Читать книгу "Третий роман писателя Абрикосова"

ПЯТЫЙ В МУНДИРЕ

Всего их было шесть. В программке так и было написано – шестеро в мундирах. И фамилии. Его фамилия была пятой: В. Крутилин. Витя Крутилин, господи боже ты мой…

Но его самого Марина сначала не рассмотрела. Они с мужем сидели на левой стороне – места восьмое и девятое, места отличные, тем более в четвертом ряду партера. А эти шестеро в мундирах выходили тоже слева, и тут же останавливались, так что она видела только троих и руку четвертого, потому что остальных закрывала железная загогулина от декорации, вроде водосточной трубы. Декорация изображала современный неуютный город, как он давит на душу молодых героев. Шестеро в мундирах тоже преследовали этих молодых героев, вернее, не преследовали, а символизировали давящую мощь государственной машины, слежку, тоталитарный режим и все такое.

Если бы Марина сидела справа или хотя бы посередине, она бы постаралась разглядеть, на что сейчас похож Витя Крутилин. Но эти шестеро в мундирах все время стояли, наполовину прячась за левым выступом декорации, а когда они вдруг стали маршировать по сцене, она как раз уронила программку. Муж подхватил программку и подал ей, а когда она подняла голову – все, они уже промаршировали и скрылись, только мелькнула спина шестого.

Кстати, эти шестеро ничего не делали по ходу пьесы. Молчали, стояли, символизировали, и все. Только первый говорил что-то отрывистое и специально непонятное – вроде бы отдавал остальным какие-то приказания. Типа «стой», «равняйсь» и тому подобное. Такие вот грубые команды будто бы по-немецки, но на самом деле вовсе не по-немецки, потому что немецкий Марина знала – слава богу, закончила иняз именно с немецким языком, и как раз сейчас у нее решался вопрос с работой в Академии внешней торговли.

Вообще Марина с мужем довольно редко ходили в театры, но этот театр недавно стал очень знаменитым, а именно вот этот спектакль – просто главное событие, вся Москва ломилась, включая дипкорпус. Марине было приятно, что их машина встала у желто освещенного тротуара рядом с целой выставкой иностранных автомобилей. Японское посольство, английское, канадское – это муж научил ее разбираться в номерах посольских машин.

А с Витей Крутилиным она училась в одном классе, все десять лет. Известная история – сначала это был мальчик как мальчик, а к концу девятого класса все вдруг наперегонки бросились с ним дружить и выяснять про него разные подробности. Девочки из класса ходили к нему в гости, рассказывали, какая там большая трехкомнатная квартира, современная такая, окна во всю стену. А живут они там со старшим братом, потому что родители у них за границей, в Африке, в Камеруне. Папа – военно-морской атташе, капитан первого ранга. А брат – оператор с киностудии «Мосфильм», работает с известными режиссерами, по всей квартире фотографии разных артистов с надписями на память, и еще цветные календари с девушками в купальниках и даже без. «Ах, ах, какой кошмар!» – иронично усмехалась Марина. Она ни капельки не завидовала и не огорчалась, что ее не позвали. А девочки рассказывали, как они там сидели и слушали музыку на магнитофоне «Грундиг» и пробовали настоящий французский коньяк. И еще там были мальчики из сорок первой школы, из той самой, на Патриарших прудах, и еще была одна студентка факультета журналистики со второго курса. «Это она к его брату в гости приходила?» – уточняла Марина. «А вот и нет, – посвященно улыбались девочки. – А вот представь себе, к нему». Они гордились, что к их однокласснику-десятикласснику приходит студентка второго курса. А как же, другой уровень, другая ступенька, очень лестно причаститься. Другая жизнь овевала девочек своим крылом, и они ласково жмурились в теплых потоках, несущих аромат нездешних вин и далекую музыку. Словно моряки, приближаясь к Мадейре… А она?

А что она? Биренбаум Марина, первая ученица, главная отличница, и по списку тоже первая, потому что Антипова Лена проучилась у них только седьмой класс и кусочек восьмого, а потом снова уехала, у нее отец был военный, кажется. Биренбаум Марина, с толстой черной косой и кружевным воротничком на школьном форменном платье. Такая несомненная отличница, что когда она случайно отвечала чуть похуже, то ее просто отправляли на место, чтоб спросить в другой раз и поставить законную пятерку. В общем, за десять лет они с Витей Крутилиным ни разом словом не перемолвились. Даже близко друг к другу не подходили. Ну, может быть, когда были совсем маленькими, и был в школе странный такой предмет «ритмика», проще говоря, танцы, и их учили танцевать, представьте себе, полонез и мазурку – танцы тоже были коллективным действом, – тогда, возможно, они вышагивали парой под фортепьянные рыдания Огинского. Возможно, еще раньше их ставили в пару на прогулке, но это опять-таки было лишь возможно. Как сказал бы злоязыкий Маринин муж, утешение имени Гаусса, то есть из области теории вероятностей. Что же касается областей реального, то они с Витей Крутилиным действительно ни разу слова друг другу не сказали, как ни вспоминай.

Хотя нет, впрочем. Один раз был, смешно вспомнить. В десятом классе, ближе к весне. Он, представьте себе, снялся в кино, в роли чьего-то сына, но не просто мелькал в кадре, – нет, это была самая настоящая роль, со словами, переживаниями и крупным планом. Он пригласил в Дом кино весь класс, весь-весь, без исключения, все тридцать два человека. Как раз никто не болел. Встал и сказал, что в воскресенье утром будет общественный просмотр. И все пришли, а после просмотра подходили к Вите, поздравляли и желали дальнейших успехов – в общем, как положено. И она тоже поздравила его и сказала, что ей очень понравилось, как он сыграл. И он пожал ей руку и сказал, что очень рад. Рад, что именно ей понравилось. Что он имел в виду?

А во вторник одна девочка рассказала Марине, что потом они пошли к Вите домой, посидеть в своей компании. Выпили сухого вина, танцевали, а вечером к его брату пришли какие-то друзья, и пришлось разойтись. Витя пошел ее проводить. «Слава бога, мои были на даче до понедельника», – сказала она небрежно и замолчала, глядя куда-то влево и вверх. Но Марина ни о чем ее не расспрашивала.

Потому что она знала точно – даже если бы он пригласил ее в гости, все равно провожать бы не пошел. Да и зачем провожать – рядом ведь живем. А если бы и пошел провожать – ну вдруг, ну представим себе, – она все равно бы его к себе не позвала. И если бы он попросился, не пустила бы. Потому что у нее родители всегда дома, и папа тут же бы стал знакомиться, и усаживать пить чай, и спрашивать, чем молодой человек увлекается, и в какой вуз собирается поступать, и этак ненароком – кто его родители, где работают и какую должность занимают, и где живут, и какая квартира, и так далее, а тут мама с чаем и вареньем пяти сортов в специальной пятисекционной вазе – клубничное, сливовое, черносмородинное, райские яблочки с веточками, и коронный номер – ярко-зеленое крыжовенное с вишневым листом, так называемое царское. «Зачем эти расспросы?!» – бесилась потом Марина. «Должен же я знать, с кем общается моя единственная дочь?» – «Я бы сама тебе все рассказала!» – «Ну, ты расскажешь…» – подмигивал папа. Папа, зам. начальника ПЭО, то есть планово-экономического отдела завода имени Тевосяна, и мама, врач медсанчасти того же самого завода. Они ездили на работу вместе.

Папа всегда был замом, сколько Марина себя помнила. Зам. главного бухгалтера на одном заводе, зам. главного экономиста на другом, короткое время побыл зам. директора учетно-кредитного техникума, и вот теперь – зам. начальника ПЭО. Его даже хотели назначить начальником этого самого ПЭО, но он отказался, потому что метил в заместители начальника ПЭУ – планово-экономического управления, уже не отдела на заводе, а управления в главке. Потом это, правда, сорвалось, но папа даже гордился этим. «Если бы я ходил перед ними на задних лапках, я давно был бы замминистра», – надменно говорил он. «А почему тогда не министром?» – спрашивала Марина. «Эээ… доченька…» – прищуривался папа. Юлий Цезарь наоборот. В Риме, но вторым.

Все вечера родители были дома. Если в кино, то непременно всей семьей. Но допустим, допустим, они вдруг уехали на дачу к дяде Матвею Ильичу, папиному брату, – что само по себе случалось раз в полгода, – предположим невероятное, несбыточное – что они оставили ее одну в Москве, в пустой квартире, и вот, он пошел ее провожать, и они стоят у подъезда, потом в подъезде, а потом у дверей – но нет! Все равно она бы его на порог не пустила. Потому что дома тюлевые занавески, полированный сервант с парадной посудой, семейная фотография над сервантом и огромный фарфоровый кролик на пианино, семейная гордость настоящий «копенгаген». А в ванной сушатся на натянутых лесках ее кружевные манжеты и воротнички.

Свежие кружевные манжеты и воротнички Марина пришивала к школьной форме каждый вечер. Потому что девушку украшают не наряды, а чистота и аккуратность. Она это хорошо запомнила. Так хорошо запомнила, что с первой стипендии купила ношенную американскую майку с жуткой переводной картинкой.

Она поступила в иняз и на четвертом курсе вышла замуж. Это как-то незаметно случилось, между сессиями, семинарами и походами в консерваторию, хотя она на самом деле не очень любила музыку. Еще была поездка в Архангельское – правда, сам музей был закрыт, но зато хорошо погуляли вокруг, по разным аллеям и колоннадам, долго гуляли, но все равно ничего не было решено, ничего ей не было ясно, а потом она очнулась в двухместном купе поезда «Эстония». Они ехали в Таллин, в свадебное путешествие. На перроне махали руками мама с папой, дядя Матвей Ильич с женой и новая родня, разумеется. Поезд дернулся и поехал. Марина посмотрела на своего мужа. Его звали Миша Галицкий, аспирант химфака МГУ. Она рассмеялась.

– Ты что? – осторожно спросил он, боясь обидеть.

– Ты сейчас кандидатскую защитишь, а потом докторскую тоже будешь защищать?

– Конечно. – Он пожал плечами. – Обязательно.

– Молодец. – И она поцеловала его в щеку. – Все правильно.

Он не обманул. Сейчас у него докторская уже апробирована в Институте органических соединений, а сам он, на минуточку, замдиректора по науке в НПО «Биотрон». Для сорока лет – выше головы.

Шестеро в мундирах меж тем вышагивали по сцене, и она наконец разглядела пятого, Витю Крутилина, его тонкий нос и подбородок чуть вперед. Он очень старался, играл во всю меру отпущенного, изо всех сил изображал тупую власть и давящий тоталитаризм, бухал сапогами по полу, разворачивал плечи и ел глазами начальство. А начальник подавал команды этаким условно-немецким рявканьем, на что все они щелкали каблуками и делали равнение направо. Почему немецкий колорит, зачем? Ведь пьеса вроде про нашу жизнь. Ах да, аллюзия. Но такая, извините, небогатая аллюзия, что Марина поморщилась и снова заглянула в программку. Шестеро в мундирах – А. Лесков, В. Аркин, Б. Садовский, Э. Вихор, В. Крутилин. С ума сойти… И еще М. Барчук. Витя Крутилин, с ума сойти.

В антракте пошли в буфет. Муж усадил Марину за столик и пошел к стойке. Марина глядела, как через головы стоящих в очереди он набирал на картонный поднос бутерброды, протягивал деньги буфетчице – так, чтоб без сдачи. Марина смотрела на красивую, широкую спину мужа и думала, что пятый в мундире – это, конечно, смешно, но, может быть, в других спектаклях у него более приличные роли, и вообще, может быть, он только что перешел в этот театр, и его только пробуют, дали на пробу эпизодик, а даже если нет, то все равно лучше здесь играть пятого в мундире, чем Гамлета где-нибудь в урюпинском передвижном театре. Ничего. Ничего страшного. Все образуется. Дай ему бог.

Подошел муж, неся бутербродики с рыбой и красной икрой и две откупоренные бутылки «Фанты».

– Это что – «Фанта»? – возмутилась Марина. – Гадость какая! Принеси, пожалуйста, минералки. Или чаю, сока, не знаю…

Муж кивнул и пошел к буфету, смешался с толпой. Марина посидела недолго, съела два бутерброда и отправилась в зал, на свое место.

Когда уже гасили свет, прибежал муж.

– Ты где была? – зашептал он. – Я обыскался! Я принес боржом со второго этажа, там тоже буфет…

– Умница! – перебила Марина. – Ты бы еще три часа ходил.

– Мариша… – увещевательно пригнулся к ней муж.

– Началось уже! – огрызнулась она. – Сиди тихо!

И сама, сложив руки на груди, уставилась на сцену.

Он попытался прикоснуться к ее локтю, но она отдернула руку. Он обиженно вздохнул – для нее, чтоб она слышала, а сам тихонько улыбнулся. Ему нравились вот такие непонятные приступы злобы, когда она вся белела и дрожала, и отворачивалась, и больно отбрасывала его руки, потому что потом она быстро отходила, просила прощения, иногда даже плакала, и любила его особенно сильно, немножко виновато, покорно и нежно.

Тем более что как раз сегодня дети ночевали у бабушки с дедушкой.

ВЕЧЕР ПОСЛЕ ПОБЕДЫ

После чужой победы, разумеется! Победитель прошел мимо меня, сказав на ходу нечто одобрительно-ободряющее, несколько слов, которые в подобных случаях обязан сказать своему провалившемуся коллеге его более удачливый собрат. Кажется, он даже потрепал меня по плечу, то есть не потрепал, а положил руку мне на плечо и этак сочувственно сжал – крепись, мол, брат, бывает… И я, кажется, даже пожал ему руку. Положил руку поверх его руки, намереваясь сбросить ее со своего плеча, но тут он молниеносно сменил жест – потрепывание на пожатие, – и я, что поделаешь, ответно пожал его пальцы. Он отошел на несколько шагов и остановился, о чем-то очень срочном и конкретном говоря со своим редактором. Дело в том, что они объявили конкурс. Я чуть волком не завыл, когда редактор сообщил мне по телефону эту веселенькую новость. Какой, к чертовой матери, конкурс?! Мой сценарий был взят на договор уже почти два года назад, я послушно ходил на редколлегии, послушно кивал на все замечания, послушно делал второй, третий, энный вариант, и вся эта волынка была – как объяснял редактор – только лишь из-за того, что не было места в плане. Но вот место в плане замаячило, все сроки вышли, пора было уже утверждать этот вынувший из меня все жилы сценарий, как вдруг – конкурс. В целях дальнейшей демократизации производственно-творческого процесса. И я почувствовал, что редактор тихонечко готовит меня к проигрышу. Конечно, другого человека редактор не стал бы предупреждать, наоборот, с другим человеком он постарался бы сделать все неожиданно, потому что другой человек, прослышав об этом идиотском конкурсе, немедленно бросился бы стучаться во все двери, жаловаться и писать письма «вплоть до», и вообще поднял бы несусветный шум, никакого конкурса бы не допустил, и торжественно занял бы свое законное, свое выстраданное место в плане. Но то – другой человек. А редактор, видно, сразу меня понял и раскусил, он знал, что никаких писем я писать не буду, и к начальству тоже не побегу. Редактор понял, что самое большее, на что я способен, – это устроить скандал непосредственно на худсовете, и вот, он меня готовил к провалу, тем самым предостерегая от разных глупых выкриков и хлопанья дверьми. Выходило, я его и благодарить должен – будь это все внезапно, я бы, конечно, сорвался, ничего бы не добился, только опозорился бы перед всеми. Конечно, сорвался бы – ведь два года работы псу под хвост, два года даже не работы, а надежды. Причем не какая-нибудь пустая надежда, а планомерное, пусть медленное, но надежное продвижение к цели. Эта-то надежность меня и подвела, я ведь точно знал, что впереди большой фильм, что дело решится месяцем, ну, двумя, а там будет наконец принят сценарий, и скоро запуск в производство, а там, глядишь, и премьера, и уже какая-то известность, а значит, следующий сценарий пройдет уже легче… Это так надежно и прочно выстраивалось, так близко было, что я уже верил – все это уже мое, уже у меня в кармане, надо только чуточку подождать – ну, как перед сберкассой, внезапно закрытой на санитарный день. Ну, до завтра-то перебьемся?

А они устроили конкурс. Собственно, и конкурса устраивать не надо было, думал я. Уже одним тем, что он сумел пробиться в качестве конкурента на мое место в плане – уже этим победитель показал, кто из нас кто. Кстати, у него был неплохой сценарий, я читал. Такой острый, привлекательный, живой. Правда, у него в сценарии была только одна роль, а у меня самое маленькое пять. Пять ролей, понимаете, не персонажей, а ролей, где актерам есть что делать, переживать и выражать… Но вообще у него неплохой сценарий, и можно даже понять, почему его предпочли.

Победитель тем временем кивнул мне и пошел прочь по коридору. Я оглянулся. Дверь в комнату, где проходил худсовет, оставалась открытой. За столом, пригнувшись, стоял художественный руководитель, великий мастер современного кинематографа. Он перебирал какие-то папки – заглядывал-откладывал, откладывал-заглядывал. Я долго так на него смотрел, оно он не поднял головы.

Он и на худсовете сидел почти что молча, секретарша нас всех предупредила, что он очень устал, поскольку всю ночь сидел в монтажной, притом что только вчера прилетел из Мюнхена. И действительно, на красивом усталом лице великого мастера было написано, что он только вчера прилетел из Мюнхена и сразу бросился в монтажную, где сидел до зари, а теперь вот вынужден выслушивать все наши глупости. Поэтому к нему никто не обращался, и сам он никаких вопросов не задавал, только немножко рассказал, каков должен быть предфинальный спад в хорошем сценарии, и потом подписал протокол худсовета.

Итак, я проиграл, худсовет окончился, победитель ушел, мимо меня пробегали дьявольски красивые редактрисы и секретарши, рабочий день на студии кончался, и надо было уходить.

На студийном дворе машин было мало, все уже разъехались, шел сильный снег, оставшиеся машины стояли сугробами, и я заметил мощный бампер и квадратные фонари, торчащие из одного такого сугроба. «Вольво» последней модели, машина великого мастера.

На остановке стояла толпа народу – надо полагать, из-за снегопада автобусы ходили реже. Я решил немножко пройтись. Я шел, жмурясь от снега и ни о чем не думая, и прошагал так довольно долго, пока не наткнулся на безлюдную автобусную остановку-скамейку, а над ней косая крыша на черных железных столбиках. Я зашел под эту крышу и стал отряхиваться от снега. Скоро подошел автобус.

Ах, как хорошо было бы сейчас написать – «подошел автобус, осветил снег и черные железки на остановке, раскрылись двери, я шагнул в желтое тряское тепло, сел и потихоньку стал приходить в себя…». Хорошо бы, конечно, но я не сел в автобус. Я вдруг понял, что не хочу домой. Автобус постоял и уехал. Не то чтобы я не хочу, а не могу. Посмотрел на часы – семь, самое начало восьмого. Я как будто очнулся – два часа прошло, а что было в эти два часа, кроме сильного снега и хождения по незапомнившимся улицам, – не знаю… Нет, отчего же – прекрасно знаю. Я просто гнал от себя мысли о возвращении домой.

А победитель, наверное, сейчас пирует с друзьями. Или просто сидит дома на диване, вытянув ноги, и в который раз пересказывает жене, как ловко он обошел своих соперников, – то есть меня, меня! – а жена глядит на него влюбленными глазами, и в который раз убеждается, что ее муж – самый сильный, умный и удачливый человек на свете.

Чего не скажешь обо мне, увы. А главное, я же почти два года ничем другим не занимался, ничего серьезного у меня не шло в параллель, только один этот сценарий, жили в долг и ждали этого дня, и вот, день настал и уже проходит – и что же?! Ужасно, но я только сейчас вспомнил, что не позвонил домой. Рабочий день на студии кончается в шесть, но до шести никто не сидит, и жена это прекрасно знает, а сейчас уже начало восьмого – что она думает? Утешает себя, что я сейчас праздную победу, пирую с друзьями, и в веселой суете просто забыл позвонить, и сейчас позвоню, с минуты на минуту? Или она все уже поняла?

Рядом с остановкой стояла телефонная будка, но у меня не было сил позвонить домой. Трубку снимут тут же, и родной тихий голос спросит – «ну как?», – и что я отвечу? И что услышу в ответ?… Я понимал, что виноват, что кругом виноват, с обеих сторон виноват – и что два года потерял, вылизывая этот проклятый сценарий, и что допустил этот треклятый конкурс, не побежал в дирекцию, в Секретариат Союза, не написал в газету, в Госкино, в ЦК партии, не поднял бучу, и поэтому не могу сказать печально и гордо – да, я проиграл, но я дрался, я сражался и бился. Ничего я не сражался, и поэтому было стыдно, и не было сил опять, уже в который раз, молча сидеть на кухне, молча жевать остывший ужин, смотреть в угол и выслушивать молчание. Такие ситуации надо уметь вымолчать. Куда деваться – мы с женой вымолчим и этот провал, и с деньгами как-то перекрутимся, не помрем с голоду, и я в сотый раз буду все начинать сначала, затевать, надеяться и ждать, и все пойдет по-прежнему, и никто не взбунтуется – ни жена, ни я, никто… И я дождался автобуса и поехал домой – кошмарный финал унылого сценария.

Когда я завернул из арки во двор, то сразу наткнулся на квадратную корму только что остановившегося автомобиля. «Вольво» последней модели. Великий мастер открыл дверцу и простер ко мне свои руки в больших мягких перчатках. Левой рукой он снимал правую перчатку, это было медленно и сквозь метель, это был сон, блаженное видение, счастливый конец, наспех пришлепнутый к тяжелому фильму. Великий мастер потряс мне руку, великий мастер был счастлив, что так удачно меня застал, он говорил, что его хотели обмануть, эти ужасные люди – «вы понимаете, о ком я, ммм?» – эти люди ввели его в заблуждение, он просто не читал моего сценария, но случайно увидел его на столе, раскрыл и не мог оторваться, прочитал его залпом. «Залпом, залпом!» – повторял великий мастер, даря мне себя, свои восторги, залпом упиваясь волшебством своего неожиданного появления. Все уже решено – он ставит этот фильм. Он уже забросил экземпляр в дирекцию.

Великий мастер затащил меня а машину, там пахло кожей, одеколоном и трубочным табаком – как и положено великому мастеру, он курил трубку, длинную и чуть выгнутую, с белой точкой на черном мундштуке. Красивые руки великого мастера свободно лежали на заграничном замшевом руле, и он рассказывал мне, как он видит сценарий, и сообщил, кстати, что сам будет играть главную роль. Это его роль – маленький провинциальный начальник, который неожиданно получил огромное повышение, перескочил через десять ступеней карьеры и растерялся перед громадой собственной власти. Великий мастер даже сыграл мне один кусочек – вышел из машины и меня вытащил, пересадил на свое место, на водительское, а сам показал, как человек впервые в жизни садится в роскошную машину, и камера должна увидеть его тайное смущение, как он исподтишка разглядывает приборную панель автомобиля, разные немыслимые кнопки и клавиши. Был у меня в сценарии такой эпизод, и великий мастер его блистательно сыграл, вылепил притворно-барскую осанку и любопытно-испуганный прищур. Актер он был классный. «И все ясно сразу без слов, и вообще, нашему искусству не нужны лишние слова, верно?» «Верно, верно», – кивал я. Все верно, не надо лишних слов, я счастлив, наступил хороший конец, пришла заслуженная победа, я вышел из машины, великий мастер снова пересел за руль, опустил стекло и попросил меня завтра приехать на студию, привезти экземпляр сценария для него. Он еще раз пожал мне руку, улыбнулся, одаряя собой, включил мотор и, плавно набирая обороты, скрылся в метельной пелене.

А я шагнул в подъезд, вызвал лифт, стал отряхивать снег с воротника и шапки, и вдруг вспомнил про победителя. Про то, как он сейчас пирует с друзьями и ловит влюбленные взгляды жены, а ночью она будет шептать ему, что он самый лучший, самый сильный и прекрасный на свете, и как она счастлива, как ей хорошо с ним, но это только до утра, потому что утром на студии ему все объяснят. «Ошибка, дорогой, – объяснят ему. – Ошибка, накладка, недоразумение, но вы не горюйте, человек вы способный, вот и работайте, пишите, а как напишете – приносите, почитаем, обсудим…» Он будет стоять, стараясь не сутулиться, и будет выдавливать из себя спокойную, ироничную и независимую улыбку.

Я-то знаю, чего стоит изобразить такую улыбку.

Сосед, вошедший в подъезд следом за мной, стал громко обтопывать сапоги от снега. Мы поздоровались. Подъехал лифт.