Текст книги "Клинок инквизиции"
![](/books_files/covers/thumbs_240/klinok-inkvizicii-81159.jpg)
Автор книги: Диана Удовиченко
Жанр: Боевое фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 1 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Диана Удовиченко
Клинок инквизиции
В 1485 году инквизиторы Яков Шпренгер и Генрих Инститорис, авторы знаменитого «Молота ведьм», по поручению папы Иннокентия приехали в маленький городок Равенсбург, дабы искоренить ереси. Там они обвинили в колдовстве и сожгли сорок восемь человек.
Пролог
Утром в офисе фирмы «Сенкевич INC» разом отказались работать все телефоны. Молодые люди в дорогих костюмах озадаченно хмурились, девушки нервно давили наманикюренными пальчиками на кнопки. Потом все схватились за мобильные, но и те, независимо от оператора, хранили мертвое молчание.
В это время на первом этаже, в помещении службы безопасности, серьезные мужики в униформе охраны спешно надевали бронежилеты и проверяли оружие.
Такие же серьезные мужики, но в полицейской форме, окружили сверкающую зеркальными стеклами высотку «Сенкевич INC».
В офисе начальник службы безопасности, коренастый седой человек лет сорока пяти, нажал кнопку селектора:
– Петрович, группа к бою готова.
– Хорошо, – ответил хрипловатый баритон, – действуйте по плану «а».
Охранники переглянулись: план «а» предполагал вооруженное сопротивление, возможности сдаться в нем не предусматривалось.
Седой включил громкую связь, по коридорам здания разнесся его спокойный голос:
– Пожарная тревога. Внимание. Пожарная тревога. Всем сотрудникам немедленно выйти из кабинетов и проследовать вниз, в помещение подземной парковки. Лифтами пользоваться запрещено. Начальникам отделов обеспечить быструю эвакуацию сотрудников.
Главы отделов, разумеется, понимают, что нет никакого пожара, есть наезд. Выпроводив работников, останутся на местах – уничтожать «лишние» документы. Хотя… самый опасный компромат уже подчищен – Сенкевич давно ожидал рейдерского захвата либо штурма органами, что, в конце концов, почти одно и то же.
– Внимание. Пожарная тревога…
По лестницам побежали испуганные клерки. Начальник службы безопасности поглядывал на часы: должны успеть вывести людей через потайной ход в соседнее здание – так их, по крайней мере, не подстрелят случайно. Распоряжение Сенкевича однозначно: рядовые сотрудники не должны пострадать. Девки с пацанами ни при чем, зелень… Седому и его ребятам терять нечего, прошли вместе с Петровичем с начала девяностых, из братков, быков в люди поднялись, нормальной жизни попробовали. Видать, хватит ее, нормальной, – за все приходится платить. Сенкевич приказал продержаться как можно дольше.
Снаружи тоже готовились к бою. Были перекрыты все подъезды к высотке, оцеплен целый район. Худощавый высокий парень в камуфляже с капитанскими погонами, стоя за полицейской машиной, кричал в рацию:
– Первая группа, пошла!
Последние его слова утонули в грохоте: на высотку опустились два «Ми-8», на крышу попрыгали бойцы. Подбежав к башенке, в которой был расположен вход, попытались вскрыть дверь. Оттуда жахнула автоматная очередь.
Внизу ОМОН вынес тараном двери и ворвался в вестибюль. Из-за колонн его встретили стрельбой.
Вертолеты поднялись, зависли напротив верхнего этажа, поливая зеркальные стекла пулеметными очередями. Несколько минут спустя пентхаус зиял уродливыми дырами. «Ми-8» улетели, с крыши на тросах спускались и запрыгивали в здание штурмовики.
Капитан возле машины отдал короткий приказ водителю, сунул рацию в чехол и отправился к высотке.
В вестибюле валялись два мертвых охранника, третий, подстреленный в живот, сидел, прислонившись к стене, прижимал к ране скованные наручниками руки.
Капитан, с пистолетом на изготовку, двинулся вверх по лестнице. Судя по звукам, стрельба шла где-то этаже на четвертом.
– К нам, Дан? – приветствовал его на втором этаже лейтенант ОМОНа. – Тут уже чисто. Троих уложили. Да и наверху почти никого не осталось.
Треск автоматов вскоре стих: почти всех безопасников «Сенкевич INC» перебили, немногочисленных выживших арестовали. Отряд поднялся до самого пентхауса.
Бойцы ОМОНа быстро двигались по пустынному коридору, вышибая двери одну за другой – в кабинетах никого не было. Дан шел за ними, он был уверен: Сенкевич где-то здесь. По словам Насти, сегодня президент фирмы должен был целый день провести в офисе, ожидая важных переговоров.
Черт уже с ним, с Сенкевичем, думал Дан. Гораздо больше его сейчас беспокоила сама Настя. Сотрудница ФСБ, она работала личным помощником босса, поставляя сведения о нем в контору. По инструкции, в день штурма Настя не должна была приходить в офис. Но ее домашний с самого утра не отвечал: Дан звонил много раз, без толку.
Он слишком хорошо знал характер своей девушки: Настя была умной, толковой и изобретательной. Год отработала под прикрытием и ни разу даже не попала под подозрение службы безопасности. Но вот с дисциплиной у девицы все обстояло гораздо хуже. Настя слишком часто рисковала по собственной инициативе – информацию она при этом добывала ценную, но, стороной узнавая о ее эскападах, Дан только и мог, что бессильно материться. Он давно уже мечтал о том дне, когда наконец разработка «Сенкевич INC» закончится, чтобы воссоединиться с любимой и нашлепать ее по прелестной заднице, на которую та постоянно находила приключения.
Настя вполне могла возомнить, что без ее поддержки захват здания не состоится, и самовольно выйти на работу. Дан был почти уверен, что так и произошло.
От удара бойца осыпалось непрозрачное стекло в широкой двери конференц-зала.
– Не стрелять! – заорал Дан.
Хозяин фирмы – крепкий, бритый наголо мужик лет пятидесяти – был здесь. Только вот перед ним живым щитом стояла Настя. Левой рукой Сенкевич крепко держал девушку за шею, правой – прижимал к ее виску пистолет.
– Дернетесь, вышибу ей мозги, – тихо произнес он, пятясь к стене, на которой висела большая электронная карта города.
Настя выглядела спокойной, только бледность лица выдавала ее страх. Отступив к карте, Сенкевич на мгновение оторвал руку от шеи девушки, что-то нажал за спиной. Мерцающая панель отъехала, открыв темный зев входа. В следующее мгновение Сенкевич с Настей шагнули туда, и карта бесшумно встала на место.
– Всем оставаться на местах, – приказал Дан.
Сам рванулся к стене, принялся ощупывать сенсорный экран. Вскоре его попытки увенчались успехом: нажатие на значок, обозначавший церковь, заставило панель отодвинуться. Только теперь за нею находилась бронированная дверь с сейфовым замком.
Вот когда пришло время порадоваться рискованным выходкам Насти: подруга разведала о странном сейфе, даже сумела подобрать к нему шифр, о чем и доложила на днях руководству. Только попасть в таинственную комнату Насте ни разу не удалось. Теперь вот попала, думал Дан, набирая длинную комбинацию цифр и букв. Хоть бы живая оттуда выбралась…
Дан потянул на себя тяжелую дверь, на мгновение замер за нею. Выстрелов не последовало. Он выскочил, быстро шагнул через порог и оказался в небольшой, тускло освещенной комнате. Пахло воском, жженой травой и какими-то химикатами. Полы были исчерчены пентаграммами и загадочными знаками, на черных стенах висели потрескавшиеся старинные картины.
Прямо напротив двери, шагах в пяти от Дана, стоял Сенкевич, продолжая прижимать пистолет к виску Насти.
– Брось оружие, – хрипло сказал Дан. – Отпусти ее. Все равно уже никуда не уйдешь. Сдавайся.
Сенкевич хмыкнул, и тут же из-за его спины показалось… нечто. Это больше всего походило на пятно фиолетовых чернил, медленно расползающееся по воде. Странная субстанция выбрасывала в разные стороны щупальца, потом подтягивала к ним «тело», разрасталась и пожирала пространство: предметы, которых касалось пятно, исчезали, будто растворялись в нем.
Продолжая целиться в Сенкевича, Дан краем глаза с опаской наблюдал, как за спиной противника пропадает кусок стены, старое продавленное кресло, напольный канделябр с черными свечами… Вскоре пятно доползло до потолка и угрожающе запульсировало над головой Сенкевича. В центре его зародился черный смерч, похожий на воронку. Тьма бешено вращалась, воздух вокруг пришел в движение. Белокурые волосы Насти развевались, словно на ветру. Девушка дрожала, и причиной тому был не пистолет у ее виска – Настя чувствовала, что за ее спиной творится что-то непонятное и страшное. Сенкевич стоял абсолютно спокойно, будто не замечал ни ветра, ни фиолетовых стрекал, которые уже расползлись по всем стенам.
– Оно ж сейчас тебя самого сожрет, – ровным голосом заметил Дан.
– Не сожрет, – усмехнулся Сенкевич.
– Отпусти ее. И сам лучше отойди…
– На, держи!
Сенкевич резким движением отшвырнул Настю, а сам сделал шаг назад и исчез в черно-фиолетовой круговерти. Девушка упала, Дан опустил пистолет, кинулся к ней, но не успел. Пятно выбросило извивающиеся щупальца, схватило Настю и втянуло в себя.
Не задумываясь, Дан прыгнул вслед за ней.
Глава первая
Дан
– Malo, nos a, libera, sed, tentationem, in… – бубнил дребезжащий голос, – inducas, nos, ne, et…
Дан медленно приходил в себя. Он лежал на чем-то твердом и холодном. Болел затылок, перед закрытыми глазами мелькали красные вспышки. Пахло воском, кровью и еще чем-то противным. Судя по шарканью ног, покашливанию, шепоткам, вокруг было немало людей.
Он не торопился открывать глаза, пытаясь восстановить в памяти предыдущие события. В первое мгновение решил, что находится в офисе Сенкевича, в потайной комнате, где случилось что-то странное. Но холод, сковавший тело, натолкнул на другую мысль. Может, он в морге? И кажется, лежит совсем голый… Приняли за мертвого? Тогда почему здесь столько народу?
– Nostris, debitoribus, dimittimus…
Голос Дану определенно не нравился, и слова тоже. Что-то они смутно напоминали…
– Tuum, nomen, sanctificetur…
Что-то липкое коснулось груди, мазнуло крест-накрест, оставив на коже вонючий след. Этого Дан уже вынести не мог. Он открыл глаза и увидел прямо над собой козлиную морду.
– Caelis, in, es, qui… – проблеял козел.
Под уродливой маской скрывался хлипкий мужичок в рясе, расшитой странными узорами. Дан лежал на чем-то вроде каменного стола. Он покосился влево: там, на стене, висело нечто настолько жуткое, что сознание отказывалось в это верить. Справа стояли угрюмые мужчины и женщины – человек двадцать – одетые как статисты из фильма о средневековом простонародье.
– Noster, Pater![1]1
«Отче наш», при отправлении черной мессы читается задом наперед.
[Закрыть] – выкрикнул мужик в рясе и поднес к горлу Дана мясницкий нож.
– Ах ты, с-сука!
Дан перехватил руку, выкрутил, приподнялся, резко ударил по локтю. Раздался хруст, козломордый взвыл. Вскочив, Дан подхватил выпавший из его пальцев нож, изо всей силы двинул мужика рукоятью в висок. Человек рухнул на пол. Истерически вскрикнула женщина, ее вопль подхватили еще несколько тонких голосов.
Дан осматривался, ища выход. Это явно была заброшенная маленькая церковь или часовня, освещенная множеством черных свечей, которые стояли прямо на полу. Облупившиеся фрески, возле стены каменный алтарь, к нему он сейчас и прижимался спиной. Кажется, над ним еще и распятие висело, только какое-то странное – Дан смутно видел его, когда очнулся… Вспомнив об этом, он быстро обернулся – благо люди были довольно далеко.
На стене действительно висел крест… С прибитым к нему грудным ребенком. Показалось, младенец еще дышит. Секта? Сатанисты? Дан отвернулся, больше не сдерживая холодную ярость. Теперь он точно знал, как поступит.
От группы наблюдающих отделились двое, пошли на него – высокий пузатый мужик и субтильный парнишка с кинжалом. Здоровяк что-то говорил, кажется, на немецком, и похлопывал по ладони сложенной вдвое веревкой.
Толстый двигался неторопливо, вразвалочку – явно не боялся противника. Приблизился, растопырил руки, словно для дружеских объятий. Не задумываясь, Дан прыгнул на него, пырнул в живот и с силой дернул нож вверх, вспарывая брюхо. Мужик захрипел, облил ноги Дана потоком крови, и осел, придерживая обеими руками вывалившиеся кишки. Только бы не поскользнуться, мелькнуло в голове.
Второй нападавший растерялся, испуганно задергался из стороны в сторону.
– Жри! – Мясницкий нож полоснул мальчишку по горлу.
Парень упал на Дана, чужая кровь хлынула на грудь и руки. Зрители голосили. Дан отшвырнул труп и двинулся на них.
Люди попятились, потом расступились, пропуская вперед человека с мечом. Этот держался уверенно, двигался быстро и ловко. Не дожидаясь, пока он приблизится, Дан с резким выдохом метнул нож.
Лезвие глубоко вошло в глаз мечника. Человек стал медленно заваливаться назад.
– Бинго! – победно завопил Дан.
Зрители ответили испуганными криками.
Дан подскочил, вырвал у раненого меч и пошел на оставшихся, бешено скалясь и выкрикивая отрывистые маты. Абсолютно голый, залитый кровью с ног до головы, он производил на людей сокрушительное впечатление. Никому не хотелось связываться, тем более что за спиной безумца уже валялись три покойника.
Дану было плевать. Перед глазами вставал то трупик ребенка на кресте, то козломордый с занесенным ножом. Он врезался в толпу и принялся крошить направо и налево, не разбирая, кто перед ним – мужчина или женщина.
Как испуганные овцы, оставшиеся в живых побежали к выходу, толкая и давя друг друга. Дан шел за ними, размахивая мечом, и каждый взмах стоил кому-нибудь головы.
Вдруг взгляд его упал на одинокую, скорчившуюся в углу фигурку. Девчонка. Лет двенадцати на вид, босая, в простой белой рубахе на голое тело. Серебристые волосы распущены, рассыпаны по плечам. Она даже не пыталась бежать, только дрожала, всхлипывала и неотрывно смотрела на Дана. В круглых голубых глазах отражался ужас. Она настолько отличалась от сатанистов, что Дан позабыл о ярости, подошел, присел на корточки:
– Ты что здесь делаешь?
Девчонка затряслась еще сильнее, выдавила со всхлипом:
– Ich verstehe nicht…[2]2
Я не понимаю (нем.).
[Закрыть]
Опять немецкий. Да куда ж он попал-то, черт возьми? Дан с трудом наскреб в памяти несколько слов, спросил:
– Шпрехен… ты… зи русиш? Как тебя зовут? Что ты здесь делаешь?
Она затрясла белокурой головой:
– Verstehe nicht… Verstehe nicht… Tцte mir nicht…[3]3
Не понимаю… Не понимаю… Не убивай меня… (нем.)
[Закрыть]
Дан заглянул ей в лицо, помахал ладонью перед глазами. Зрачки были сужены, не реагировали на движение, и, похоже, она плохо соображала. Находилась под воздействием какого-то наркотика? Ясно было одно: девчонка никакая не сектантка, скорее всего, такая же жертва, как он сам – неудавшаяся, к счастью.
Он протянул руку:
– Вставай, пошли отсюда.
Девчонка взвизгнула, закрыла лицо ладонями, вжалась в холодную стену.
– Ну да, – вспомнил Дан. – Я ж голый и весь в кровище… Погоди.
Сначала он снял со стены распятие, осторожно положил на алтарь, коснулся тонкой шейки ребенка. Тот не дышал. Выматерившись, Дан подошел к мертвецу с ножом в глазнице, мысленно прикинул его габариты – штаны точно коротковаты, но ничего не поделаешь. Зато плащ хорош, плотный и теплый, подбитый мехом. Только сейчас он ощутил, какой холод стоит в часовне. Тряпки остальных были изрублены или пропитались кровью. Дан сдернул с мертвой женщины передник, наскоро обтерся, потом невозмутимо раздел покойника, натянул его одежду, подпоясался. Проделывая все это, мысленно гадал, где он оказался. Ничего, кроме идиотского предположения, что его снимают в реалити-шоу, не придумалось. Но какое реалити, если труп – вот он? Уж покойников Дан повидал немало, спутать не мог. Хрен с ним, решил наконец, по ходу разберусь. Сейчас главное – свалить отсюда как можно дальше, вдруг недобитки вернутся с подмогой? Убрав меч в ножны, вернулся к девчонке, завернул ее в трофейный плащ:
– Теперь порядок? Пошли.
Она вроде бы поняла, попыталась подняться, но со стоном съехала вниз – ноги не держали. Точно опоили чем-то, решил Дан.
– Ладно, держись за шею.
Подхватил девчонку на руки – та была худенькая, почти невесомая. Застонала и обмякла, провалилась в обморок. Дан прошагал к двери, вышел на крыльцо.
Стояла глубокая ночь. На пустыре вокруг часовни горели факелы, вокруг их пламени нежно посверкивала падавшая с неба холодная морось. Шумела толпа – женщины в длинных платьях, теплых накидках и чепцах, мужчины в замызганных серых плащах. Все смотрели недобро, с угрозой. В свете факелов Дан заметил недорезанных сектантов: их связали, каждого держали по два человека. Судя по избитым физиономиям, уродам неплохо досталось – причем без скидки на пол и возраст.
К Дану тут же бросилась немолодая худощавая женщина, вцепилась в девчонку, заголосила:
– Martha, mein Tochter! Sie ist tot![4]4
Марта, доченька! Ее убили! (нем.)
[Закрыть]
– Sie lebt noch[5]5
Она жива (нем.).
[Закрыть], – неожиданно для себя ответил Дан и сам удивился. Что-то словно переключилось в голове, и он стал понимать немецкий, как родной.
Мать не слышала его, гладила спутанные волосы дочери, причитая:
– Моя девочка, моя милая девочка…
– Хватай его! – раздался злобный голос из толпы. – Хватай колдуна!
Люди подступили ближе, выставляя вперед факелы, точно хотели сжечь его прямо сейчас. С такой оравой не справиться, подумал Дан. Еще девчонка на руках… Но тут она открыла глаза и прошептала:
– Мама…
Женщина зарыдала еще отчаяннее и принялась покрывать поцелуями ее лицо.
– Он меня спас от колдунов, – тихо проговорила девочка, указывая на Дана.
Мать рухнула на колени:
– Ангел! Он ангел! Посланник божий!
Толпа зашумела сильнее. Дан оглядывал лица – угрюмые, испуганные, недоверчивые, удивленные… Вдруг он столкнулся взглядом с седоволосым человеком лет пятидесяти. Дан был уверен, что не знает его, но глаза… Он торопливо передал девочку на попечение матери, а сам двинулся в толпу. Люди расступались – кто почтительно, кто опасливо. Дан сам не знал, зачем ему этот человек, но что-то словно притягивало к нему. Седой, поняв его намерения, развернулся и быстро пошел прочь.
Сосредоточившись на погоне, Дан не заметил, как на пустыре появились новые люди – отряд мечников в кожаных доспехах, во главе с высоким, одетым в черное человеком. Очнулся он, лишь когда на него упала плотная сеть и кто-то сильно ударил сзади по голове. Последнее, что Дан успел заметить, – солдаты, забегавшие в часовню.
Настя
– Во имя отца, и сына, и святого духа…
Холодный металл коснулся шеи, раздался щелчок – и Настя увидела, как на пол падают длинные золотистые локоны. Ее волосы. Почему-то она стояла на коленях, покорно склонив голову… перед кем?
– Какого хрена здесь творится?
Она перехватила руку с ножницами, вывернула болевым. Прием вышел так себе, слабенький, почему-то сил не было совсем. Настя вскочила, потом уже взглянула в лицо непрошеного парикмахера. Стоявший перед нею мужчина, морщась, потирал руку. Судя по облачению, это был священник – впрочем, Настя не очень разбиралась в церковных санах. Она огляделась: просторный зал, освещенный свечами, высокие витражные окна, алтарь с иконами, статуя Богородицы – точно, храм. Половину зала занимали два ряда каменных скамей. На первой сидели женщины в строгих серых платьях и шапочках с крестами поверх белых платков. Монахини. Становилось все интереснее. Она опустила глаза и увидела, что сама облачена в белую широкую рубаху до пола.
– Was ist los mit dir, mein Kind? – спросила красивая женщина лет сорока. – Lass uns mit Tonsur weiter[6]6
Что с тобой, дитя? Продолжим постриг (нем.).
[Закрыть].
Она говорит по-немецки, сообразила Настя.
Эта тоже была монахиня, но отличалась от остальных сестер. Властным выражением лица, более богатым одеянием.
– Nein, keine Tonsur! – выпалила Настя. – Was ist denn los hier? Wo bin ich?[7]7
Нет, никакого пострига. Что вообще происходит? Где я? (нем.)
[Закрыть]
Тут же пришло осознание: она тоже говорит на немецком. Потом перед глазами все поплыло, голова закружилась, к горлу подступила тошнота. В следующую секунду недомогание прошло, зато появилась странная уверенность: она – Одиллия фон Гейкинг, девица из дворянской семьи. Это было дико и непонятно, Настя растерялась, что случалось с нею крайне редко.
– Продолжим постриг, – настаивала аббатиса.
Это аббатиса, и ее зовут мать Анна, всплыло в памяти. Настя не знала, что думать. Сумасшествие? Раздвоение личности? Бред? Черта с два! Она, Настя Савченко, не шизофреничка какая-то. «Сенкевич!» – осенило ее. Он, скотина, что-то сделал с ними, отключил и вывез… куда? В немецкий католический монастырь-то зачем? Скорее он бы просто избавился от нее и Дана: пристрелил, и все дела. Или…
Бывший работодатель увлекался всякой чертовщиной, мистикой, да еще и гипнозом баловался, Настя это точно знала. Наверняка сейчас она находится под воздействием внушения, и все эти бабы серорясые со священником ей просто снятся…
Настя снова оттолкнула мужика, подступившего к ней с ножницами:
– Да не хочу я стричься!
Парикмахер в рясе настаивать побоялся, беспомощно оглянулся на аббатису:
– Бесноватая?..
Та нахмурилась:
– Надеюсь, что нет, отец Август. – И, уже обращаясь к Насте, строго произнесла: – Одиллия, что случилось?
Настя задумчиво хмыкнула. Самой бы сообразить, что случилось… Память, подкинувшая ей загадочные сведения, пока молчала.
– Стриги, отец Август, – сказала аббатиса. – Встань на колени, дитя.
Настя упрямо помотала головой. Сон это был или нет, в ее планы вовсе не входило расставаться с прической. Да и вообще, эти дамочки в сером ей не нравились, а уж священник с ножницами – тем более.
– Бесноватая… в нее бес вселился… – шептались монашки на скамьях.
– В карцер, – решила мать Анна. – Сестра Ортензия, сестра Ванда…
Подошли две мощные бабищи, подхватили Настю под руки, потащили к выходу. В другое время она легко расшвыряла бы теток – не зря же десять лет занималась айкидо. Но сейчас тело почему-то не слушалось, потеряло привычную гибкость и силу – как будто было чужим…
Ее вывели из храма, провели через квадратный дворик. Проволокли через полутемные галереи, мрачные, освещенные редкими факелами коридоры, и потащили вниз по длинной лестнице. Сестра Ортензия сняла факел со стены, освещала дорогу.
Только теперь Настя ощутила, какой холод стоит в монастыре. Ноги в башмаках на тонкой подошве чувствовали ледяное прикосновение каменного пола. Тело под полотняной рубахой покрылось пупырышками, соски болезненно сжались, при дыхании изо рта шел пар.
Наконец она оказалась в подвале – длинном, узком коридоре, в обе стороны которого выходили зарешеченные двери с толстыми железными засовами. Сестра Ванда отперла одну из них, с силой толкнула Настю через порог. За спиной лязгнул засов, раздались тяжелые шаги удаляющихся монахинь.
Здесь было абсолютно темно. Настя вытянула руки в стороны – справа пальцы коснулись холодного камня. Она двинулась вдоль стены на ощупь. Много времени обследование не заняло – помещение было крошечным, три шага на три. В углу под ногами зашуршало. Настя наклонилась, пощупала. Солома.
– Карцер как карцер, – проговорила она, чтобы слышать звук собственного голоса.
Сверху, словно подтверждая ее слова, глухо загудел колокол. Усевшись на соломенную подстилку, Настя обняла себя за плечи и задумалась.
Итак, Сенкевич не убил ее – уже хорошо. Загипнотизировал, внушил, что она находится в каком-то другом мире – это, конечно, плохо. Еще хуже другое: она не знает, что случилось с Даном. Его этот гад вполне мог убить – у них давние счеты.
Не киснуть, сказала себе Настя. Может, Данилка и жив. Скорее всего, Сенкевич использует их как подопытных кроликов в каком-то эксперименте.
Что из этого следует? Настя много читала о техниках гипноза и знала: под внушением человек находится в состоянии измененного сознания. Не только мозг, но и тело воспринимают гипнотический сон как реальность. Если ее убьют здесь, в вымышленном мире, она вполне может умереть и в действительности, просто сердце не выдержит шока.
– А раз так, будем выбираться, – заявила Настя в темноту. – Подстраиваться и приспосабливаться.
Она сосредоточилась, отрешилась от холода и растерянности, вытаскивая из памяти всю информацию, которую внушил ей Сенкевич. Вскоре сознание захлестнул поток сведений.
Она Одиллия, младшая и любимая дочь барона фон Гейкинг. Ее отец – один из самых богатых людей Равенсбурга. О таком городе Настя слышала впервые и даже не знала, существует ли он на самом деле. Сейчас 1485 год.
В монастыре она очутилась по собственной воле – отказалась от жениха, которого присмотрел ей заботливый отец. Настя сочувственно покивала вымышленной Одиллии: неудивительно, женишок-то втрое старше девчонки, хромой, беззубый, и воняло от него страшно. Зато богат… Одиллия же была тайно влюблена в троюродного кузена из обедневшей ветви фон Гейкингов, почти нищего, но чертовски симпатичного. Вот и решила идти в монастырь.
– От несчастной любви, значит, – пробормотала Настя. – Дура ты, девочка. Надо было с ним переспать да сбежать, авось папаша бы и смирился, и подобрел со временем…
Она продолжила рыться в воспоминаниях Одиллии. Гнев отца, ее упорство, страдания, слезы, охи, вздохи, послушничество… Сегодня должен был состояться постриг. Да, Сенкевич отлично продумал «легенду»: в памяти всплывали все новые подробности. Тепло очага в родном доме, гладкость шелковых нижних рубах, сложный рисунок вышивки, которую она так и не закончила, запах цветов из летнего сада, ярко-синие глаза ее любимого Иоганна…
Настя вызвала в памяти образ самой Одиллии. Невысокая, тоненькая, с золотистыми волосами и голубыми глазами. Белесые реснички и бровки, нежный овал лица, белая кожа, персиковый румянец, вздернутый носик, тонкие губы, безвольный подбородок… Ничего особенного, короче. Грудь маленькая, вздохнула Настя, а бедра для такого роста, наоборот, тяжеловаты. И ноги коротковаты… В общем, Одиллия проигрывала самой Насте по всем статьям.
Что еще для нее приготовил чокнутый экспериментатор? Захотелось устроить Сенкевичу сюрприз, воспротивиться заложенной программе. Только вот как? Продолжать упорствовать? Так ее в карцере сгноят – здесь это, видимо, просто. Дождаться появления монахинь, напасть на них и сбежать? Увы, она сейчас Одиллия – хрупкая барышня, сил не хватит. Что там святоши голосили о бесноватости?
Память Одиллии содержала об этом очень мало сведений. Девицу растили взаперти, не позволяли внешнему миру коснуться прелестного цветочка. Она знала только, что Равенсбург наводнен ведьмами и колдунами, они творят страшное зло, вселяя в людей бесов. Средневековье, темное время, царство суеверий, усмехнулась Настя. Однако задумалась: если монашки решат, что она бесноватая, что с ней сделают? В лучшем случае подвергнут… как это… экзорцизму и навсегда запрут в подвале, в худшем – отправят на костер.
Такой расклад Насте не понравился. Ни в коем случае нельзя было допустить, чтобы ее приняли за одержимую. Придется демонстрировать повиновение и адекватность.
Ее внимание привлек странный всхлип. Слабый, далекий, он зародился где-то в бесконечных коридорах, нарушив привычную уже гармонию звуков подвала, состоящую из крысиного писка, шороха лапок и стука капель. Настя прислушалась. Звук повторился, теперь к нему добавились влажные шлепки, словно кто-то ступал по каменному полу мокрыми босыми ногами.
Настя ощутила резкий приступ страха. Вглядывалась в темноту, как будто могла увидеть источник загадочного шума. Вдалеке еще раз хлюпнуло, шлепнуло, потом звук сделался тише и затерялся где-то в бесконечном коридоре.
Сырая тьма словно стала осязаемой, Настя чувствовала ее кожей, как прикосновение легких, почти невесомых, бархатистых ростков плесени. Темнота касалась щек, нежно гладила пальцы, окутывала плечи влажным плащом. А потом – разродилась невнятными шепотами, проникла в уши, добралась до сознания, поселилась в мозгу, вкрадчиво лепетала на чужом языке, звала куда-то, сводила с ума…
– Нет! Нет! Пошли вон! – Настя вскочила, замахала руками, будто отгоняя навязчивых ядовитых насекомых. – Пошли!
Шепот стих. Она замерла, тяжело дыша, не понимая, что происходит, опасаясь за свой рассудок. Прислушалась. Голоса молчали.
– Вот так! – твердо сказала Настя. – Я нормальная!
До утра она дрожала на соломенной подстилке, периодически вскакивая и разминаясь, чтобы согреться. Когда монастырский колокол ударил пять раз, дверь лязгнула, открываясь, и в карцер вошла аббатиса, которую сопровождали те же две здоровенные бабищи с факелами, готовые в любой момент скрутить непокорную послушницу. Сестра Ортензия выше подняла факел, мать Анна внимательно всмотрелась в лицо девушки:
– Как ты себя чувствуешь, дитя?
– Прости, мать Анна, – пролепетала Настя. – Я поддалась греховному соблазну. – И едва слышным шепотом добавила: – Вспомнила человека, которого любила…
Аббатиса понятливо кивнула:
– Ты избавишься от вожделений плоти, дитя, призвав на помощь духовные блага. Молитва, пост, отречение от мира очистят тебя. После, на обвинительном капитуле, ты покаешься в своем грехе и получишь наказание. А сейчас ты готова принять постриг?
Настя послушно склонила голову.
Вечерний Равенсбург лежал перед ним серым невнятным пятном. С неба, взлохмаченного тучами, падали ледяные иголки редкого дождя. Сумерки сгущались, пожирали дома, деревья, мощенные камнем улочки. Редкими мутными светляками желтели в темноте освещенные окна. Их становилось меньше и меньше – горожане гасили свечи, ложились спать. Он усмехнулся. Спите спокойно, пока можете, добрые люди. Скоро ночью будет не до сна, вы станете дрожать в своих постелях, молясь, чтобы ваш дом миновала беда, а день покажется страшнее самого тяжелого кошмара. В Равенсбург идет настоящее, истинное зло.
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?