Текст книги "Клинок инквизиции"
![](/books_files/covers/thumbs_240/klinok-inkvizicii-81159.jpg)
Автор книги: Диана Удовиченко
Жанр: Боевое фэнтези, Фэнтези
Возрастные ограничения: +16
сообщить о неприемлемом содержимом
Текущая страница: 5 (всего у книги 22 страниц) [доступный отрывок для чтения: 6 страниц]
Разбуженный староста долго ужасался и благодарил защитников. Ему из-за плеча вторила хорошенькая дочка, даря Андреасу такие восхищенные взгляды, словно это он один голыми руками справился со всей стаей. Барон важно кивал и загадочно улыбался.
– Теперь моему отряду нужно место для ночевки, – сказал Волдо.
– Входите, добрые господа, – запричитал староста. – У нас всем места хватит.
Усталые, промокшие ближние заворачивались в плащи, укладывались на пол.
– Клинок, Ганс, в караул, – приказал Волдо. – А ты куда собрался?
Андреас направился к двери вслед за друзьями.
– Душно здесь, – вздохнул он. – Я, пожалуй, найду себе скромный приют в яслях, на сене…
– Барончику наша вонь не по нутру, – рассмеялся Энгель.
Снова полил дождь. Дан с Гансом обошли деревню, потом устроились под крышей яслей. Андреас как всегда витиевато пожелал спокойной ночи и удалился за перегородку, на сеновал.
– Плохо… – прошептал Ганс, глядя ему вслед.
– Что плохо? – спросил Дан, которого давно уже удивляли высказывания товарища.
Тот помолчал, потом неожиданно внятно ответил:
– Беду я чую, с детства такой. Матушка говорила, колдовство это, молиться надо, только не помогло. Вот, пошел в Христовы воины. Но все равно вижу…
Такая длинная речь поразила Дана: Ганс высказался связно впервые с момента их знакомства.
– А что ты чуешь? Что будет с Андреасом?
– Не знаю, – грустно пробормотал Ганс. – Я глупый. Только чую, что беда будет, а больше ничего не понимаю.
Отклонения в психике? То, что психологи называют тревожностью? Просто странность? Или настоящий дар предвидения? Здесь, в этой удивительной эпохе, Дан уже убедился: сверхъестественные явления возможны. В любом случае, скоро будет видно, подумал он. С Андреасом либо случится беда, либо нет. Но что может случиться, пока он дрыхнет на сеновале?
– Пойду я, деревню обойду, – сказал Ганс. – А потом ты. Чего вдвоем мокнуть?
Он с кряхтением выбрался из яслей, захлюпал башмаками по грязи.
Дан задумался. Как все же найти Настю? Казалось, прогуливаясь по улицам Равенсбурга, он заглянул под чепцы уже всем горожанкам – благо те ничего не имели против внимания прославленного Клинка инквизиции. Но ни одна из них не была Настей. Возможно, подруга в какой-нибудь из окрестных деревень? Он решил с утра пообщаться со всеми женщинами Ребедорфа. Если и здесь не найдется – потребуется время, чтобы ее отыскать. Придется обходить каждый дом Равенсбурга.
Еще грызла мысль: что, если он не успеет поймать Сенкевича, вдруг тот уже вернулся в свое время? Хотя Дан как будто чувствовал: пока его враг все еще здесь. Была какая-то внутренняя уверенность. Может, надежда? Недобитые в часовне колдуны на допросе показали, что один из их секты, Фридрих Берг, сбежал. Судя по описанию, это был человек, в котором Дан узнал Сенкевича. Шпренгер тут же отправил ближних в дом Берга, но там колдуна не было.
Печальные раздумья не помешали ему заметить тень, промелькнувшую от дома старосты в сторону яслей. Сначала Дан решил, что это возвращается Ганс, но человек был гораздо ниже ростом, шагал легко, почти неслышно.
– Стой, кто идет? – по-уставному рявкнул Дан. Чуть не добавил: «Стрелять буду», да вспомнил, что не из чего.
Тень замерла. Потом раздался робкий женский голос:
– Я это, добрый господин… Кильхен.
Стало неудобно: девчонка, наверное, по нужде выбежала, а он тут ее пугает.
– Прости, – буркнул Дан. – Проходи, куда шла…
Кильхен скользнула за ясли и исчезла. Вскоре с сеновала донеслись шорохи, писк и торопливый шепоток. Дан заглянул в щель между досками: глаза уже привыкли к темноте, поэтому он сумел рассмотреть три светлых пятна во мраке: пухлые ляжки Кильхен и мерно двигающийся между ними зад Андреаса. Барон сопел, девчонка подвизгивала в такт.
Усмехнувшись, Дан отошел: если это – та самая беда, которую пророчил Ганс, то все не так страшно. Оставалось лишь надеяться, что девка ничем не больна. Дан понятия не имел, как в Средневековье обстоят дела с венерическими болезнями. СПИДа точно нет, уже хорошо, решил он.
Вернулся промокший, грязный Ганс, доложил, что в деревне все спокойно.
Ночь прошла мирно. Ганс с Даном по очереди патрулировали Ребедорф. Волки больше не появились. В яслях было тихо, лишь сонно квохтали куры, да возились на сеновале Андреас с Кильхен.
Миновал самый черный предрассветный час, темнота стала не такой густой, постепенно выпускала деревню из объятий, делая очертания домов и деревьев все более четкими.
– Скоро хозяйки проснутся, – потянулся Ганс.
– Пойду посмотрю еще раз, – решил Дан.
Дождь лил по-прежнему. И без того мокрый плащ обвис тяжелыми складками, волочился по грязи. Дан прислушивался, но не улавливал никаких звуков, кроме ударов дождевых капель о землю, свиста ветра и скрипа деревьев. Ни в одном из домов не горел свет – деревня то ли все еще спала, то ли таилась в страхе до рассвета. Дан собрался было возвращаться. Вдруг звуки непогоды взрезал жуткий, полный ужаса женский крик – взвился до высокой ноты, перешел в отчаянный визг и оборвался…
Дан выхватил меч, оскальзываясь на грязи, кинулся на вопль, который прозвучал совсем рядом, как ему показалось, за ближайшим домом. Никого. Побежал дальше. Пусто.
– Эй! Кто здесь?
Он метался между домами, пока не столкнулся с Гансом и Андреасом. Барон, без рубахи, в плаще на голое тело, на ходу завязывал тесемки штанов.
– Что это было?
– Что-то будет… – эхом отозвался Ганс.
Втроем они снова обежали деревню, заглянули во все закоулки, сараи, ясли – ничего.
– Надо обшаривать кусты, – решил Дан. – Потом, если что, в лес пойдем.
В лес идти не пришлось. Она лежала в колючих зарослях за часовней. Дождь склеивал белокурые волосы, наполнял водой широко открытые, блестящие, словно живые еще глаза. Капли стекали по щекам, и казалось, Кильхен плачет. От платья и передника остались одни клочья, которые не могли прикрыть изуродованное страшными ранами тело. Кто-то – или что-то – вырывал целые куски плоти.
– Ее жрали, – прошептал Ганс. – Волк…
Дождь поливал оголенное мясо, осветлял, вымывая кровь из ран длинными розовыми нитями.
– Доченька… – простонали за спиной.
К трупу, шатаясь, шел Одо. Дан оглянулся: вокруг собирались селяне.
– Доченька моя единственная… – выл староста, – утешение мое…
Он упал на колени, пополз по грязи к кустам, раздвинул шипастые ветки голыми руками.
– Доченька… – Рыдая, гладил мокрые волосы, обнимал, баюкал как ребенка. – Кильхен моя… Будь проклят тот, кто это с тобой сделал…
– Оборотень, – шептались крестьяне. – Вервольф в Ребедорфе появился…
– Не надо было волков бить, – строго произнесла какая-то старуха. – Он отомстил за свое племя, вервольф…
Подошел хмурый Волдо, строго спросил:
– Вас зачем в караул поставили? Как недоглядели?
Староста вдруг поднял голову, отыскал взглядом Андреаса, долго смотрел ему в глаза. Потом вскинул дрожащую руку, выкрикнул с ненавистью:
– Вот он, убийца! Я сквозь сон слыхал, как дверь хлопнула! Она к тебе ходила!
– Это правда? – спросил Волдо.
Обычное красноречие отказало Андреасу, и он лишь растерянно кивнул.
– Бей вервольфа! – яростно выкрикнули из толпы.
– Голову ему отрубить!
– Колом сердце проткнуть!
– Сжечь, сжечь надо! Нечисть только огнем изводится! – визжала старуха.
А ведь Ганс был прав, мелькнула мысль. В конце концов с Андреасом случилась беда…
Люди подступили почти вплотную, беря ближних в кольцо. Мокрые от дождя лица кривились ненавистью и страхом. Откуда-то в руках появились колья и топоры:
– Воины Господни? Каты вы, убийцы! Мы вас на защиту звали!
– Назад! – рявкнул Волдо, обнажив меч.
Остальные ближние сделали то же самое. Крестьяне отпрянули.
– Именем Господа, приказываю: расходитесь по домам! Это дело святой инквизиции.
– Своих защищаешь? – прорыдал староста. – А кто защитил мою Кильхен?..
– Если он виноват, будет сожжен, – отрубил Волдо. – А тебя вызовут к инквизиторам для допроса, там все и расскажешь.
Обезумевший от горя Одо снова разразился слезами. По приказу Волдо ближние скрутили Андреасу руки.
– Я не виноват! – выкрикнул тот. – Я ничего ей не сделал! Переспал только, а потом она ушла!
Дан тихо произнес:
– Мне нужно осмотреть тело и место вокруг него.
Волдо удивленно вытаращился на него:
– Зачем? И так ясно, что она мертвая.
И как объяснить ему, что такое осмотр трупа и места преступления? А даже если и втолкуешь, как обосновать такие знания у простого солдата? Дан решил воспользоваться статусом Клинка инквизиции, беззастенчиво соврал:
– Мне был голос. Господь указал, что делать. Здесь есть следы убийцы.
Волдо недоверчиво покосился, но ничего не сказал, лишь молча кивнул. Ближние оттащили плачущего Одо. Дан обошел вокруг кустов, внимательно глядя под ноги. Если какие-то следы и были, их давно уже размыл дождь. Приблизился к Кильхен, склонился над телом.
Он насчитал десять ран – неровных, глубоких, окруженных кровоподтеками. Правая грудь была выдрана полностью, левое плечо разорвано до кости. Вокруг увечий явственно виднелись следы огромных клыков. Ганс был прав: девушку просто сожрали. Какой величины должна быть пасть, какой силы сжатие челюстей, чтобы выкусывать такие куски плоти? Эксперта бы сюда да оборудование лабораторное… Но и без них Дан мог сказать: ни собаке, ни волку такое не под силу. Разве что льву. Но откуда здесь взяться львам?
Кильхен должна была испытывать страшные муки и умирать долго. Но почему она так мало кричала? Потеряла сознание от ужаса и боли? Дан осторожно отодвинул пряди мокрых волос, закрывавшие шею девушки. На коже виднелись темные следы и глубокие царапины. Дан ощупал горло: гортань не раздавлена, да и лицо не побуревшее – причиной смерти была не асфиксия. Убийца лишь слегка придушил Кильхен, отключил ее, чтобы не трепыхалась, а потом жрал. Живую. Пока не истекла кровью.
Его внимание привлек маленький темный комочек, висевший на колючей ветке возле головы жертвы. Дан снял его, потер в пальцах. Это был клок серой шерсти.
Настя
– Они здесь, – испуганно прошептала сестра Мария.
– Кто?
Настя только что пришла из прачечной к трапезе. Стояла перед столом в ожидании аббатисы, с вожделением глядя на кусок хлеба. Шел третий день ее наказания. Руки покрылись волдырями – ожоги от щелока, горло саднило от ядовитых испарений, спина разламывалась, сказывалось хождение с ведрами и многочасовое стояние над чанами. Судя по тому, как болталась монашеская одежина, Настя сбросила не меньше пяти кило. Ни с каким фитнесом не сравнить, ни с какой силовой тренировкой, мрачно размышляла она. Сюда, в прошлое, путевки бы продавать всем любительницам фастфуда и шоколадок.
– Инквизиторы приехали, – едва слышно проговорила сестра Мария. – После трапезы будет допрос.
Вошла мать Анна, и девушка замолчала. Настю новость не очень взволновала, хотя на инквизиторов посмотреть было любопытно. Однако гораздо интереснее сейчас выглядел хлеб – порция была так мала, что даже не притупляла чувства голода, а ведь требовалось еще запасти сухарей – не пускаться же в дорогу без провизии. Она решила отложить побег до окончания своего покаянного поста. Нужно прийти в себя, отдохнуть, отъесться хоть немного.
После трапезы аббатиса объявила:
– Сестры, сейчас по одной вы пойдете во внешний двор. Там, в гостевом доме, ждет брат Яков, следователь святой инквизиции. Он допросит вас о недавних прискорбных случаях. Вы должны говорить правду, как на исповеди. – Мать Анна интонацией подчеркнула слово «правда». – Помните: отвечая инквизиции, вы отвечаете Господу. Все останутся в трапезной, пока не закончится допрос. Первой идет сестра Ортензия.
Широкоплечая монахиня перекрестилась и вышла. Потянулись минуты ожидания. Настю это только обрадовало – не нужно идти в опостылевшую прачечную, можно дать отдых натруженной спине и рукам. Она смотрела на стол, по которому лениво ползла крошечная мушка.
Сестра Ортензия вернулась, чинно уселась на свое место. Настала очередь сестры Ванды, потом сестры Марты, сестры Катарины…
Настя заметила, что все монахини проводили на допросе разное время. Одни возвращались вскоре после ухода, другие задерживались надолго. Наконец вызвали сестру Марию. Когда аббатиса назвала ее имя, губы девушки задрожали, глаза наполнились слезами. Настя встретилась с нею взглядом, едва заметно кивнула, пытаясь подбодрить – с ее точки зрения, подруга была слишком уж трепетной.
Сестры Марии не было очень долго. Вернувшись же в трапезную, она выглядела так, словно побывала не на допросе у инквизитора, а по меньшей мере на ознакомительной экскурсии в преисподней, где ей предложили присесть голым задом на раскаленную сковороду. Сдерживая слезы, девушка уселась за стол, а мать Анна произнесла:
– Сестра Агна, твоя очередь.
В гостевом доме наружного двора было пусто – все постояльцы куда-то делись, наверное, освободили помещение по требованию следователя. Он сидел за столом, разложив перед собой какие-то бумаги – широкоплечий темноволосый человек с орлиным носом. За его спиной стоял амбал-охранник в монашеском одеянии.
Настя много читала о деятельности инквизиции, в том числе о ее манере сжигать женщин за ведовство. Но она не испытывала страха, скорее, любопытство: интересно было сравнить средневековые методы ведения допроса с теми, к которым она привыкла.
– Мир тебе, сестра. – У инквизитора оказался красивый густой баритон. – Садись. – Он дождался, пока Настя устроится на скамье у стола, потом спросил: – Как твое имя?
– Сестра Агна.
Следователь нахмурился, пошуршал бумагами, пробежал взглядом по записям:
– Три дня назад ты проявила непочтительность к аббатисе, отказалась от пострига, вела себя странно и непотребно, дралась, выкрикивала ругательства. Как ты это объяснишь, сестра?
Настя смиренно повторила версию о греховном соблазне и несчастной любви.
– Женщина – сосуд греха. – Инквизитор возвел глаза к потолку, словно призывая Бога в свидетели безобразий, которые ему тут приходится наблюдать. – А скажи, сестра, не бывает ли у тебя ощущения, что тобою кто-то управляет? Что кто-то поселился в твоей голове, заставляет тебя говорить не своим голосом, выкрикивать слова, которые ты произносить не хочешь?
– Нет, брат Яков, такого не бывало.
– Может быть, у тебя случаются видения? Или одолевают смутные желания совершить непотребное?
Настя решительно ответила, что никаких непотребных желаний, кроме желания быть с любимым, она не испытывает, да и то в последнее время подавляет молитвой и постом.
Шпренгер долго сверлил ее испытующим взглядом, потом сказал:
– Все же твоя грубость во время пострига была странной, сестра Агна. Что ж, ступай. Мать Анна просила за тебя.
Положительно, отвратное место, думала Настя, возвращаясь к трапезной. Молитвы, рабский труд, призраки, чокнутые монашки, инквизиторы, призраки какие-то… Она решила не тратить времени на подготовку и сбежать сегодня же. Лучший план – это его отсутствие, лучшая стратегия – спонтанность.
Настя принялась инспектировать память девицы фон Гейкинг. Юная дворяночка не много знала о городе – всю жизнь просидела взаперти за вышиванием. Насте удалось выжать лишь приблизительную картину: ратуша, площадь перед нею, главные улицы города, храм. Что находится на окраине – Одиллия-Агна понятия не имела, зато припомнилась любимая тетушка Гретель.
Старушка приходилась кузиной ее отцу. Жила в большом доме одна, не считая пожилой подслеповатой служанки. Это было нехорошо, что признавали все родственники, но желающих принять у себя тетушку Гретель не находилось – дама обладала на редкость жестким и склочным характером. Да и сама тетушка не раз говорила, что переедет к дражайшим родичам, лишь когда обезножеет и начнет ходить под себя. Разумеется, вся семья надеялась, что старушка умрет прежде, чем такое случится.
Иногда тетушка наезжала в гости к фон Гейкингам, ее появление было разрушительным, как смерч и цунами одновременно. Она бесцеремонно вмешивалась во все разговоры, лезла в дела, раздавала указания и страшно злилась, если не получала в ответ почтительных благодарностей. Никто из родственников не мог поставить скандалистку на место: тетушка Гретель была очень богата, и каждый надеялся стать ее наследником.
Понимая это, старушка беззастенчиво шантажировала семью, каждую неделю сообщая, что перепишет завещание. На самом деле этот документ оставался неизменным вот уже шестнадцать лет: все свое немалое состояние тетушка собиралась оставить Одиллии. Девушка была единственной, кого своенравная старуха любила. Да что там любила – боготворила и обожала.
«Не смей отдавать ее этому уродцу! – вспомнился скрипучий голос тетушки Гретель. – Он по возрасту мне в женихи годится, а не нашему ангелочку!» Когда Одиллия сообщила, что скорее отправится в монастырь, нежели пойдет за постылого, старуха устроила отцу настоящую баталию: топала ногами, била посуду, грозила проклятием и лишением наследства. Не помогло, отец был непреклонен. Тогда тетушка заявила: «Лучше выкину все золото, чем оставлю семье или монастырю!» – И удалилась, предварительно плюнув на порог и сказав, что ноги ее здесь больше не будет.
Вот к ней и надо уходить, решила Настя. Тетушка Гретель не прогонит и не выдаст. Учитывая хулиганский нрав бабки, еще и довольна останется. Вместе они что-нибудь придумают, а там можно будет и Дана с Сенкевичем искать. Старушка не станет держать ее взаперти. До Равенсбурга не так уж далеко, дом тетушки Гретель находится в центре города, припасы не понадобятся.
Настя отстояла службу, вышла из храма, но вместо прачечной отправилась в галерею, затаилась в нише. Наконец увидела пять пожилых монахинь, спешивших к воротам. Они ухаживали за больными в госпитале для нищих и странников. Настя пристроилась в хвост шествия, склонила голову как можно ниже, засеменила следом, надеясь лишь на чудо. Во внешний двор допускались только старухи – очевидно, во избежание плотского греха.
Ей повезло: после очередного случая бесноватости и визита следователя в монастыре царили страх и тревога. Привратница отперла ворота, не стала разглядывать сестер, лишь рассеянно кивнула.
Во внешнем дворе было людно: бродили оборванные нищенки, ожидавшие раздачи хлеба после вечерней трапезы, чинно, взявшись за руки, прогуливались маленькие девочки из монастырской школы. Возле госпиталя сидели больные, кучка женщин собралась у аптеки, где всем страждущим выдавали лекарственные настои. Перед странноприимным домом стояли телеги, груженные бочками с медом, сырами, мешками с пряжей, аккуратно сложенными вышитыми подушками и покрывалами – все местного производства. Вдоль них прохаживался молодой монах. На продажу повезут, поняла Настя. Вот ее шанс выбраться.
Она подошла к телеге с тряпьем, сделала вид, что поправляет свесившийся край покрывала. Улучив момент, когда монах ушел в голову обоза, перебежала дальше, запрыгнула на телегу с пряжей, скрючилась, затаилась между мешками. Теперь оставалось только надеяться, что телеги выведут со двора прежде, чем ее хватятся.
– Запрягай! – послышалось наконец.
По двору застучали конские копыта. Вскоре раздался скрип ворот – обоз тронулся, выкатился с монастырского двора.
Телега подпрыгивала на ухабах так, что Настя пару раз едва не выпала. Выждав время, осторожно подняла голову, огляделась: постылое аббатство скрылось из виду, обоз двигался в сторону Равенсбурга. Настя решила, что лучше плохо ехать, чем хорошо идти, и не стала выпрыгивать на ходу. Обняла колючий мешок, слушая, как скрипят колеса, устало пофыркивают лошади, солидно переговариваются монахи-возницы.
Через некоторое время к этим звукам примешался шум толпы, чьи-то повелительные выкрики, металлический лязг. Телеги остановились – обоз подъехал к городским воротам. Там должна быть стража, вспомнила Настя. Вдруг им вздумается проверить поклажу? Она напряженно ловила обрывки разговора:
– Мир вам, добрые люди, – мягкий голос монаха.
– Проезжай, – грубый, хрипловатый ответ стражника.
Колеса загремели по каменной мостовой, Настя с облегчением выдохнула. Шум толпы становился все громче, движение обоза замедлялось – впереди была ярмарка. Настя выглянула наружу. Ратушная площадь, подсказала память Одиллии. Решив больше не задерживаться, она ловко спрыгнула на мостовую. В толпе, занятой торговлей, никто не обратил внимания на хрупкую монахиню, выскочившую из груды мешков.
Настя поправила сбившийся платок, скорчила постную физиономию и поспешила прочь от обоза. Пробралась через толпу, вышла с площади и зашагала по главной улице.
До тетушки Гретель она добралась уже в сумерках. Остановилась, разглядывая знакомый и одновременно незнакомый дом. Невысокий забор – летом его покрывают вьющиеся розы, осенью на черном камне драгоценно поблескивает иней. Сам дом – высокий, нарядный, с красной черепичной крышей, витражными окнами и расписными ставнями, даже снаружи выглядел уютно. Настя помнила, как радушно ее здесь принимали, как тетушка задаривала ее подарками и закармливала сладостями. Только вот никакой теплоты в душе эти воспоминания не вызывали, как и персона тетушки Гретель. Все это было чужое, и Настя готовилась включить на полную катушку свои актерские способности, чтобы изобразить любящую племянницу.
Взявшись за дверной молоток, она стукнула по воротам – раз, второй, третий. Ждать пришлось долго. Стоять посреди главной улицы, недалеко от родового гнезда фон Гейкингов, было неуютно. Настя колотила в ворота изо всех сил и уже начинала опасаться, что старуха отдала богу душу, когда из-за стены раздался недовольный скрипучий голос:
– Иду уже, иду…
На одной из створок распахнулось решетчатое окошко, в нем показалось остроносое старушечье лицо. Маленькие глазки окинули Настино одеяние, и тетушка Гретель приветливо отчеканила:
– Милостыню не подаю, мед и свечи не покупаю! Поди прочь, серая, пока собак не спустила!
– Это я, тетушка, – пискнула Настя. Голос слезливо дрогнул, даже притворяться не потребовалось.
– Чтоб меня черти драли, Одильхен, милая!
Ворота распахнулись, не по-старчески твердая рука затащила Настю во двор. Никаких собак там не оказалось. Невысокая худенькая старушка в белом чепце и богатом платье с золотой вышивкой крепко обняла девушку:
– Сбежала из своей тюрьмы? Молодец, моя порода! – Она схватила Настю за руку, потянула к дому: – Пойдем, пойдем, деточка, я тебя спрячу.
В большой комнате было тепло.
– Замерзла? Садись к очагу. – Тетушка указала на кресло. – Сейчас отыщу тебе подходящее платье. Одиллия фон Гейкинг не должна ходить в убогих обносках. Тоже придумала, деточка: в монастырь в шестнадцать лет! – Она осуждающе покачала головой. – Вот что я тебе скажу, Одильхен: для начала надо нагрешить, а потом уже каяться и молиться.
Настя кивнула и улыбнулась: уж она-то была абсолютно согласна с этой точкой зрения. Бойкая старушка нравилась ей все больше.
– А где Хильда? – подсказала память Одиллии.
– Отпустила к родным в деревню, – махнула рукой тетушка. – От старой коровы никакой пользы в последнее время, совсем слепа стала, держу из милости.
Она вышла из комнаты и вскоре вернулась, неся на вытянутых руках синее платье из тонкой шерсти. Подол, корсаж и рукава украшала вышивка серебром:
– На-ка, переодевайся, а я пока тебе ужин принесу.
Вскоре Настя, облаченная в новую одежду, уписывала из глубокой тарелки невероятно вкусное жаркое, запивая его вином из высокого кубка. Мясо, приправленное травами, было нежным, чуть сладковатым – просто таяло во рту, первая нормальная еда за время пребывания в Средневековье.
– Нравится, Одильхен? – Тетушка ласково улыбнулась. – Молочный поросенок, сама готовила. А теперь иди спать, ты устала, девочка. Завтра подумаем, что делать дальше. Не волнуйся ни о чем, твоя старая тетушка Гретель все устроит.
Ноги сами понесли по лестнице в знакомую комнату, где Одиллия жила, когда гостила у тетушки. Настя блаженно повалилась на большую кровать с пышными подушками. Не ортопедический матрац, конечно, но мягко и уютно, наконец можно выспаться, как все нормальные люди, до полудня… Нужно раздеться, мелькнула мысль, и тут же растворилась – она крепко уснула.
Разбудил ее вкрадчивый скрип двери. Настя замерла, осторожно глянула из-под ресниц и чуть не подскочила, увидев освещенный слабым огоньком свечи силуэт. Потом тихо выдохнула, вспомнив, где находится: это тетушка Гретель пришла проведать любимую племянницу.
Она хотела было еще раз поблагодарить за гостеприимство, но что-то в поведении старухи настораживало. Настя продолжала наблюдать, делая вид, что спит. Тетушка обошла комнату, приблизилась к кровати и склонилась над девушкой. Настя крепко закрыла глаза, задышала ровно.
– Спи, Одильхен, спи крепко… – едва слышно прошептала тетка. – Завтра ты будешь его невестой, Одильхен…
Бедная девчонка, подумала Настя, все ее замуж пристроить норовят. Ушла в монастырь, чтобы избежать нежеланного брака, а тут у тетки, оказывается, тоже матримониальные планы. Интересно, какого женишка она подобрала для Одиллии?
Старуха прошаркала к двери, Настя ощутила горьковатый едкий запах дыма. Приоткрыв глаза, увидела, что тетушка нагревает над свечой пучок травы:
– Спи, Одильхен…
То ли Насте примерещилось спросонья, то ли дело было в бледном свете свечи, но ей показалось, что на лице тетушки Гретель проступили черные нити, как будто червоточины на сморщенном высохшем яблоке.
Голова закружилась – вероломная бабка явно окуривала комнату каким-то дурманом, чтобы племянница не проснулась. Она подавила кашель, стараясь не вдыхать глубоко. Наконец старуха удалилась. Настя затаила дыхание, вслушиваясь, не повернется ли ключ в двери. Не повернулся. Тетка была уверена, что племянница никуда не денется из ее дома.
Хрен ты угадала, злобно подумала Настя. Пока я в этом теле, никто его иметь не будет. Ну, кроме Данилки, конечно. Если он найдется…
Дурманящий аромат крови – резкий, пряный, ни с чем не сравнимый. Охота была удачной. Первая жертва… Это лишь начало. Скоро пойдет двойная игра: люди будут выслеживать оборотня, а оборотень – людей. Самонадеянные глупцы. Им не поймать вервольфа. Он хитрый, он очень хитрый, он умеет путать следы. Люди всегда будут искать не там…
Правообладателям!
Данное произведение размещено по согласованию с ООО "ЛитРес" (20% исходного текста). Если размещение книги нарушает чьи-либо права, то сообщите об этом.Читателям!
Оплатили, но не знаете что делать дальше?