложила под мягкий чепец, заколов его серебряной шпилькой с лазуритом – почти последней из ванайских драгоценностей. Наряд больше подходил для прохладной осени (в летную жару по спине стекала струйка пота), но появляться перед Кахуаром Эмом в более открытом платье девушка не хотела, а уж надевать подаренное им ожерелье или брошь и вовсе было ни к чему.

Встретившись с Китрин в коридоре, ясурут-полукровка отвесил ей официальный поклон, и лишь усмешка в углах губ и блеснувшие глаза напомнили о проведенных вместе ночах. Знакомые изгибы тела угадывались даже под золотистой рубахой, застегнутой у горла черными эмалевыми пуговицами. Интересно, что будет с их связью теперь, когда они уже не соперники…

На пороге их встретила поклоном бледная служанка-циннийка. В центре зала возвышался темный стол, ветви деревьев за окнами создавали иллюзию тени и прохлады. Цинна, глава наемного войска, при появлении Китрин поднялся с места и сел лишь после того, как она опустилась на стул. Тралгутка и представитель местных торговых домов не явились вовсе.

– Удачный год, – заметил цинна. – Вы уже видели корабли, магистра Китрин?

– У меня не было времени, – ответила девушка. – Слишком много дел.

– Вам стоит сходить, поверьте. На этот раз столько диковин – целые сундуки! Шарики цветного стекла, которые звенят, лишь стоит их потереть! Я купил сразу три штуки для внучки.

– Надеюсь, ваши дела идут благополучно? – осведомился у него Кахуар Эм как-то особенно резко, к удивлению Китрин.

– Вполне, – отозвался цинна как ни в чем не бывало. – Прекрасно, благодарю вас.

Отворилась дверь, ведущая во внутренние покои, на пороге возник наместник, круглое жизнерадостное лицо которого лоснилось от пота. Он повел рукой, позволяя присутствующим не вставать.

– Церемонии ни чему, – пояснил он, устраиваясь в кресле. – Могу я предложить чего-нибудь прохладительного?

Кахуар Эм отрицательно качнул головой. Цинна, словно дожидавшийся ответа Кахуара, тоже отказался. Китрин насторожилась: на ее глазах происходило нечто, чего она не понимала.

– Благодарю вас обоих, что почтили нас своим присутствием, – продолжал наместник. – Я весьма ценю вашу преданность Порте-Оливе, лично мне и ее величеству и признателен вам за потраченные усилия. Приятно знать, что о благосостоянии города заботятся такие славные умы. И вот настал самый трудный миг – пора принять решение.

Наместник вздохнул, явно получая удовольствие от происходящего. Китрин натянуто улыбалась. Кахуар усиленно прятал глаза.

– Я тщательно изучил ваши предложения, – продолжал наместник. – Уверен, что любое из них послужило бы к процветанию Порте-Оливы. Однако я счел, что пятилетний проект, разработанный нашим гостем, больше соответствует возможностям города, чем восьмилетняя программа Медеанского банка.

Несмотря на жару, у Китрин похолодело в груди, дыхание сбилось. Кахуар Эм не предлагал пять лет! В письме стояло десять!

– Восемь лет – долгий срок, – серьезно кивнул цинна, тщетно пытаясь скрыть удовольствие.

– И ежегодная прибыль несколько завышена, – добавил наместник. – Мне очень жаль, магистра Китрин, но я вынужден вам отказать.

– Понимаю. – Китрин с трудом узнала собственный голос. – Теперь, когда все решено, могу ли я узнать условия, которые предложил мастер Эм?

– Мы партнеры, – заявил цинна. – Тут речь не только о его клане, мы действуем сообща.

– Полагаю, сейчас незачем вдаваться в подробности, – вмешался Кахуар Эм, по-прежнему избегая взгляда Китрин. Его попытка смягчить удар отчего-то показалась Китрин более обидной, чем злорадство цинны.

– Все равно ведь условия будут объявлены, – заметил наместник. – Из крайнего уважения сообщаю вам, магистра, что в предложении говорится о четырнадцати сотых со страховкой или десяти без.

Ложные цифры. Он подсунул ей ложные цифры. В тексте было шестнадцать и девятнадцать, а не десять и четырнадцать. Письмо в его кабинете было ловушкой, и она в нее попалась.

– Благодарю, господин наместник, – кивнула Китрин. – Медеанский банк высоко оценит вашу откровенность.

– Надеюсь, мы расстаемся без обид, – добавил наместник. – Ваш банк появился в Порте-Оливе недавно, но пользуется большим почетом.

– Разумеется, – ответила Китрин. В груди царила пустота – даже странно, что слова не отдавались эхом. Все происходящее походило на сон. – Благодарю за то, что пригласили меня выслушать решение. Полагаю, вам троим нужно обсудить дальнейшие дела.

Мужчины встали одновременно с ней, наместник липкими пальцами схватил ее руку и прижал к губам. С лица Китрин не сходила мудрая улыбка – маска той женщины, которой она хотела казаться. Китрин поклонилась цинне, затем Кахуару Эму – пустота в груди вдруг уступила место боли.

Тщательно следя за каждым шагом, она покинула зал, спустилась по лестнице и вышла на крыльцо. Белое небо казалось перламутровым, жаркий ветер овевал щеки, по спине и ногам стекали струйки пота. Китрин, не в силах опомниться, замерла в смятении. Зачем она здесь? Надо вернуться, обсудить подробности, подписать контракты!.. Ей ведь предстоит начать дело, так почему же она вышла, пора обратно!..

Первый всхлип вышел похожим на порыв рвоты: внезапный, резкий, неконтролируемый. Она взмолилась только об одном – не разрыдаться прямо здесь, на улице, где весь проклятый город уставится на нее, как на диковину. Широко шагая, так что натягивалось на бедрах платье, она почти бегом пустилась в лабиринт улиц, пролетела по ближайшему проулку, забилась в темный угол и только здесь, рухнув на грязные ступеньки, дала волю слезам. Рыдания вырывались из горла, чуть не раздирая грудь, и она закусила руку, чтобы не выть в голос.

Проиграла. Она проиграла. Все надежды и чаяния пошли прахом. Ее контракт отдали другому, а ей, скудоумной потаскушке, уродине-полукровке, только и остается рыдать в проулках. С чего она вообще возмечтала о победе? Как могла надеяться?

Мало-помалу всхлипы стихли; Китрин поднялась на ноги. Осушила слезы, высморкалась в подол, отряхнула платье. И побрела домой. Унижение тяжко давило на плечи, нашептывало гадости. Много ли Кахуар рассказал сообщникам? Похвастался ли, что затащил ее в постель? Тот старый цинна в зале наместника, должно быть, наслышан о каждой черточке ее тела? Кахуар знал каждый ее шаг еще прежде, чем она все придумала и спланировала. И наверняка велел слугам не вмешиваться, когда она среди ночи полезет в его кабинет. Может, они прятались по закоулкам и со смехом тыкали пальцами в идиотку, которая считает себя умнее других.

У дверей банка она услыхала голоса Маркуса, Ярдема и куртадамки: обыденный разговор – ни злобных интонаций, ни смеха. Тюльпаны колыхались под ветром, лепестки разлохматились, алый цвет донышка стал черным. Китрин хотела было войти, но пальцы замерли на полпути к щеколде; девушка так и стояла почти целую вечность, не в силах переступить порог и оказаться среди тех, кто заменял ей семью, друзей, любовь, – среди собственных же наемных стражников. Ей отчаянно хотелось, чтобы Ярдем Хейн вышел и наткнулся на нее у порога, чтобы Кэри забрела на их улицу, чтобы Опал восстала из океана и задушила ее прямо здесь же, у дверей банка.

В конце концов она поднялась по боковым ступеням. В своей комнате она сбросила платье и села на кровать в одной рубашке. Пот не высыхал, не холодил кожу.

Она проиграла. Даже сейчас слова казались бессмысленными, она не могла поверить. Проиграла. Слезы иссякли, боль ушла или, скорее, затихла и уснула, как пантера после охоты, готовая вновь напасть при случае. Китрин не чувствовала ровно ничего. Как будто умерла.

Проиграла. И ревизор уже в пути.

Солнце проползло по небу, миновало зенит, склонилось к закату. Китрин села на постели. Звуки улицы стали иными – ленивый, неспешный шум знойного дня сменился оживленными вечерними голосами. Хотелось в уборную, но сама мысль показалась смешной: после пролитого пота и слез вряд ли в теле еще осталась жидкость. Однако природа требовала своего, и, когда нужда стала нестерпимой, Китрин поднялась и отыскала ночную посудину.

Тело, которое заставили встать, дальнейшим движениям поддавалось уже легче. Стянув с себя рубашку, Китрин бросила ее на пол и взяла легкое вышитое платье – подходящее хотя бы потому, что само попалось в руки. Одевшись, Китрин спустилась по ступеням и вышла на улицу, даже не заперев за собой дверь.